Когда в зеркале — троцкист
На праздниках прочитал монографию историка Олега Лейбовича «Охота на красного директора» — удивительно мрачное, но захватывающее чтение.
Казалось бы, сюжет не потрясает новизной: середина 1930-х годов, Пермь, жесткое сражение между главой авиамоторного завода № 19 Иосифом Побережским и первым секретарем Пермского горкома партии Александром Голышевым.
В ситуации, где все ищут троцкистов и разоблачают двурушников возникает неизбежный конфликт и поиск притаившегося предателя; на эту роль назначен Побережский — который до того, как стать коммунистом, был членом еврейской левой партии «Поалей Цион», а в начале 1920-х некоторое время поддерживал левую оппозицию.
В левом углу ринга — Иосиф Израилевич Побережский, уроженец Елизаветграда, участник Гражданской (его помотало от Одессы, Харькова и Киева до Хорезма и Бала-Ишема) и авиаинженер. Он ездил в США перенимать опыт по строительству авиамоторов — и, собственно, Пермский авиамоторный был выстроен по лицензии американской компании «Кертисс-Райт» (авиадвигатель М-25 был лицензионной копией мотора «Циклон)». Он жесткий руководитель «американского» типа, строящий в Перми завод, выполняющий план и имеющий патронов в советском руководстве.
В правом углу ринга — Александр Яковлевич Голышев, выпускник Киевского коммерческого училища и студент Юридического факультета университета. Он ушёл в революцию и Гражданскую — и прошел путь одесского подполья и политработы РККА до управления просвещением в Донбассе и Сибири, где занимался ликбезом и созданием новой школы в масштабе края. К концу 1920-х это уже был аппаратчик культурного фронта союзного уровня: возглавлял общество друзей советского кино, руководил УПИ.
Пермь в сводках НКВД и протоколах парткома выглядит местом, где очень трудно жить. Здесь грязные улицы и нехватка жилья (закрывают последний ресторан и синагогу, чтобы разместить людей), здесь днем отключают электричество везде, кроме предприятий — и рабочие идут на завод пешком. Здесь иногда по несколько дней нет хлеба (в протоколе партийного заседания зачеркивают слова про хлеб и пишут «временные перебои со снабжением»).
И вот здесь снуют доносчики и соглядатаи. У Побережского и правда в прошлом были неправильные политические выступления, а на заводе среди инженеров немало и «бывших», и «троцкистов» — но завод очень важен для военной промышленности, поэтому у Побережского большая свобода действий. Но есть и те, кого это бесит — будь то кадровик-особист с фамилией Морзо-Морозов, или чекист Леопольд Лосос (обстоятельный мужчина — в 1937 году подготовил все для начала массовых арестов в Прикамье и за неделю до начала операции застрелился).
Нет нужды пересказывать все перипетии партийных сражений. Важнее атмосфера — все ищут троцкистов, смутно представляя себе кто они такие. Ясно одно — враги. Они могут быть везде. Они как сологубовская недотыкомка — мелькают, мерцают, хихикают из-за угла и тут же сыплют стекло в станки.
Сначала атака идет на Побережского, его теснят со всех сторон и разоблачают как троцкиста на партийных заседаниях. Но Побережский не так прост, у него есть связи в Москве — и вот в Пермь приходит директива лично от Сталина: у директора «есть грешки по троцкистской части», но мы ему в ЦК доверяем, а завод нам очень нужен, руководит он хорошо — создайте ему благоприятную атмосферу.
Казалось бы — «броня». Побережский идет в атаку — и теперь уже Голышева он разоблачает как троцкиста. И вроде бы все идет хорошо: снимают и расстреливают начальника Свердловского обкома, арестовывают затем и Голышева и многих его замов. Расстреливают. Равно как и многих доносчиков на Побережского.
Что, спасся Побережский? Вовсе нет. Пусть троцкистами оказались его враги и противники, но и сам он под подозрением остался. Да, Москве он важен, а вот в Перми местные чекисты размышляют, что и в ЦК могут ошибаться, да и вообще «история рассудит». Побережского арестовывают — и летом 1938 года расстреливают.
Троцкисты, везде троцкисты. Завод едва не встает — изъята документация, арестованы люди. Везде суматоха, все кипит — и даже бумага от Сталина не спасает.
На праздниках прочитал монографию историка Олега Лейбовича «Охота на красного директора» — удивительно мрачное, но захватывающее чтение.
Казалось бы, сюжет не потрясает новизной: середина 1930-х годов, Пермь, жесткое сражение между главой авиамоторного завода № 19 Иосифом Побережским и первым секретарем Пермского горкома партии Александром Голышевым.
В ситуации, где все ищут троцкистов и разоблачают двурушников возникает неизбежный конфликт и поиск притаившегося предателя; на эту роль назначен Побережский — который до того, как стать коммунистом, был членом еврейской левой партии «Поалей Цион», а в начале 1920-х некоторое время поддерживал левую оппозицию.
В левом углу ринга — Иосиф Израилевич Побережский, уроженец Елизаветграда, участник Гражданской (его помотало от Одессы, Харькова и Киева до Хорезма и Бала-Ишема) и авиаинженер. Он ездил в США перенимать опыт по строительству авиамоторов — и, собственно, Пермский авиамоторный был выстроен по лицензии американской компании «Кертисс-Райт» (авиадвигатель М-25 был лицензионной копией мотора «Циклон)». Он жесткий руководитель «американского» типа, строящий в Перми завод, выполняющий план и имеющий патронов в советском руководстве.
В правом углу ринга — Александр Яковлевич Голышев, выпускник Киевского коммерческого училища и студент Юридического факультета университета. Он ушёл в революцию и Гражданскую — и прошел путь одесского подполья и политработы РККА до управления просвещением в Донбассе и Сибири, где занимался ликбезом и созданием новой школы в масштабе края. К концу 1920-х это уже был аппаратчик культурного фронта союзного уровня: возглавлял общество друзей советского кино, руководил УПИ.
Пермь в сводках НКВД и протоколах парткома выглядит местом, где очень трудно жить. Здесь грязные улицы и нехватка жилья (закрывают последний ресторан и синагогу, чтобы разместить людей), здесь днем отключают электричество везде, кроме предприятий — и рабочие идут на завод пешком. Здесь иногда по несколько дней нет хлеба (в протоколе партийного заседания зачеркивают слова про хлеб и пишут «временные перебои со снабжением»).
