В связи с текущими трудностями и лишениями (кхм... Откуда ж у меня фраза взялась... Ну таки я отвлёкся) афтар не придумал ничего лучше как уйти в эскорт, а ой, в ВК. Тама создан уже паблик , буду потихоньку туда перетаскивать, то что уже есть здесь, ну и естественно, радовать (хотя не уверен, что данное слово подходит под мою тематику творчества 😅) вас новыми высе... Кхм... Бриллиантами своего труда. Таки не теряйте и не теряйтесь, держим связь, хотяб миндальную
https://vk.ru/club239562981

Мы устали терпеть.
Не один день. Не один месяц. Мы терпим годами.
Мы терпим, пока они убивают наших детей.
Не на передовой — в домах, в школах, в больницах, в подвалах, где прятались семьи.
Они не воюют — они вырезают. Целенаправленно. С холодным расчётом.

Помните Белгород?
Снаряд прилетел в детскую площадку.
Дети играли в песочнице.
Их больше нет.
А те, кто это сделал, до сих пор живы.

Помните Донецк?
Школа. Утром. Первый урок.
Прилетело прямо в класс.
Двадцать детей. Двадцать гробов.
Матери не могли смотреть на тела — лица не было, только кровавая каша.

Помните Макеевку?
Рынок. Бабушка продавала яблоки.
Внучка сидела рядом — пять лет.
Они просто покупали хлеб.
Теперь они — просто числа в сводке.

А помните, как они били по вокзалу в Краматорске?
Когда люди ждали эвакуацию.
Тысячи. Женщины с детьми. Старики.
Они знали, что там гражданские.
И ударили. Намеренно.

И теперь они снова бьют. По Ростову, по Краснодару.
По школам. По больницам. По домам, где спят младенцы.
Они не щадят никого.
Они наслаждаются этим.

Они убивают наших детей, а мы молчим?
Они сжигают наши города, а мы ждём?
Они смеются нам в лицо, а мы прощаем?

Нет. Больше нет.
Мы устали быть терпеливыми.
Мы устали быть гуманными.
Мы устали от дипломатии, которая не работает.

Мы устали слушать, кто сверху.
Кто сидит в кабинетах и блюдёт свои договорённости.
Кто торгуется за наши жизни.
Кто смотрит на убитых детей и говорит: «Мы ведём переговоры».
А о чём можно договариваться, когда у них на совести — наши гробы?

Они хотят мира.
Мы тоже хотим мира.
Но не такого, где наши дети — цена.
Не такого, где наши города — разменная монета.
Не такого, где правда — на бумаге, а кровь — на асфальте.

Наши генералы сидят в штабах и говорят: «Соблюдаем международное право».
Наше право — не дать убивать наших детей.
Наше право — ответить так, чтобы они поняли: каждый удар по нам — это их последний день.
Наше право — не спрашивать разрешения.

Мы хотим жести. Мы хотим крови. Мы хотим, чтобы за каждого убитого ребёнка
сгорел их город.
За каждую разрушенную школу — их столицу.
За каждую слезу матери — их крик, который замолкнет навсегда.

Мы не звери. Мы — отцы, матери, братья, сёстры.
Но когда трогают наших детей — мы становимся теми, кого они боятся.
И мы не остановимся.

Мы будем бить так, чтобы они запомнили:
Россия не прощает.
Россия не забывает.
Россия не торгуется.

Россия — карает.
И кара будет страшной.
Без пощады.
Без оглядки.
Без надежды на их раскаяние.

И когда наши дети спросят: «Почему вы не защитили нас раньше?» —
мы скажем: «Простите. Мы больше не допустим ошибок».

Мы выжжем эту заразу.
Мы уничтожим тех, кто посмел поднять руку на наших.
И тогда наступит мир.
Не тот, что нам навязывают из кабинетов.
А тот, который мы завоюем.
Кровью. Железом. Волей.

Ни шагу назад.
Ни прощения.
Ни возвращаться без победы.

Взяв броник, калаш и каску —
я стал другим человеком.
Не тем, кто боится темноты.
А тем, кто идёт в неё.
С открытыми глазами.

Я не просил эту ношу.
Она сама легла на плечи,
как ржавый груз,
который нельзя сбросить.
Только нести.
Шаг за шагом.
Метр за метром.

