Пишут, что умер Карло Гинзбург, итальянский историк, один из главных людей, придумавших для нас микроисторию.

К истории СССР он вроде бы прямого отношения не имел. Занимался Средневековьем, ранним Новым временем, ведьмами, инквизицией, народными верованиями, странными следами больших культурных сдвигов в малых человеческих историях. Хотя русская линия в его биографии все же была: отец Гинзбурга, Леоне, родился в Одессе.

И все же для историков советского общества Гинзбург оказался почти своим. Не по предмету, а по способу видеть.
Кажется, любой разговор о советской повседневности рано или поздно упирался в «Сыр и черви». Есть мельник Меноккио, человек вроде бы маленький, незаметный, без места в большой политической истории. Но через него вдруг проступает целый космос XVI века. Если можно увидеть Европу раннего Нового времени через одного мельника, то почему нельзя смотреть на СССР через рабочего или колхозницу?

Да и его работа с протоколами инквизиции легко перекладывается на наши источники, хотя, конечно, с осторожностью. Протоколы ВЧК, ОГПУ, НКВД тоже говорят не только о репрессии. В них можно услышать голоса молчаливого большинства. Историк здесь должен быть не прокурором и не адвокатом, а читателем следов и Гинзбург как раз учил этой внимательности.

Поэтому всем советую прочитать «Сыр и черви». Тем более книгу недавно снова издали по-русски. На итальянском она вышла в 1976 году, ровно полвека назад, но для меня до сих пор остается образцом того, как можно писать историческую книгу.

Еще до этой печальной новости я хотел сделать небольшой семинар к юбилею «Сыра и червей»: поговорить о микроистории, ее российской судьбе и о том, что с ней можно делать дальше. Теперь, видимо, этот разговор станет еще и мемориальным. И, может быть, это правильная форма памяти о Гинзбурге: читать его не как классика на полке, а как человека, который до сих пор учит нас всматриваться в малое, пока через него не начнет проступать большое.

Картина Джона Байема Шоу "Бурская война", 1901 год.

Дождь вымочит, солнышко высушит, буйны ветры голову расчешут: новый цикл издания «Кенотаф»

В русской литературе есть богатая традиция изображений природы. Тут тебе и Пришвин, и Паустовский, и Тургенев, и Бианки, и, конечно, Сергей Аксаков. Нелюбимое русскоязычными школьниками литературное царство: ну вот сколько вы написали диктантов о том, как где-то в листве запел соловей, снег превратился в ручейки воды, а тетерев распушил свой хвост и затоковал? Думаю, что немало. И как-то за этим журчанием воды и щебетом птиц полностью терялся смысл описанной картины.

Но с годами я стал ценить загадочность природы и магию ее изображения. Прежде всего визуального. Знаете, как с хрестоматийным примером — «Корабельная роща» Шишкина, на которой мы видим не просто сосновый лес; на самом деле перед нами не просто деревья, а отложенное до поры государственное строительство. Сосновые корабельные рощи высаживались с долгим прицелом — чтобы через 15–20 лет их срубили и использовали на строительстве кораблей. Мы видим здесь не лес. Деревья еще стоят, но в них уже как будто спят будущие мачты, корабли, маршруты, торговля, война.

Столь же классический пример — «Владимирка» Левитана: перед нами тут не просто какая-то проселочная дорога, а тот тракт, по которому прошла не одна тысяча каторжников, отправляемых из Москвы в Сибирь. «Стог сена» Констебла — это идиллический портрет «старой доброй Англии», какой, может быть, она не была никогда, но память о которой осталась для будущих поколений именно в этом виде. «Охотник в лесу» Давида Каспара Фридриха — это рефлексия о национальном немецком духе во времена Наполеоновских войн, «Вид Харлема с полями для отбеливания полотна» Якоба ван Рёйсдала — гимн промышленности и труду. Словом, когда за деревьями действительно видишь лес — и даже целые вселенные.

Мне давно хотелось попробовать написать на русском эссе в благородном, но малопопулярном на русском языке жанре nature writing (или weather writing) и взглянуть на российскую историю через призму погоды. И так, в беседах с моим дорогим другом и учителем Сергеем Простаковым, у меня сложилась идея нового небольшого цикла, который с сегодняшнего дня будет выходить на «Кенотафе». Он называется «Времена года» и в нем я буду смотреть на сезоны года, предшествовавшие каким-то поворотным точкам в российской истории XX века.