И вот здесь снуют доносчики и соглядатаи. У Побережского и правда в прошлом были неправильные политические выступления, а на заводе среди инженеров немало и «бывших», и «троцкистов» — но завод очень важен для военной промышленности, поэтому у Побережского большая свобода действий. Но есть и те, кого это бесит — будь то кадровик-особист с фамилией Морзо-Морозов, или чекист Леопольд Лосос (обстоятельный мужчина — в 1937 году подготовил все для начала массовых арестов в Прикамье и за неделю до начала операции застрелился).
Нет нужды пересказывать все перипетии партийных сражений. Важнее атмосфера — все ищут троцкистов, смутно представляя себе кто они такие. Ясно одно — враги. Они могут быть везде. Они как сологубовская недотыкомка — мелькают, мерцают, хихикают из-за угла и тут же сыплют стекло в станки.
Сначала атака идет на Побережского, его теснят со всех сторон и разоблачают как троцкиста на партийных заседаниях. Но Побережский не так прост, у него есть связи в Москве — и вот в Пермь приходит директива лично от Сталина: у директора «есть грешки по троцкистской части», но мы ему в ЦК доверяем, а завод нам очень нужен, руководит он хорошо — создайте ему благоприятную атмосферу.
Казалось бы — «броня». Побережский идет в атаку — и теперь уже Голышева он разоблачает как троцкиста. И вроде бы все идет хорошо: снимают и расстреливают начальника Свердловского обкома, арестовывают затем и Голышева и многих его замов. Расстреливают. Равно как и многих доносчиков на Побережского.
Что, спасся Побережский? Вовсе нет. Пусть троцкистами оказались его враги и противники, но и сам он под подозрением остался. Да, Москве он важен, а вот в Перми местные чекисты размышляют, что и в ЦК могут ошибаться, да и вообще «история рассудит». Побережского арестовывают — и летом 1938 года расстреливают.
Троцкисты, везде троцкисты. Завод едва не встает — изъята документация, арестованы люди. Везде суматоха, все кипит — и даже бумага от Сталина не спасает.
🔥14🤯13❤8😢1🕊1
Forwarded from Правила жизни
Год назад не стало режиссера и художника Дэвида Линча. Лесные пожары в Калифорнии подступили к Лос-Анджелесу, дым от них сделал небо черным. Семья режиссера решила перевезти Линча, страдавшего эмфиземой легких, из его дома к дочери. Этого переезда его здоровье уже не выдержало.
В материале кинокритик и сооснователь исторического проекта «Кенотаф» Егор Сенников осмысляет, что произошло за этот год в мире, оставшемся без режиссера, умевшего говорить о тьме, не теряя из виду свет.
В материале кинокритик и сооснователь исторического проекта «Кенотаф» Егор Сенников осмысляет, что произошло за этот год в мире, оставшемся без режиссера, умевшего говорить о тьме, не теряя из виду свет.
❤18🔥6😢4🕊4👏1
Forwarded from Кенотаф
Забытые книги исчезнувшего мира
На страницах издания «Кенотаф» мы устремляем свой взор и в настоящее, и в прошлое. И делаем это с одинаковой дотошностью, пытаясь увидеть в символах и знаках — истину, а в шуме перелистываемых страниц расслышать ход времени. В этот раз мы добрались до шкафа в котором стоят запылившиеся книги — всеми забытые, никому не нужные, но скрывающие под обложкой целые миры.
Сегодня Егор Сенников, участник издания «Кенотаф» начинает новый небольшой цикл «Невозвращенные имена», посвященный книгам, которые были страшно популярны в России 1920-х годов, но с тех пор были основательно забыты — и сейчас кажутся странными артефактами исчезнувшего времени.
А когда-то их читали — и с ними боролись. Высмеивали на страницах печати — и переписывали цитаты себе в тетрадки. Обсуждали на собраниях — и переиздавали вновь и вновь.
Двадцатые годы прошлого века — странное, миражное время. Переходный период от огня ко льду, от войны внешней к войне внутренней; эпоха, когда миражи прошлого еще не до конца выветрились из реальности. Когда легко было себя представить римлянином, осматривающим развалины Вечного города. Здесь в термах разместилась какая-то таверна; тут ради металла расковыряли старый водопровод, а вон там в храме теперь нечто вроде общежития. Но город сохранил еще свои очертания — и есть те, кто помнят его в славе и блеске. А впереди маячит совсем иное время, которое еще не соткалось из тумана.
При мысли о массовой советской литературе 1920-х годов первыми на ум приходят имена Есенина, Маяковского, Пастернака, Катаева, Каверина. Пильняка, наконец. И все это справедливо — но были не только они. Существовали авторы, которые сегодня могут казаться сколь угодно вторичными и неинтересными, но тогда они были одними из самых читаемых. В этом цикле о них и поговорим — и о том, что видно в их текстах сейчас, спустя столетие.
Начинаем. И постарайтесь не чихать — пыли будет много.
P.S. Поклонники цикла про Илью Эренбурга — не беспокойтесь. Новая глава о жизни Ильи Григорьевича ждет вас уже через неделю.
#сенников #невозвращённые_имена
На страницах издания «Кенотаф» мы устремляем свой взор и в настоящее, и в прошлое. И делаем это с одинаковой дотошностью, пытаясь увидеть в символах и знаках — истину, а в шуме перелистываемых страниц расслышать ход времени. В этот раз мы добрались до шкафа в котором стоят запылившиеся книги — всеми забытые, никому не нужные, но скрывающие под обложкой целые миры.
Сегодня Егор Сенников, участник издания «Кенотаф» начинает новый небольшой цикл «Невозвращенные имена», посвященный книгам, которые были страшно популярны в России 1920-х годов, но с тех пор были основательно забыты — и сейчас кажутся странными артефактами исчезнувшего времени.
А когда-то их читали — и с ними боролись. Высмеивали на страницах печати — и переписывали цитаты себе в тетрадки. Обсуждали на собраниях — и переиздавали вновь и вновь.
Двадцатые годы прошлого века — странное, миражное время. Переходный период от огня ко льду, от войны внешней к войне внутренней; эпоха, когда миражи прошлого еще не до конца выветрились из реальности. Когда легко было себя представить римлянином, осматривающим развалины Вечного города. Здесь в термах разместилась какая-то таверна; тут ради металла расковыряли старый водопровод, а вон там в храме теперь нечто вроде общежития. Но город сохранил еще свои очертания — и есть те, кто помнят его в славе и блеске. А впереди маячит совсем иное время, которое еще не соткалось из тумана.