Взяв броник, калаш и каску —
я перестал быть собой.
Я стал частью чего-то большего.
Или меньшего?
Просто — функцией.
Винтиком.
Расходным материалом.

Но когда я иду вперёд,
и земля дрожит под ногами,
и небо горит над головой,
я чувствую:
я — не просто функция.
Я — тот, кто держит.
Кто не падает.
Кто идёт, даже когда нечем дышать.

Броник — не защита.
Он — напоминание:
ты можешь умереть.
Калаш — не оружие.
Он — продолжение руки.
Каска — не шлем.
Она — последняя граница между «я» и «меня нет».

Взяв их, я стал тем,
кого боятся.
И тем, кого ненавидят.
И тем, кто не просит пощады.

Но когда я снимаю их ночью,
в блиндаже, при свете коптилки,
я снова становлюсь собой.
Тем, кто боится темноты.
Тем, кто хочет домой.
Тем, кто помнит, как пахнет мамина кухня.

Взяв броник, калаш и каску —
я стал солдатом.
Сняв их — я остаюсь человеком.
И эта разница —
вся война.
Вся жизнь.
Весь я.

Они не видели войны.
У них только списки, рапорта, журналы.
Цифры, квадраты, графы «потери».
Они считают убитых, как мешки с картошкой.
Их не тошнит от запаха горелой плоти.
Им не снится лицо друга, которое разорвало пополам.

Они сидят в кабинетах.
В тёплых креслах.
Пьют кофе.
Перелистывают страницы.
Ставят подписи.
И не замечают,
что каждая подпись —
это чья-то мать,
которая больше не увидит сына.

Они не знают, как хрустит снег под ногами,
когда ты несёшь раненого.
Они не знают, как пахнет кровь,
смешанная с грязью.
Они не знают, как кричат люди,
когда теряют руки и ноги.

У них — только отчёты.
И они пишут:
«Обстановка стабильная».
«Потери незначительные».
«Боевой дух высок».
А мы здесь.
Без рук.
Без ног.
Без духа.
Без надежды.

Они не видели войны.
Они видели только бумагу.
И они не знают,
что бумага не плачет.
А мы плачем.
Каждую ночь.
Каждый раз, когда вспоминаем,
что нас — меньше,
чем цифр в их отчётах.

Они не видели войны.
Но они управляют ею.
И мы идём.
Потому что приказ — есть приказ.
Потому что если не мы — то кто?
А они — они просто подписывают.
И идут домой.
К своим семьям.
К своим тёплым креслам.
К своим журналам.

А мы остаёмся здесь.
В земле.
В памяти.
В их списках.

Но они не увидят.
Они не поймут.
Они не услышат.
У них только бумага.
И они — свободны.
А мы — нет.

Его пир

Он жрал нас, словно семечки;
Будто жвачка, болтались во рту,
Волокнами мяса застревали в зубах,
Мы — грязный налёт его поутру.

Выбор большой — одно ассорти,
Шведский стол накрыли ему.
Каких хочешь бери:
По возрасту, росту и по уму.

Забавно мы бегали во поле.
Он прыгал, хлопал, улыбался,
Слегка печально красовался,
Но одобрительно смеялся.

Ему мы были на завтрак, ужин,
На полдник и на обед.
И все красиво украшались
Печалью, горсточкой из бед.

Но пищей были суховаты,
Местами даже горьковаты.
Ещё там кто-то в панцире лежит,
А кто-то в банке дребезжит.

Кидая специи из страха
И сыпя соль на рану мрака,
Перец горечи бросал,
Маслом слёз нас заправлял.

Все эти прелести запил вином,
Смакуя каждый наш микрон.
Ему хотелось поумнее,
Но те проказно улетели.

Оттого всё и забавно,
Что жаримся в котле отрадно.
Мангалы сварены давно,
Чтоб "птицей" нас не унесло.

Сидел над пиром душ, и вот
Он взирал круговорот:
Пельмени, будто бы в воде, —
Мы дряхло плавали во мгле.

Ему хотелось ещё больше —
Он был голоден и толще.
Накат наш был вполне хорош –
Они бежали, бросаясь в дрожь.

Наруша здесь лесной покой,
Мы расплатились головой.
Но Бог Войны, утеша пузо,
Радостно ушёл наружу.

Остались мы наедине:
Нас мало, мы в броне.
Ковырять нас было ему лень,
Оттого, и на душе теплей.