Что думали люди о погоде, в месяцы перед тем, как начинался новый поворот в судьбе страны? Как заснеженные улицы Петрограда вели горожан по дороге к чему-то неизведанному? Как проложить мост из сырых окопов к мировой революции? А от первых весенних деньков — к гибели целого поколения молодых людей?

Все это станет предметом рассмотрения и изучения в цикле, который начинается сегодня. Выглядываем за окно — и начинаем.

#сенников #времена_года_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Империя замерзает

Можно ли увидеть перелом в ходе истории если пристально наблюдать за погодой? Как снежные зимы и весенняя капель могут повлиять на судьбу общества? А засушливое лето и туманная осень — на ход войны? В новом цикле «Времена года» резидент издания «Кенотаф» Егор Сенников посмотрит на природу и погоду с новой стороны — взяв один из сезонов перед роковыми событиями в российской истории XX века, он попробует увидеть как природа и погода становились определяющим фактором момента. В первом тексте цикла — роковая зима 1916–1917 годов: убийцы рыщут по ночному Петрограду в поисках подходящей проруби, люди замерзают в очередях за хлебом, на фронте не стихает артиллерийская канонада, а ясными ночами все смотрят на луну.

Про ту зиму не скажешь, что воздух был прямо-таки наэлектризован предощущением скорых перемен. Не было этого; зима, в общем-то, как зима — с крещенскими морозами и февральскими метелями. Но при этом остро ощущаешь, что той зимой погода не была просто поводом для смол-тока; природа постоянно вмешивалась в ход жизни, в повседневность. И давала поводы задуматься: а покорилась ли природа человеку по-настоящему? Или это все была фикция, мираж мирного времени?

I

Окопы полны воды. День серый, сырой; в такие дни хорошо бы сидеть дома, пить чай, смотреть в окошко — и вздыхать, немного растягивая гласные: «Да, дела». Но вместо этого — заполненные трупами окопы, мертвые лошади вдоль фронтовых дорог, затянутое облаками небо, земля, изрытая взрывами артиллерийских снарядов.

Так заканчивается осень на фронте в 1916 году.

Военный врач Василий Кравков замечает в дневнике, что германские войска от непогоды зависят меньше, чем русские; немцы словно не обращают внимания на распутицу и плохие дороги. Впрочем, есть и другие мнения: в плохую погоду не летают немецкие аэропланы и не атакуют химическим оружием. «Каиново дыхание» замерло — а значит, можно жить, хоть и в окопах.

Во фронтовых дневниках острее, чем в тыловых, городских записках, чувствуется, что природа — это не просто фон, а воздух войны; то, от чего зависит не просто ход наступления или организация обороны, а само выживание. Санитарные повозки не едут, не добираются до фронта и грузы со снарядами и едой; лошади не справляются с разбитыми осенними дорогами. Фронт — не столько штыки, сколько сено, сухари, снаряды, эвакуация, топливо. Все это — в острейшем дефиците; на нем греют руки интенданты и штабные офицеры. «Всюду обман, обман, обман»; «наверх говорят, что меры приняты», а на деле перекладывают ответственность на солдат и младших офицеров.

Хлеба нет. Приходится вскрывать неприкосновенные запасы сухарей, понимая, что вряд ли их пополнишь в ближайшее время. А что делать?

Пока в Думе Милюков задает вопрос «Глупость или измена?», на замершем фронте многим становится ясно, что, может быть, имеют место и то, и другое сразу, — но легче им от этого не становится.



Позиционная война — а фронт той зимой почти и не движется — это не тот случай, когда все решают кураж, смекалка и тактические навыки командиров. Нет, здесь все решает предсказуемость снабжения, способность преодолевать транспортные трудности, наличие топлива и снарядов. Умение всего фронта и тыла превратиться в единый военный механизм, работающий — ну пусть не как швейцарские часы, но хотя бы как часы настольные, которые надо время от времени заводить, но в целом с задачей хода они справляются и сами.

Трудно.

Продолжение текста читайте здесь.

#сенников #времена_года_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Книга нашего ДОРОГОГО БРАТА Егора Сенникова "Очерки России XX века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался" — в лонг-листе премии "Просветитель".

Между прочим, весной разыгрывали её для вас (и может ещё разыграем).

Также конечно — привет нашим Свидетелям из издания Individuum.