При мысли о массовой советской литературе 1920-х годов первыми на ум приходят имена Есенина, Маяковского, Пастернака, Катаева, Каверина. Пильняка, наконец. И все это справедливо — но были не только они. Существовали авторы, которые сегодня могут казаться сколь угодно вторичными и неинтересными, но тогда они были одними из самых читаемых. В этом цикле о них и поговорим — и о том, что видно в их текстах сейчас, спустя столетие.
Начинаем. И постарайтесь не чихать — пыли будет много.
P.S. Поклонники цикла про Илью Эренбурга — не беспокойтесь. Новая глава о жизни Ильи Григорьевича ждет вас уже через неделю.
#сенников #невозвращённые_имена
❤3🔥1
Forwarded from Кенотаф
«Без черемухи» Пантелеймона Романова: потеря невинности в красной Москве
В 1928 году в Ленинграде вышел в печать памфлет-манифест «Быт против меня». Коллектив авторов высмеивал нэповскую нормализацию жизни в советской России, издевался над мещанством и людьми, которые пытались жить «как раньше». Авторов бесят красивые люстры и модные шляпки, губная помада и уроки чарльстона, погоня за лейблами «Made in England» и желание ходить в накрахмаленном воротничке. Бесит изобилие — символом которого им видится фигура молотобойца, сделанная из молочного шоколада и выставляющаяся на витрине магазина.
И, конечно, их раздражает популярная литература:
«Войдите, купите книжку.
Все равно, кого: Романова, Малашкина, кого-либо другого из ч и т а е м ы х авторов.
Купите книжку некоего безликого Ромашкина, которого читают, ругают за мещанство и еще раз читают.
Чуткости, чуткости к женской душе, требует автор, и сантиментальные барышни в красных платочках всхлипывают и чувствуют».
Пантелеймона Романова авторы комсомольского манифеста обвиняют в страшном грехе — в переносе тем дореволюционной сентиментальной массовой литературы в советский быт: помещика заменим на инженера, а «тургеневскую барышню» на комсомолку. Фу!
Особую их ярость вызывает рассказ «Без черемухи» — самое известное произведение Романова.
Весь этот рассказ 1926 года мог бы быть твиттерским тредом; в каком-то смысле он им и является — текст написан как письмо, написанное девушкой своей подруге на утро после первого в жизни секса. Она сетует на то, что в советской Москве дела обстоят не очень хорошо: вокруг много грязи, неустроенности, бардака. А, главное, грубости — девушки во всем хотят быть похожими на парней, много курят, матерятся и коротко стригутся. А молодые люди пользуются этим и проповедуют секс без обязательств и любви — грубый, механический, почти животный.
Но сердцу не прикажешь: девушка влюбляется в своего сокурсника. Зовет его на свидание. Они ходят по Москве. Столица полна обжимающимися молодыми людьми, которые ничего не стесняются. Душа же нашей героини хочет красивого: она умоляет парня купить ей букетик черемухи, но тот лишь усмехается. Приходится покупать самой.
Но надежда умирает последней; героиня верит, что парня можно изменить. Она идет к нему в грязную комнату общежития и ложится с ним в чужую потную постель. А потом парень спешно собирает вещи девушки — и выводит ее из дома через черный ход. Она идет домой по Москве, сжимая в руке что-то металлическое — на секунду ее пронзает мысль, что парень всучил ей деньги, но, на самом деле это ее шпильки.
И лишь веточка черемухи на груди напоминает о потере невинности.
«Без черемухи» вызвал бурный интерес — ну как же, критика нравов комсомольской молодежи. В «Без черемухи» была поднята одна из острейших тем 1920-х годов, потом начисто зацензурированная — как можно строить отношения полов в новой России? Допустим ли секс без любви? А как должны себя вести комсомольцы?
Очень наивно написанный рассказ приоткрывает завесу тайны над миром 1920-х годов. В одном углу люди «нового мира», энергичные комсомольцы, которые с презрением смотрят на все условности мира «старого», а в другом — общество, мечтающее о мещанском спокойном быте, пресловутых семи слониках на подзеркальнике и спокойных сексуальных отношениях. Голосом этого общества в какой-то момент стал Пантелеймон Романов — писатель невеликий, но умевший уловить массовые настроения. Черемуха здесь — вовсе не мещанство, а просьба о языке нежности. Новый мир же предлагает только грубую телесность.
В 1920-е спор о любви еще был частным делом — грязным, смешным, живым. В 1930-е частного не осталось: государство признало эксперименты с половыми отношениями ненужными. Как, впрочем, и книги потомственного дворянина Романова — их перестали переиздавать, чтобы лишний раз не вспоминать о прошлых спорах.
Переиздадут Романова уже лишь в 1980-х годах — когда даже память о былой невинности советского общества и ее потере улетучится как с белых яблонь дым.
#сенников #невозвращённые_имена
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
В 1928 году в Ленинграде вышел в печать памфлет-манифест «Быт против меня». Коллектив авторов высмеивал нэповскую нормализацию жизни в советской России, издевался над мещанством и людьми, которые пытались жить «как раньше». Авторов бесят красивые люстры и модные шляпки, губная помада и уроки чарльстона, погоня за лейблами «Made in England» и желание ходить в накрахмаленном воротничке. Бесит изобилие — символом которого им видится фигура молотобойца, сделанная из молочного шоколада и выставляющаяся на витрине магазина.
И, конечно, их раздражает популярная литература:
«Войдите, купите книжку.
Все равно, кого: Романова, Малашкина, кого-либо другого из ч и т а е м ы х авторов.
Купите книжку некоего безликого Ромашкина, которого читают, ругают за мещанство и еще раз читают.
Чуткости, чуткости к женской душе, требует автор, и сантиментальные барышни в красных платочках всхлипывают и чувствуют».
Пантелеймона Романова авторы комсомольского манифеста обвиняют в страшном грехе — в переносе тем дореволюционной сентиментальной массовой литературы в советский быт: помещика заменим на инженера, а «тургеневскую барышню» на комсомолку. Фу!
Особую их ярость вызывает рассказ «Без черемухи» — самое известное произведение Романова.
Весь этот рассказ 1926 года мог бы быть твиттерским тредом; в каком-то смысле он им и является — текст написан как письмо, написанное девушкой своей подруге на утро после первого в жизни секса. Она сетует на то, что в советской Москве дела обстоят не очень хорошо: вокруг много грязи, неустроенности, бардака. А, главное, грубости — девушки во всем хотят быть похожими на парней, много курят, матерятся и коротко стригутся. А молодые люди пользуются этим и проповедуют секс без обязательств и любви — грубый, механический, почти животный.