Но знали мы одно всегда,
Что завтра будет как вчера:
Мы пиршеством набьёмся в брюхо,
Да и земля нам будет пухом.



Рисунок: https://t.me/desastresguerra

Закурю

Закурю сигарету на трупе счастливого прошлого.
Оно не шевелится.
Не вздыхает.
Не просит меня остановиться.
Оно просто лежит —
с открытыми глазами,
в которых застыл тот самый свет,
которого я больше не вижу.
Нигде.
Никогда.

Я стою над ним.
Я помню его лицо.
Оно было моим.
Тёплым.
Живым.
Когда-то.
До того, как я узнал,
как пахнет горелая плоть.
Как хрипят люди,
когда пуля рвёт лёгкие.
Как земля становится красной
и не отмывается.

Я затягиваюсь.
Дым — как молитва.
Как просьба, которую я перестал произносить.
Потому что некому.
Ни на небе.
Ни здесь.
Ни в том прошлом,
которое теперь — просто труп.

Оно не сопротивлялось.
Оно не просило пощады.
Оно просто ушло.
И оставило меня —
здесь, на коленях,
в грязи,
с сигаретой в руке,
и с этим холодом внутри.

Я помню, как оно пахло.
Хлебом.
Дождём.
Твоими волосами.
Теперь — только пеплом.
Только гарью.
Только этой вязкой тишиной,
которая не отпускает.

Закурю сигарету на трупе.
На том, что было до того,
как я научился не верить.
До того, как перестал мечтать.
До того, как война
выжгла всё, кроме привычки
тянуться к свету,
которого больше нет.

Я не прощаюсь.
Я просто курю.
Потому что слова — легче дыма,
а дым — легче правды.
А правда —
в том, что это прошлое —
не счастливое.
Оно просто — было.
И его больше нет.

Я курю.
Пепел падает на труп.
На моё лицо.
На мои руки.
На всё, что я когда-то любил.
И я не смахиваю его.
Потому что пепел —
это единственное,
что у меня осталось.
Пепел и память.
Которая жжёт.
Но не греет.
Никогда.

Они отводят глаза, когда он проходит мимо.
Не потому что он страшный.
Не потому что он чужой.
А потому что он напоминает:
мир, в котором они живут, —
не единственный.

Он идёт по улице в обычной одежде.
Без оружия.
Без брони.
Без войны.
Но они видят его.
И видят то, что за ним.
То, чего они не хотят знать.
То, что они не могут принять.

«Он был там», — шепчут они.
И в этом «там» —
вся боль, которую они не видели,
вся кровь, которую они не проливали,
вся правда, которую они не готовы услышать.

А потом — тише, злее, с отвращением:
«Он же наёмник.
Он не за Родину воевал.
Он за деньги.
Он продался».

И эти слова —
острее пуль.
Он слышит их.
Каждое.
И знает — они неправы.
Он шёл за Родину.
За землю, на которой вырос.
За небо, под которым дышал.
За тех, кто остался там.

А деньги?
Деньги оставались на фронте.
Потому что не было нормального обеспечения.
Потому что всё — за свой счёт.
Броня — за свой счёт.
Лекарства — за свой счёт.
Еда — за свой счёт.
ВСЁ — за свой счёт.

Он не хотел брать деньги.
Он хотел, чтобы государство дало ему
то, что обещало.
Но государство молчало.
И он брал.
Чтобы выжить.
Чтобы вернуться.
Чтобы его дети
никогда не узнали,
как пахнет голод.
Как пахнет война.
Как пахнет предательство
тех, кто должен был защищать.

Но они не знают этого.
И не хотят знать.
Им легче думать,
что он — зверь.
Что он — продался.
Что он — не человек.

И он слышит их голоса.
Злые.
Громкие.
Осуждающие.
«Наёмник».
«Пёс войны».
«Кровь за деньги».

Он не спорит.
Он молчит.
Потому что сказать нечего.
Они не поймут.
Они никогда не поймут,
что можно воевать за Родину
и при этом брать деньги,
потому что иначе —
не выжить.
Не прокормить.
Не вернуться.

Он не пытается объяснить.
Он просто идёт.
Потому что идти —
единственное, что он умеет.
Если остановится —
услышит их.
И себя.
И ту правду,
которая тяжелее любой войны.

Они отводят глаза.
Он идёт дальше.
И между ними —
только тишина.
И страх.
И непонимание.
И злые голоса,
которые не замолкают.
Никогда.

«Он не такой, как мы», — думают они.
И они правы.
Он не такой.
Он — тот, кто видел то,
что они не увидят никогда.
Он — тот, кто выжил.
Но выжил не для них.
А для Родины.
Для семьи.
Для тех, кто ждал его дома.
И это — его правда.
Которая никому не нужна.
Которая делает его наёмником.
В их глазах.
Навсегда.

Он лежит в ладони.
Тяжёлый. Холодный. Один.
Не для врага.
Не для выстрела в толпу.
Для себя.

Я сжимаю его.
Он — не просто металл.
Он — клятва.
Тем, кто не вернулся.
Тем, кто ждёт.
Тем, кто не поймёт,
почему я не пришёл.

В плен не уйду.
Не стану лицом на асфальте,
не буду смотреть в чужие глаза,
прося пощады.
Я видел, как смотрят те,
кто сдался.
В их глазах — пустота.
Я не хочу такой пустоты.

Я не предам.
Ни живых. Ни мёртвых.
Ни тех, кто лежит рядом,
закрыв глаза навсегда.
Я несу их с собой.
Их голоса.
Их имена.
Их последние слова.

Я не выстрелю в спину.
Не убью без причины.
Но если придёт час —
я сделаю это.
Чисто. Быстро.
Без крика.
Без сожалений.

Это не слабость.
Это — выбор.
Свобода уйти,
когда оставаться — нельзя.
Когда честь — дороже.
Когда память — сильнее страха.

Последний патрон —
для меня.
Не для победы.
Не для мести.
Для того, чтобы остаться собой.
Даже в последний миг.

Я не боюсь.
Я готов.
Потому что знаю:
там, за чертой,
меня ждут.
Те, кто не вернулся.
Те, кто уже сделал свой выбор.
И я не подведу их.

Последний патрон —
моя свобода.
Моя правда.
Мой конец.
Или мой новый шаг.
В неизвестность.
Но без страха.
Без предательства.
Без сожалений.

Я готов.
А ты?

Между

Семья счастлива.
Мама выдыхает — я живой.
Бабушка ставит свечи — с благодарностью.
Сестра спит спокойнее — я не на передовой.
Брат молчит.
Он не был там.
Он не знает.

Здесь — штаб.
Беготня.
«Принеси».
«Подай».
«Иди нахуй, не мешай».
Я — мальчик на побегушках.
С бумагами.
С кофе.
С чужими приказами.
С чувством,
что я никто.
Что я пустое место.
Что я — не военный,
а просто придаток к стулу и столу.

Раньше я был там.
В грязи. В дыму.
С автоматом.
С братьями.
С жизнью в руках.

Теперь я здесь.
И у меня есть выбор.
Остаться —
быть рядом с домом.
Слышать мамин голос не по телефону.
Видеть, как растёт брат.
Быть рядом,
когда бабушка ставит чайник.

Или уйти —
на передовую.
К своим.
К тем, кто прикроет спину.
К тем, кто не задаёт вопросов.
К тем, кто знает,
что такое война.

Если останусь —
предам тех, кто прикрывал меня.
Тех, кто не вернулся.
Тех, кто смотрит с фотографий.

Если уйду —
предам тех, кто ждёт.
Кто молится.
Кто боится за меня
больше, чем за себя.

Я превратился в того,
кто не знает,
где его место.
Кто он.
Чей он.
Зачем он.

По ночам они приходят.
Не по рации — во снах.
Их голоса.
Их крики.
Их «я — ноль, приём».
Я слышу их.
Я вижу их.
Я рядом с ними.
Но я не могу помочь.
Я не могу быть с ними.
Я могу только проснуться.
И снова бегать.
Приносить.
Подавать.
Или уйти.



Тишина —
громче любого «зачем?».
Потому что ответа нет.
И я не могу его дать.
Даже если бы хотел.

Я — между.
Между домом и войной.
Между теми, кто воюет,
и теми, кто ждёт.
Между тем, кем я был,
и тем, кем я стал.

Остаться — значит
видеть их во снах каждую ночь.
И знать —
я мог быть там.
Я мог прикрыть.
А я здесь.
Бегаю.
Приношу.
Подаю.

Уйти — значит
смотреть в лица своих
и знать —
я мог быть дома.
Я мог быть с ними.
А я здесь. В окопе. С автоматом.