Но сердцу не прикажешь: девушка влюбляется в своего сокурсника. Зовет его на свидание. Они ходят по Москве. Столица полна обжимающимися молодыми людьми, которые ничего не стесняются. Душа же нашей героини хочет красивого: она умоляет парня купить ей букетик черемухи, но тот лишь усмехается. Приходится покупать самой.
Но надежда умирает последней; героиня верит, что парня можно изменить. Она идет к нему в грязную комнату общежития и ложится с ним в чужую потную постель. А потом парень спешно собирает вещи девушки — и выводит ее из дома через черный ход. Она идет домой по Москве, сжимая в руке что-то металлическое — на секунду ее пронзает мысль, что парень всучил ей деньги, но, на самом деле это ее шпильки.
И лишь веточка черемухи на груди напоминает о потере невинности.
«Без черемухи» вызвал бурный интерес — ну как же, критика нравов комсомольской молодежи. В «Без черемухи» была поднята одна из острейших тем 1920-х годов, потом начисто зацензурированная — как можно строить отношения полов в новой России? Допустим ли секс без любви? А как должны себя вести комсомольцы?
Очень наивно написанный рассказ приоткрывает завесу тайны над миром 1920-х годов. В одном углу люди «нового мира», энергичные комсомольцы, которые с презрением смотрят на все условности мира «старого», а в другом — общество, мечтающее о мещанском спокойном быте, пресловутых семи слониках на подзеркальнике и спокойных сексуальных отношениях. Голосом этого общества в какой-то момент стал Пантелеймон Романов — писатель невеликий, но умевший уловить массовые настроения. Черемуха здесь — вовсе не мещанство, а просьба о языке нежности. Новый мир же предлагает только грубую телесность.
В 1920-е спор о любви еще был частным делом — грязным, смешным, живым. В 1930-е частного не осталось: государство признало эксперименты с половыми отношениями ненужными. Как, впрочем, и книги потомственного дворянина Романова — их перестали переиздавать, чтобы лишний раз не вспоминать о прошлых спорах.
Переиздадут Романова уже лишь в 1980-х годах — когда даже память о былой невинности советского общества и ее потере улетучится как с белых яблонь дым.
#сенников #невозвращённые_имена
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤11🔥11👏2
В проекте «Кенотафа» «Живые и мертвые», который мы делаем вместе с «Правилами жизни» — новая глава, в которой мы рассказываем о Ханне Арендт и Алексее Цветкове. Чтение на субботний день!
Арендт — великий реалист и гуманист; весь ее взгляд на мир, в общем-то, построен на том, что она предлагать смотреть на реальность как на данность, не считая правильным поиск и противопоставление ей некоего идеала. Она верит в людей — для нее весь мир представляет собой взаимосвязи между отдельными людьми; она верит в консенсус как основу власти; она презирает насилие как метод, потому что оно как раз рвет ткань реальности, уничтожает тонкие нити, что идут от человека к человеку. И она никогда не забывала этот свой взгляд подчеркнуть.
В межвоенном Берлине не боялась критиковать коммунистов. На судебном процессе над Эйхманом отметила, что перед ней оказался не монстр, а скучный бюрократ, унылый счетовод, ставший проводником в жизнь экстраординарного зла, а еще заявила о своем скептическом отношении к Израилю как мононациональному государству. В бунтующие 1960-е критиковала тех, кто призывал к насилию как способу построения нового мира. А в 1970-е отметила, что и либеральное западное общество легко может породить в себе тоталитаризм, если увлечется политическим пиаром вместо правды и фактов. Каждый раз она оказывалась под прицелом — и каждый раз реальность и правда были ей важнее условных «лайков» от общества или от конкретных знакомых.
www.pravilamag.ru
Семидесятые: живые и мертвые. Ханна Арендт и Алексей Цветков
Нескончаемая сага «Семидесятые: живые и мертвые» Сергея Простакова и Егора Сенникова, участников издания «Кенотаф», продолжается на страницах «Правил жизни». В каждом этюде цикла — два человека, один из которых родился, а другой умер в конкретный год полвека…
🔥4👏4❤3
Forwarded from moloko plus
Осталась неделя до окончания краудфандинга на новую книгу серии schemata — Петр Рябов «Три лекции о Михаиле Бакунине: личность, творчество и наследие». Благодаря вашей помощи нам удалось собрать 156 200 рублей — это 78% от заявленной цели.
Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма, кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Его книга содержит отредактированную расшифровку авторских лекций о Михаиле Бакунине.
Закрывая эту книгу, вы будете понимать:
▪️ Как одна личность может влиять на ход истории.
▪️ Почему Бакунина панически боялись правительства всей Европы.
▪️ Почему идеи Бакунина о власти и свободе звучат сегодня актуальнее, чем когда-либо.
▪️ Как образ вечного бунтаря продолжает вдохновлять художников и активистов по всему миру.
Чтобы выпустить книгу в срок, нам осталось собрать 43 800 рублей. Краудфандинг продлится до 21 января. Помогите нам — поддержите проект.
Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма, кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Его книга содержит отредактированную расшифровку авторских лекций о Михаиле Бакунине.
Закрывая эту книгу, вы будете понимать:
▪️ Как одна личность может влиять на ход истории.
▪️ Почему Бакунина панически боялись правительства всей Европы.
▪️ Почему идеи Бакунина о власти и свободе звучат сегодня актуальнее, чем когда-либо.
▪️ Как образ вечного бунтаря продолжает вдохновлять художников и активистов по всему миру.
Чтобы выпустить книгу в срок, нам осталось собрать 43 800 рублей. Краудфандинг продлится до 21 января. Помогите нам — поддержите проект.
❤7
О «добровольных» подарках, обидах властителей и охоте за искусством
Сильные и самоуверенные правители, мечтающие о том, чтобы добыть для себя что-то желанное, не всегда добиваются успеха. Но если они настойчивы, уперты, упрямы и готовы пригрозить силой, то им, чаще всего, сопутствует фортуна.
Осенью 1526 года Альбрехт Дюрер подарил городскому совету родного Нюрнберга две деревянных доски — на них были изображены четыре апостола: Иоанн, Петр, Марк и Павел. В историю картина вошла под названием «Четыре апостола».
Сперва Дюрер планировал поместить в центр триптиха Деву Марию, на левой створке изобразить святого Иакова, а справа — апостола Филиппа. Но нюрнбергские жители перешли в лютеранство, а в 1525 году городской совет официально порвал с Римской церковью. Первоначальный заказ, воспевавший деву Марию, оказался неактуален. Дюрер превратил Филиппа в Павла и добавил вторую фигуру — Марка; в качестве новой парной части была выполнена доска с Иоанном и Петром. Городской совет принял дар и пообещал его хранить у себя вечно.