Я не герой.
Я не предатель.
Я просто — тот,
кто не знает, где его место.

И я бегаю.
По штабу.
С бумагами.
С чужими приказами.
С выбором,
который не могу сделать.
И не сделаю.

Потому что выбор —
это роскошь.
А у меня —
только штаб.
Только дом.
Только война.
Только сны.
Только тишина.
Только голоса.
Которые не замолкают.
Никогда.

Я не останусь.
Я не уйду.
Я просто — есть.
Между.
Без конца.
Без ответа.
Без выбора.
Который я не могу сделать.
И который я не делаю.

Это — моя жизнь.
Моя война.
Мой дом.
Мой путь.
Который ведёт в никуда.
И я иду.
Потому что идти —
единственное, что мне осталось.
Навсегда.

Жить, чтобы умереть. А ты как думал?
Ты думал, это вечный карнавал?
Ты думал, что тебя минует пуля,
Что кто-то за тебя уже отстрадал?
Нет, мальчик. Каждый дышит в ожиданьи
Того, кто встанет молча в головах,
Того, кто не подписывает зданья,
А просто ставит подпись на гробах.

Жить, чтобы умереть — простая формула.
Её не учат в школах, но она
Вшита в подкорку каждому, кто корчится
Под небом, где не будет больше дна.
Ты можешь строить планы на столетья,
Копить, любить, рожать, сжигать мосты,
Но в час, когда закончится всё это,
Ты вспомнишь: все твои мечты — пусты.

Жить, чтобы умереть. А между этим —
Война, любовь, предательство и страх.
Ты можешь быть никем, а можешь — светом,
Что отразится в чьих-нибудь глазах.
Ты можешь умереть на поле боя,
Зарывшись носом в грязь и кровь врага.
А можешь — на диване, с пустотой в обоях,
Где даже смерть не скажет: «До свиданья».

Я выбрал путь, где смерть — не абстракция,
Где каждый день — как минус на счету.
Где я смотрю, как брат мой замертво падает,
И понимаю: следующим могу
Быть я. И это не пугает вовсе.
Пугает — не успеть. Не защитить.
Пугает — что диванный кто-то возьмёт и бросит
Моих детей под ту же смерть. Не смыть
Такой позор ни водкой, ни молитвой,
Ни криком в небо, ни ударом в сталь.
Поэтому я здесь. И эта битва —
Мой выбор. Не судьба. Не вертикаль.

Жить, чтобы умереть. Но перед этим —
Успеть убить как можно больше тех,
Кто к нам пришёл незваным гостем-смертью,
Кто сеет смерть, кто сеет боль и грех.
Я жить хочу не ради жизни самой,
А ради тех, кто за моей спиной.
И если смерть моя наступит завтра —
Пусть знают: я ушёл не в пустоту, а в строй.

Жить, чтобы умереть. А может — чтобы
Оставить след. Не в камне. Не в деньгах.
А в том, что кто-то скажет: «Он был, в общем, хорошим.
Он умер, но он жив в моих шагах».
Вот и вся мудрость. Вот и вся наука.
Вот и ответ на самый древний крик:
Жить, чтобы умереть. Но перед этим — жить.
И жить так, чтоб твоя смерть имела смысл.
А всё иное — пыль. И черновик.

Рождён, чтобы умереть!
Слышите, твари?!
Я не прятался в люльке, не гнулся под сталью!
Мой первый крик был не плачем — а клятвой на крови,
Что я верну этот мир тем, кто достоин любви!

Рождён, чтобы умереть —
Это не жалоба, это вызов!
Это плевок в лицо тем, кто считает дни!
Я не считаю! Я трачу их щедро, как тратят патроны,
Я трачу их так, чтоб враги захлебнулись в крови!

Марена! Зимняя Дева! Костяная Хозяйка!
Ты видишь меня? Я иду!
Я не крадусь, не молю, не торгуюсь за годы —
Я их сам отдаю!
Забирай свои нити, режь мои жилы,
Но сначала — дай мне закончить одно:
Я должен убить их всех.
Всех, кто тронул мой дом.

Рождён, чтобы умереть —
Это не бремя, это свобода!
Мне не страшен конец, мне не нужен покой!
Потому что я знаю: пока моё сердце стучит,
Каждый враг, что ползёт к моим братьям —
Он уже не живой!

Пусть попробуют! Пусть!
Пусть идут хоть ордой, хоть железом, хоть с неба!
Я встречаю их стоя, с улыбкой на рваных губах!
Потому что я — тот, кто уже перешёл этот берег,
Я уже посмотрел в глаза Марене — и в них был не страх,
А восторг!
Потому что Она обещала мне танец,
Танец стали о сталь, танец жизни на грани!
И я буду плясать, пока ноги не станут землёю,
Пока каждый последний вражина не ляжет в кургане!

Рождён, чтобы умереть!
Так пусть моя смерть будет громкой!
Пусть она стоит сотни их жизней, трусливых, гнилых!
Я не просто уйду — я уйду, осветив горизонты,
Я уйду, чтоб остаться в легендах, в балладах, в живых!

Рождён, чтобы умереть — значит, жить без оглядки!
Значит, каждый мой шаг — это шаг в пустоту!
И я делаю этот шаг снова, и снова, и снова,
Потому что я знаю: я именно там, где должен!

Эй, Марена! Готовь свои хоромы!
Я приду не один — я приду с целым войском!
Мы все рождены, чтобы встать у порога,
Улыбнуться тебе — и шагнуть в это пламя!

Рождён, чтобы умереть!
Это наш боевой клич!
Это то, что мы орём, разрывая глотки!
Мы не просим пощады, мы сами — пощада
Для тех, кто не понял: мы рождены, чтоб цвести
Прямо в смерти! В атаке! В последнем ударе!

Рождён, чтобы умереть!
КРОВЬ!
Рождён, чтобы умереть!
ЧЕСТЬ!
Рождён, чтобы умереть —
В БОЙ!

Пошёл он нахуй, этот старый мир,
Где мы с тобой — как два огня на разных крышах,
Где между нами — километры и эфир,
Где я кричу, но ты меня не слышишь.
Я нарисую новый. Слышишь? Сам.
Без войны, без фальши, без разлуки.
Где я тебя никому не отдам,
Где мы с тобой — просто две руки.

Я нарисую новый мир, где мы не одиноки.
Где между нами не пропасть — а тишина,
Где наши тени сплетаются в потоках
Солнца, что встаёт из-за окна.
Где можно просто сесть и говорить
О всём — о важном, о смешном, о странном.
И не бояться, что прервётся нить.
И знать: ты рядом. Не за океаном.

Снова жги мои стихи —
Я напишу десяток новых.
Только дай мне руку. Только не молчи.
Каждая строка — это попытка слова
Объяснить тебе, как я люблю.
Но слова — они как дым, они как ветер.
Они не могут передать зарю,
Что ты зажгла во мне на этом свете.

Я нарисую новый мир. Он будет наш.
Там не будет брони, войны, приказов.
Там будет утро, кофе, карандаш,
Которым мы рисуем наши сказки.
Там будет всё, чего мы лишены
Здесь и сейчас — в бетонной серой клетке.
Там будут наши общие сны.
И мы в них — навсегда. Не на разведке.

Пошёл он нахуй, этот старый мир.
Я выключаю страх. Беру тетрадку.
И рисую новый. Слышишь, командир
Моей души? Я делаю закладку
На ту главу, где встретились с тобой.
На тот момент, где всё должно случиться.
Сжигай стихи. Я завтра буду живой.
И напишу десяток. Чтоб влюбиться.

Мой старый добрый «Утёс» —
Ты помнишь всё: песок, жару и холод,
Как я, мальчишка, только-только врос
В броню, в войну, в приклад твой тяжёлый, молодой и злой.

Ты видел, как я матерился сквозь зубы,
Как руки тряслись после первого боя,
Как я чистил тебя, говорил тебе грубо,
А ты мне в ответ — тишиною стальною.
Ты старше меня, ты прошёл Афганистан,
Чечню, Сирию, ты пропитан войною.
Я — просто пацан. Мне всего двадцать. Я в хлам
Разбил свою юность о бетон передовой.
Но ты не бросаешь. Ты терпишь мой норов,
Мои кулаки, мои крики в подушку.
Ты знаешь: я злой. Я уже не тот, что был дома.
Я — твой расчёт. Ты — мой ритм. Моя пушка.