Внизу доски Дюрер, перешедший в лютеранство, оставил важную для него надпись в протестантском духе:
Но картина вот уже 400 лет хранится в Мюнхене; ее можно увидеть в коллекции Старой Пинакотеки. Как так вышло?
Вот тут-то и вступает в дело могущественный правитель — Максимилиан I, герцог Баварский.
Он стал во главе Баварии в 24 года, после того как его отец отрекся от престола. Максимилиан правил Баварией с 1597 года по 1651 год, увеличил ее территорию, влияние, наладил финансовое положение, раздал долги и накопил денег, построил немало больниц и построил регулярную армию.
Вместе с тем он был человеком тяжелым и властным: фанатичный католик, он стремился изгнать из Баварии всех некатоликов, лично принимал участие в допросах женщин, подозреваемых в колдовстве, запретил в деревне танцы, ввел смертную казнь за второе прелюбодеяние и требовал, чтобы крестьяне и крестьянки не спали в одном помещении, если они не являются супругами.
А еще — был огромным поклонником искусства, стремившимся увеличить свою коллекцию.
Дюрер уже был одним из брендов Нюрнберга. С конца XVI века считалось, что в каждой серьезной коллекций должны быть работы Дюрера. Еще в конце XVI века некоторые картины сумел приобрести для себя император Рудольф II — в случае отказа он угрожал городу политическими неприятностями. Но «Четырех апостолов» ему получить не удалось, городские власти сопротивлялись.
Но от Максимилиана Баварского отбиться было сложнее — судьба баварского Нюрнберга могла круто измениться из-за его недовольства.
В 1627 году он начал переговоры с городским советом Нюрнберга о приобретении «Четырех апостолов». К этому моменту уже почти 10 лет тянулась война, которая позднее войдет в историю как Тридцатилетняя; Максимилиан был одним из ее главных акторов: глава Католической лиги, он расширил свою власть и влияние.
Нюрнберг постоянно просил его освободить город от постоев и расходов на снабжение войск, предлагал значительные суммы денег, а, затем, и произведения искусства. Максимилиану предлагали другие работы Дюрера, но он захотел «Четырех апостолов». И добавил, что сочтет отказ «особо высоким неуважением». Город был в сложном положении — и потому имел слабые карты в борьбе за знаменитые панели.
Пришлось согласиться с требованиями. Cначала на городском совете обсуждался план тайно заменить оригиналы копией с искусственными кракелюрами — «обычный народ» этого, мол, не заметит. Затею отвергли, но отправили Максимилиану и оригинал, и копии, надеясь, что он выберет копии — ведь на них не было неугодной католическому герцогу надписи в протестантском духе.
Городской совет просчитался. Максимилиан приказал отпилить надписи и отправил их с копиями обратно в Нюрнберг.
И был собой очень доволен.
Сильные и самоуверенные правители, мечтающие о том, чтобы добыть для себя что-то желанное, не всегда добиваются успеха. Но если они настойчивы, уперты, упрямы и готовы пригрозить силой, то им, чаще всего, сопутствует фортуна.
Осенью 1526 года Альбрехт Дюрер подарил городскому совету родного Нюрнберга две деревянных доски — на них были изображены четыре апостола: Иоанн, Петр, Марк и Павел. В историю картина вошла под названием «Четыре апостола».
Сперва Дюрер планировал поместить в центр триптиха Деву Марию, на левой створке изобразить святого Иакова, а справа — апостола Филиппа. Но нюрнбергские жители перешли в лютеранство, а в 1525 году городской совет официально порвал с Римской церковью. Первоначальный заказ, воспевавший деву Марию, оказался неактуален. Дюрер превратил Филиппа в Павла и добавил вторую фигуру — Марка; в качестве новой парной части была выполнена доска с Иоанном и Петром. Городской совет принял дар и пообещал его хранить у себя вечно.
Внизу доски Дюрер, перешедший в лютеранство, оставил важную для него надпись в протестантском духе:
«Все мирские правители в эти опасные времена, пусть справедливо следят за тем, чтобы не принимать человеческого заблуждения вместо слова Божьего. Ибо Бог не желает, чтобы к Его слову что-то прибавляли или от него что-то отнимали. Посему слушайте этих четырёх превосходных мужей — Петра, Иоанна, Павла и Марка — их предостережение».
Но картина вот уже 400 лет хранится в Мюнхене; ее можно увидеть в коллекции Старой Пинакотеки. Как так вышло?
Вот тут-то и вступает в дело могущественный правитель — Максимилиан I, герцог Баварский.
Он стал во главе Баварии в 24 года, после того как его отец отрекся от престола. Максимилиан правил Баварией с 1597 года по 1651 год, увеличил ее территорию, влияние, наладил финансовое положение, раздал долги и накопил денег, построил немало больниц и построил регулярную армию.
Вместе с тем он был человеком тяжелым и властным: фанатичный католик, он стремился изгнать из Баварии всех некатоликов, лично принимал участие в допросах женщин, подозреваемых в колдовстве, запретил в деревне танцы, ввел смертную казнь за второе прелюбодеяние и требовал, чтобы крестьяне и крестьянки не спали в одном помещении, если они не являются супругами.
А еще — был огромным поклонником искусства, стремившимся увеличить свою коллекцию.
Дюрер уже был одним из брендов Нюрнберга. С конца XVI века считалось, что в каждой серьезной коллекций должны быть работы Дюрера. Еще в конце XVI века некоторые картины сумел приобрести для себя император Рудольф II — в случае отказа он угрожал городу политическими неприятностями. Но «Четырех апостолов» ему получить не удалось, городские власти сопротивлялись.
Но от Максимилиана Баварского отбиться было сложнее — судьба баварского Нюрнберга могла круто измениться из-за его недовольства.
В 1627 году он начал переговоры с городским советом Нюрнберга о приобретении «Четырех апостолов». К этому моменту уже почти 10 лет тянулась война, которая позднее войдет в историю как Тридцатилетняя; Максимилиан был одним из ее главных акторов: глава Католической лиги, он расширил свою власть и влияние.
Нюрнберг постоянно просил его освободить город от постоев и расходов на снабжение войск, предлагал значительные суммы денег, а, затем, и произведения искусства. Максимилиану предлагали другие работы Дюрера, но он захотел «Четырех апостолов». И добавил, что сочтет отказ «особо высоким неуважением». Город был в сложном положении — и потому имел слабые карты в борьбе за знаменитые панели.
Пришлось согласиться с требованиями. Cначала на городском совете обсуждался план тайно заменить оригиналы копией с искусственными кракелюрами — «обычный народ» этого, мол, не заметит. Затею отвергли, но отправили Максимилиану и оригинал, и копии, надеясь, что он выберет копии — ведь на них не было неугодной католическому герцогу надписи в протестантском духе.
Городской совет просчитался. Максимилиан приказал отпилить надписи и отправил их с копиями обратно в Нюрнберг.
И был собой очень доволен.
❤14😢7👏4🔥1
Сегодня 80 лет со дня рождения Дэвида Линча. Не верится, что его с нами нет уже год, что нет человека, с самой невероятной шевелюрой — и с самыми прекрасными снами в мире. И в такой день хочу посоветовать вам прочитать (или перечитать) мои тексты-рекапы третьего сезона великого произведения Линча, публиковавшиеся в 2017 году на сайте журнала «Сеанс»
«Твин Пикс», 8 серия: Индивидуальное сознательное
Тут Линч ушел в отрыв, сделав, наверное, самый необычный эпизод телесериала в истории телевидения — «Gotta light?» («Огонька не найдется?»). Отказавшись что бы то ни было рассказывать, он предпочел показывать: в этом сюрреальном действе есть и смысл, и связь со всем остальным сериалом, но при этом оно может восприниматься как вполне самостоятельное произведение искусства, не требующее никакой предварительной подготовки.
«Твин Пикс», 9 серия: Реальность, данная в сновидениях
У нас в руках лишь фрагмент правды, и для того, чтобы найти тех, у кого есть дополнительная информация, придется приложить немало усилий. Это верно не только для «Твин Пикса», но и, вообще, для жизни.
«Твин Пикс», 10 серия: Этюд в бархатных тонах
«Я мечтаю о том, чтобы попасть в место где все началось, в ту звездную ночь, где все началось». Об этом мечтаем и мы — но что же будет, если не будет звезд и останется только тьма?
«Твин Пикс», 11 серия: Сны, пироги и воронки
Линч обладает невероятным талантом писать кадры словно в технике сфумато: не только совы не то, чем кажутся, но даже самые заурядные кадры леса, придорожного кафе или ночного светофора, словно светятся скрытым в дымке внутренним злом, угрозой и опасностью.
«Твин Пикс», 12 серия: Не разговаривайте с незнакомцами по телефону
Дайан вводит координаты, увиденные ею на трупе библиотекарши Рут. Конечно, они ведут в Твин Пикс.
В Америке Линча все пути ведут именно туда.
«Твин Пикс», 13 серия: Песня слышится и не слышится
Линч обожает эти игры. Ему нравится давать зрителям почувствовать, будто они держат все под контролем. Потому что на самом деле все под контролем у режиссера. В любой момент он может просто перевернуть стол и начать играть по совсем другим правилам.
«Твин Пикс», 14 серия: Снятся ли великанам парижские кофейни?
Беллуччи произносит сакраментальную заглавную фразу о снах: We are like the dreamer who dreams and then lives in the dream. But who is the dreamer?
«Твин Пикс», 15 серия: Бульвар Твин Пикс, или Лифт на второй этаж
Дэвид Боуи, конечно, не вернулся — но Джеффрис на месте: хоть он и принял форму пара, выходящего из некого сюрреалистического чайника.
«Твин Пикс», 16 серия: Без стука, без звука
И пока мы несемся к развязке по Внутренней Империи, проезжая мимо Малхолланд Драйва, в баре Roadhouse для нас поет Эдвард Луис Северсон III, более известный миру как Эдди Веддер, лидер Pearl Jam.
Твин Пикс, где я не буду никогда
Тайны, тайны, тайны, выхода из которых нет, а любая попытка их раскрыть оказывается смехотворной. Купер теряет себя — он даже не знает, где он и какой на дворе год. Исхода нет.
«Твин Пикс», 8 серия: Индивидуальное сознательное
Тут Линч ушел в отрыв, сделав, наверное, самый необычный эпизод телесериала в истории телевидения — «Gotta light?» («Огонька не найдется?»). Отказавшись что бы то ни было рассказывать, он предпочел показывать: в этом сюрреальном действе есть и смысл, и связь со всем остальным сериалом, но при этом оно может восприниматься как вполне самостоятельное произведение искусства, не требующее никакой предварительной подготовки.
«Твин Пикс», 9 серия: Реальность, данная в сновидениях
У нас в руках лишь фрагмент правды, и для того, чтобы найти тех, у кого есть дополнительная информация, придется приложить немало усилий. Это верно не только для «Твин Пикса», но и, вообще, для жизни.
«Твин Пикс», 10 серия: Этюд в бархатных тонах
«Я мечтаю о том, чтобы попасть в место где все началось, в ту звездную ночь, где все началось». Об этом мечтаем и мы — но что же будет, если не будет звезд и останется только тьма?
«Твин Пикс», 11 серия: Сны, пироги и воронки
Линч обладает невероятным талантом писать кадры словно в технике сфумато: не только совы не то, чем кажутся, но даже самые заурядные кадры леса, придорожного кафе или ночного светофора, словно светятся скрытым в дымке внутренним злом, угрозой и опасностью.
«Твин Пикс», 12 серия: Не разговаривайте с незнакомцами по телефону
Дайан вводит координаты, увиденные ею на трупе библиотекарши Рут. Конечно, они ведут в Твин Пикс.
В Америке Линча все пути ведут именно туда.
«Твин Пикс», 13 серия: Песня слышится и не слышится
Линч обожает эти игры. Ему нравится давать зрителям почувствовать, будто они держат все под контролем. Потому что на самом деле все под контролем у режиссера. В любой момент он может просто перевернуть стол и начать играть по совсем другим правилам.
«Твин Пикс», 14 серия: Снятся ли великанам парижские кофейни?
Беллуччи произносит сакраментальную заглавную фразу о снах: We are like the dreamer who dreams and then lives in the dream. But who is the dreamer?
«Твин Пикс», 15 серия: Бульвар Твин Пикс, или Лифт на второй этаж
Дэвид Боуи, конечно, не вернулся — но Джеффрис на месте: хоть он и принял форму пара, выходящего из некого сюрреалистического чайника.