И когда птички кружат, ты молчишь, но я слышу:
«Ну давай, пацан, покажи, чему я научил».
И я бью. И трассеры рвут тишину, как крышу
Срывает ветром. И враг уже не жилец. Отключился.
Ты не подводишь. Ты старый и верный.
Ты знаешь, что злость — это тоже топливо.
И мы с тобой — молодой, но уже отмеренный,
И старый, но всё ещё огнеспособный, —
Мы работаем. Пара. Утёс и я.
Без позы. Без песен. Без лишней романтики.
Просто железо. Просто парень. Просто семья,
Где отец — это ты, а я — твой наследник в атаке.

Так стой же, Утёс. Не клинь. Не дыми.
Держи горизонт. Мы ещё повоюем.
Я молод. Я зол. Но пока мы одни
На этом рубеже — мы его не минуем.
И если когда-нибудь я упаду,
Не ты в этом будешь виною — а пуля.
Ты просто продолжишь стоять на ветру,
Как памятник тем, кого здесь не вернули.
А пока — заряжай. Я твой номер второй.
Я твой голос, твой глаз, твой последний довод.
Мой старый добрый Утёс.
Молодой.
И уже злой.
Мы — одно.
Доводи.

Возможно

А я останусь живым в твоей памяти —
Не в граните, не в бронзе, не в орденах.
Просто строчкой в истрёпанной тетради,
Просто шёпотом в утренних снах.
Ты забудешь лицо. Ты забудешь голос.
Ты забудешь, как я уходил в рассвет.
Но останется что-то — как тонкий волос,
Что связует тебя со мной. Или нет.

Возможно, я останусь живым
В никому не нужных стихах,
В тех, что пылятся на полках чужих,
В тех, что не греют в руках.
В тех, что не просят награды,
Не лезут в эфир, не кричат.
Они просто рядом. Они как снаряды,
Что уже не взорвутся. Молчат.

Но если ты вдруг их откроешь —
Случайно, бездумно, в тоске, —
Ты, может быть, что-то вспомнишь
О парне с тетрадкой в руке.
О том, как он верил во что-то,
О том, как он шёл до конца.
О том, как его работа
Сжигала дорогие ему сердца.

Я останусь живым. Возможно.
В этих корявых строках.
В рифме, что Богу угодна.
В слове, что пуля не тронет.
Я останусь. Не в бронзе. Не в меди.
Не в учебнике. Не на плакате.
А вот здесь — в этой тусклой тетради,
Где чернила уже выцветают.

И однажды ты спросишь: «Кто ты?»
И ответа не будет в ответ.
Только эхо далёкой работы,
Только старый, забытый куплет.
Только я — никому не известный,
Не поэт. Не герой. Не святой.
Просто парень, что падал в бездну,
Но остался — живой.
Вот такой.

Возможно.

Эй... Кто там живой... Сомкните ряды!
Мы отправимся в путь до первой звезды.
А там — отдохнём. А там — разберёмся.
А там — либо в землю, либо в пепел.

Встань, брат. Встань, кто ещё дышит.
Встань, кто ранен, но держит затвор.
Нас осталось немного — но слышишь?
Нас осталось ровно на хор.
Ровно на песню. Ровно на небо.
Ровно на то, чтобы выстоять тут.
Мы — те, кто был. Те, кто и не был,
Но те, кого наверное помнят. И те, кого наверное ждут.

Эй... Кто там живой... Отзовитесь!
Сомкните ряды — брат брата защитим.
Мы идём не за славой, не за «спасибо».
Мы идём, потому что так хотим.
Мы хотим, чтоб рассвет над нашими встал,
Чтоб дети не знали, как пахнет беда.
Чтоб каждый, кто выжил, кому мы не врали,
Дошёл до конца. И сказал: «Ерунда».

Эй... Кто там живой... Поднимайся.
Кто упал — того подхватим.
Мы идём. Не прощайся.
Мы ещё не всё истратили.
Мы ещё споём над костром в тишине,
Мы ещё увидим, как плачет враг.
Мы ещё вернёмся. К семье. К жене.
К маме. К родне. К тем, кто ждал.

Сомкните ряды. Нас немного, но мы — стена.
Сомкните ряды. Нас могут убить — но не сдвинуть.
Путь наш прост: пережить эту ночь до темна,
Чтобы утром из мрака вынырнуть.
И войти в новый день, что мы сами себе
Нарисуем на пепле и глине.
Эй... Кто там живой... Я здесь. Я в строю.
Мы идём. Мы не сгинем.

Ты вернулся и что дальше?