«Твин Пикс», 16 серия: Без стука, без звука
И пока мы несемся к развязке по Внутренней Империи, проезжая мимо Малхолланд Драйва, в баре Roadhouse для нас поет Эдвард Луис Северсон III, более известный миру как Эдди Веддер, лидер Pearl Jam.
Твин Пикс, где я не буду никогда
Тайны, тайны, тайны, выхода из которых нет, а любая попытка их раскрыть оказывается смехотворной. Купер теряет себя — он даже не знает, где он и какой на дворе год. Исхода нет.
Журнал «Сеанс»
«Твин Пикс», 8 серия: Индивидуальное сознательное
Если представить себе ситуацию, в которой человеку нужно за час объяснить, кто такой Дэвид Линч и какое кино он снимает, сложно найти что-то лучше, чем восьмая серия нового «Твин Пикса». Это сверхконцентрированный и дистиллированный Дэвид Линч, не в меру…
❤12🔥6👏1
Forwarded from Сапрыкин - ст.
Сегодня 80 лет Дэвиду Линчу, и вы наверняка уже об этом знаете. Профильные каналы с раннего утра полны фотографиями, признаниями и сердечками, даже Никол Пашинян по такому поводу поднимает в рилзах a cup of a damn good coffee (впрочем, каналы пребывают в этом режиме уже несколько дней, поскольку юбилею предшествовала годовщина смерти). Казалось бы, все слова по поводу нашего героя давно уже сказаны, а все фотографии запощены, и все же, и все же: «Твин Пикс», как первую любовь, России сердце не забудет. Особенно третий сезон. И в частности «Малхолланд Драйв». И уж, конечно, «Шоссе в никуда». Да что уж там: не так много на свете авторов, чьи образы в таком количестве и настолько плотно отпечатались на нашей коллективной сетчатке: Лора в целлофановом мешке, карлик в Черном вигваме, желтая дорожная разметка под песню Боуи, чье-то ухо в траве. Ну и восьмая серия третьего сезона — кто не был, тот будет, кто был, не забудет.
Отметим и мы юбилей, не хуже Пашиняна — новым документальным аудиосериалом под названием «РУССКИЙ ВИГВАМ». Четыре серии и четыре главы о приключениях Линча в России. Автор и ведущий Даулет Жанайдаров (я тоже где-то приложил руку). В первом выпуске: Эрнст дублирует Линча в эфире из Канн, Дмитрий Нагиев играет агента Купера, нелегальная белорусская артель дописывает «Твин Пикс», а «Инструкция по выживанию» сочиняет про него песню. Также в программе: Андрей Могучий, Вячеслав Курицын, Мария Кувшинова, Станислав Ф.Ростоцкий, и многие, и многое. И это только первый эпизод! Остальные будут выходить по одному в неделю, все это можно слушать и читать на Яндекс Книгах, аудио вы без труда найдете также на основных подкаст платформах (их список — ниже по ссылке). Отдельное спасибо за феноменальный рисерч Александру Морсину, автору канала «Между Rolling Stones и Достоевским». А за обновлениями проще всего следить вот в этом канале: @kp_fantasy
Отметим и мы юбилей, не хуже Пашиняна — новым документальным аудиосериалом под названием «РУССКИЙ ВИГВАМ». Четыре серии и четыре главы о приключениях Линча в России. Автор и ведущий Даулет Жанайдаров (я тоже где-то приложил руку). В первом выпуске: Эрнст дублирует Линча в эфире из Канн, Дмитрий Нагиев играет агента Купера, нелегальная белорусская артель дописывает «Твин Пикс», а «Инструкция по выживанию» сочиняет про него песню. Также в программе: Андрей Могучий, Вячеслав Курицын, Мария Кувшинова, Станислав Ф.Ростоцкий, и многие, и многое. И это только первый эпизод! Остальные будут выходить по одному в неделю, все это можно слушать и читать на Яндекс Книгах, аудио вы без труда найдете также на основных подкаст платформах (их список — ниже по ссылке). Отдельное спасибо за феноменальный рисерч Александру Морсину, автору канала «Между Rolling Stones и Достоевским». А за обновлениями проще всего следить вот в этом канале: @kp_fantasy
❤13😢1
Поговорим о России в 1837 году — уже в субботу на стриме
Уже в эту субботу, 24 января, в 21:00 по Мск пройдет новый эфир на моем ютуб-канале. В новом стриме моим гостем станет историк Пол Верт, профессор истории Университета Невады, специалист по российской истории, автор книги «1837 год. Скрытая трансформация России» - в конце прошлого года она вышла на русском языке в издательстве НЛО (а на английском вышла 5 лет назад). Мы поговорим о том, почему именно год, который начался со смерти Пушкина, а закончился пожаром Зимнего дворца, оказался переломным для истории Российской империи - и чем он был так важен. Поговорим о рождении провинциальной прессы и русской оперы, о реформах и лаборатории модернизации, о Николае I и изобретении современности. Обсудим методы исторических исследований и поговорим о новой книге Пола Верта, которая рассказывает о том, как Россия расширялась территориально.
И, конечно, ответим на вопросы зрителей стрима!
И подписывайтесь на мой канал, если еще не сделали этого — медленно, но уверенно ползем к тысяче подписчиков (но путь до нее не близок). Уникальный шанс стать одним из первопроходцев!
Уже в эту субботу, 24 января, в 21:00 по Мск пройдет новый эфир на моем ютуб-канале. В новом стриме моим гостем станет историк Пол Верт, профессор истории Университета Невады, специалист по российской истории, автор книги «1837 год. Скрытая трансформация России» - в конце прошлого года она вышла на русском языке в издательстве НЛО (а на английском вышла 5 лет назад). Мы поговорим о том, почему именно год, который начался со смерти Пушкина, а закончился пожаром Зимнего дворца, оказался переломным для истории Российской империи - и чем он был так важен. Поговорим о рождении провинциальной прессы и русской оперы, о реформах и лаборатории модернизации, о Николае I и изобретении современности. Обсудим методы исторических исследований и поговорим о новой книге Пола Верта, которая рассказывает о том, как Россия расширялась территориально.
И, конечно, ответим на вопросы зрителей стрима!
И подписывайтесь на мой канал, если еще не сделали этого — медленно, но уверенно ползем к тысяче подписчиков (но путь до нее не близок). Уникальный шанс стать одним из первопроходцев!
YouTube
РОССИЯ В 1837 году // Гостевой стрим с историком Полом Вертом
Меня зовут Егор Сенников, всю жизнь я пытаюсь понять этот мир до конца, но пока с этим все не так просто как хотелось бы.