Ты же ей обещал, что вернёшься живым.
Врал. Глядел ей в глаза — и врал, как последняя тварь.
Ты же знал уже тогда, чем ты станешь — каким?
Знал, что прежний сгорит. Знал, что выйдет на свет эта харя —
Не лицо, а обрубок, слепленный из говна и костей.

Ты вернулся. Живой. Только лучше б ты сдох там, в кювете.
Потому что ты — плевок в лицо всем, кто ждал тебя, верил, ждал вестей.
Ты — ходячий кусок мертвечины, что жрёт, спит и курит, не заметив,
Что ты умер тогда. В том бою. А сюда доползло лишь мясо,
Что умеет лишь лгать, и смотреть в потолок до утра, и не чувствовать пальцев.

Ты моральный урод. Ты калека души. Ты — такая же падаль,
Как те, кого ты потрошил. Ты — не лучше. Ты — хуже. Ты — свой же палач.
Ты смотрел в зеркала и хотел размозжить себе череп об раму,
Потому что оттуда глядел на тебя не солдат — а червяк, сука, плачь.

Ненавидь себя. Ненавидь до дрожи, до рвоты, до воя в подушку.
Ненавидь свои руки, что помнят тепло чужой крови, чужого нутра.
Ненавидь свои мысли, что лезут в постель, где она, и рисуют не душу,
А картины, как ты вырываешь горло врага, а после хохочешь.

Ты ей обещал. А принёс ей не мужа — мешок с тараканами в башке.
Ты ей обещал. А принёс ей урода, что ночью орёт и хватает за горло.
Ты ей обещал. А принёс ей того, кто мечтает сгореть в блиндаже,
Потому что там — честно. А здесь — только стыд и позорно.

Ты не можешь любить. Ты не можешь хотеть. Ты не можешь детей.
Ты боишься, что если родится — он будет такой же, как ты: гнилой изнутри.
Ты боишься, что если обнимешь — сломаешь ей шею во сне,
Потому что забыл, как касаются люди. Ты помнишь лишь сталь и удары.

А теперь — оглянись. Посмотри. Ты для них — пустота.
Ты — расходник. Ты — материал, что списали, как только закончился бой.
Ты — как те пацаны, что вернулись из Чечни, из Афгана — и нахрен не стали нужны.
Их встречали когда-то с цветами, с оркестром, с «герой»,
А потом — в переходы, в подвалы, в стаканы, в петлю.

Ты для них — чужой. Отработанный. Грязный. Не вхожий.
Ты — напоминание о том, что они предпочли бы забыть.
Ты — ходячий укор, что мешает им спать. И, быть может,
Лучше б ты сдох. Чтобы им было проще не ныть.

Ты не нужен. Ни жене. Ни стране. Ни себе. Ни детям, которых не будет.
Ты — бракованный товар с поля боя, что отгрузили назад.
И таких, как ты, — сотни. Тысячи. Целое море, что топит
В алкоголе, в наркотиках, в драках, в больницах, в петлях.

Ты — наследник тех самых, что шли через горы Афгана,
Что ползли через Грозный, что гнили в окопах Чечни.
Их списали. Забыли. Им дали медальку — и хватит, мол, пьяни.
А они выли в небо. Им снились пески и война.
И они умирали — не там. Здесь. В тылу. Где не ждали.

Вот твоя судьба, брат. Смотри. Ты — такой же.
Ты — расходник. Ты — лишний. Ты — мусор эпохи и дрязг.
Ты вернулся живым? Поздравляю. Но лучше б ты сдох там.
Здесь ты — просто никто. И ничто. И ничей. И ни раз.

Ненавидь. Себя. До конца. До последнего вздоха.
Ты — ошибка природы. Ты — шрам на лице человечества. Ты — это то,
Что бывает, когда превращают мальчишку в кровавого бога,
А потом возвращают обратно — и он не встаёт.

Ты ей врал. Ты живой. Но живой — это хуже, чем мёртвый.
Мёртвый — он просто лежит. А ты ходишь. Ты дышишь. Ты здесь.
Ты — моральный урод. Ты — проклятый. Ты — стёртый.
Ты — расходник. Ты — эхо спецоперации. Ты — весь
В этом дерьме, что налипло на душу и не отмывается.
Ты — чужой. Ты — ненужный. Ты — просто строка в формуляре.
Ты — война, что пришла в этот дом и никак не кончается.
Ты — забытый солдат. Навсегда. В вечном феврале.