В новом стриме моим гостем станет историк Пол Верт, профессор истории Университета Невады, специалист по российской истории, автор книги…
В новом стриме моим гостем станет историк Пол Верт, профессор истории Университета Невады, специалист по российской истории, автор книги…
❤5👏4🔥2
Марти Маузер полон хуцпы. На его щербатом лице почти всегда написана абсолютная уверенность; перед нами наглый уличный пацан, который заболтает кого угодно, навешает лапши — и потом смоется, спустившись с дома по водопроводной трубе. Марти целится высоко: он собирается стать чемпионом мира по настольному теннису. Окружающие относятся к этой затее с усмешкой, но сам он готов ради неё на что угодно. На дворе 1950-е, препятствия возникают одно за другим — и каждое кажется непреодолимым. Марти всё равно лезет вперёд, с упрямством ледокола, ещё не понимая, что главная битва у него идёт совсем в другом месте.
Марти — в исполнении Тимоти Шаламе — главный герой нового фильма Джошуа Сафди. Половина дуэта братьев Сафди; с недавнего времени они приняли решение идти порознь, поэтому к новому фильму Бенни Сафди отношения не имеет — и, кажется, что слава Богу.
Перед нами невероятно живое кино: в его венах пульсирует горячая кровь вперемешку с адреналином. Пульс такой, будто у фильма тахикардия — и лечить её режиссёр не собирается.
Сафди в самом начале показывает, что он мог бы снять кино про 1950-е в узнаваемой стилистике времени, но делать этого он категорически не хочет. Первый раз мы встречаем Марти в скучном обувном магазине, где идет бойкая и технологичная торговля обувью. Оверсайзные белые рубашки, широкие штаны, рентгеновский аппарат перед примеркой — все это здесь есть, но от этой тоски Марти хочется повеситься. Он сбегает в подсобку, где занимается сексом со своей подружкой — и за кадром начинает играть «Forever Young» Alphaville. Намеренный анахронизм взламывает правила игры.
Hoping for the best but expecting the worst
Are you gonna drop the bomb or not?
Бомбу сбрасывает сам режиссёр. То, что начинается после этой сцены, иначе как tour de force не назовёшь. Сафди распирает от идей, жанров, ходов — и он выплёскивает их без паузы, будто боится не успеть. Проводник этой бешеной энергии — Шаламе, который здесь, кажется, сыграл лучшую роль в карьере.
У Марти тысяча планов, но все вращаются вокруг одной цели — выиграть чемпионат. При этом перед нами вовсе не спортивная драма (хотя формально описание фильма будто обещает именно её). Это кино о жизни — не о том, как её правильно жить, а о её материи, о живом веществе. Шаламе носится по сюжету так, будто сам превращается в мячик для пинг-понга: наглостью, хитростью, жесткостью он сносит удары судьбы — и не падает.
Мир вокруг него полон призраков прошлого. У старшего коллеги из теннисной среды (его играет Геза Рёриг, мрачная сила «Сына Саула») на запястье татуировка с номером: он прошёл Освенцим и однажды сделал нечто невозможное, чтобы помочь выжить соседям по бараку. Маузер шутит с журналистами, что само его существование и спортивные триумфы — символ поражения Гитлера. Его японского соперника, оглохшего после бомбардировок Токио, на родине провожают как героя: он должен победить американца в первом большом соревновании, куда Японию допускают после войны. А владелец фирмы, производящей ручки, мечтает покорить рынок той самой Японии, в войне с которой погиб его сын. Эти призраки восстают — и всё равно оказываются бессильны перед ходом жизни и истории, который переламывает сопротивление и не ждёт ничьего согласия. Вперед, вперед, вперед!
Everybody's got to learn sometime
Everybody's got to learn sometime
Марти — в исполнении Тимоти Шаламе — главный герой нового фильма Джошуа Сафди. Половина дуэта братьев Сафди; с недавнего времени они приняли решение идти порознь, поэтому к новому фильму Бенни Сафди отношения не имеет — и, кажется, что слава Богу.
Перед нами невероятно живое кино: в его венах пульсирует горячая кровь вперемешку с адреналином. Пульс такой, будто у фильма тахикардия — и лечить её режиссёр не собирается.
Сафди в самом начале показывает, что он мог бы снять кино про 1950-е в узнаваемой стилистике времени, но делать этого он категорически не хочет. Первый раз мы встречаем Марти в скучном обувном магазине, где идет бойкая и технологичная торговля обувью. Оверсайзные белые рубашки, широкие штаны, рентгеновский аппарат перед примеркой — все это здесь есть, но от этой тоски Марти хочется повеситься. Он сбегает в подсобку, где занимается сексом со своей подружкой — и за кадром начинает играть «Forever Young» Alphaville. Намеренный анахронизм взламывает правила игры.
Hoping for the best but expecting the worst
Are you gonna drop the bomb or not?
Бомбу сбрасывает сам режиссёр. То, что начинается после этой сцены, иначе как tour de force не назовёшь. Сафди распирает от идей, жанров, ходов — и он выплёскивает их без паузы, будто боится не успеть. Проводник этой бешеной энергии — Шаламе, который здесь, кажется, сыграл лучшую роль в карьере.
У Марти тысяча планов, но все вращаются вокруг одной цели — выиграть чемпионат. При этом перед нами вовсе не спортивная драма (хотя формально описание фильма будто обещает именно её). Это кино о жизни — не о том, как её правильно жить, а о её материи, о живом веществе. Шаламе носится по сюжету так, будто сам превращается в мячик для пинг-понга: наглостью, хитростью, жесткостью он сносит удары судьбы — и не падает.
Мир вокруг него полон призраков прошлого. У старшего коллеги из теннисной среды (его играет Геза Рёриг, мрачная сила «Сына Саула») на запястье татуировка с номером: он прошёл Освенцим и однажды сделал нечто невозможное, чтобы помочь выжить соседям по бараку. Маузер шутит с журналистами, что само его существование и спортивные триумфы — символ поражения Гитлера. Его японского соперника, оглохшего после бомбардировок Токио, на родине провожают как героя: он должен победить американца в первом большом соревновании, куда Японию допускают после войны. А владелец фирмы, производящей ручки, мечтает покорить рынок той самой Японии, в войне с которой погиб его сын. Эти призраки восстают — и всё равно оказываются бессильны перед ходом жизни и истории, который переламывает сопротивление и не ждёт ничьего согласия. Вперед, вперед, вперед!
Everybody's got to learn sometime
Everybody's got to learn sometime
❤8👏4🔥1