Альманах "Москва", изданный в Берлине в 1926 году (такой сборник размышлений, воспоминаний, исторических наблюдений о старой Москве, ее прошлом, ее типажах, ее былом) — подарил нам немало крутейших иллюстраций, показывающих типы уличной Москвы прошлого
❤16🔥10👏5🕊3
Давно хотел сменить название канала — и вот наконец решился; с этим именем мы прожили блестящие годы, но давно было пора его перерасти. Начинаем новую эру!
❤50👏15🕊10🔥5😢4
Forwarded from Порез бумагой
❤3👌2🔥1
Когда в зеркале — троцкист
На праздниках прочитал монографию историка Олега Лейбовича «Охота на красного директора» — удивительно мрачное, но захватывающее чтение.
Казалось бы, сюжет не потрясает новизной: середина 1930-х годов, Пермь, жесткое сражение между главой авиамоторного завода № 19 Иосифом Побережским и первым секретарем Пермского горкома партии Александром Голышевым.
В ситуации, где все ищут троцкистов и разоблачают двурушников возникает неизбежный конфликт и поиск притаившегося предателя; на эту роль назначен Побережский — который до того, как стать коммунистом, был членом еврейской левой партии «Поалей Цион», а в начале 1920-х некоторое время поддерживал левую оппозицию.
В левом углу ринга — Иосиф Израилевич Побережский, уроженец Елизаветграда, участник Гражданской (его помотало от Одессы, Харькова и Киева до Хорезма и Бала-Ишема) и авиаинженер. Он ездил в США перенимать опыт по строительству авиамоторов — и, собственно, Пермский авиамоторный был выстроен по лицензии американской компании «Кертисс-Райт» (авиадвигатель М-25 был лицензионной копией мотора «Циклон)». Он жесткий руководитель «американского» типа, строящий в Перми завод, выполняющий план и имеющий патронов в советском руководстве.
В правом углу ринга — Александр Яковлевич Голышев, выпускник Киевского коммерческого училища и студент Юридического факультета университета. Он ушёл в революцию и Гражданскую — и прошел путь одесского подполья и политработы РККА до управления просвещением в Донбассе и Сибири, где занимался ликбезом и созданием новой школы в масштабе края. К концу 1920-х это уже был аппаратчик культурного фронта союзного уровня: возглавлял общество друзей советского кино, руководил УПИ.
Пермь в сводках НКВД и протоколах парткома выглядит местом, где очень трудно жить. Здесь грязные улицы и нехватка жилья (закрывают последний ресторан и синагогу, чтобы разместить людей), здесь днем отключают электричество везде, кроме предприятий — и рабочие идут на завод пешком. Здесь иногда по несколько дней нет хлеба (в протоколе партийного заседания зачеркивают слова про хлеб и пишут «временные перебои со снабжением»).
И вот здесь снуют доносчики и соглядатаи. У Побережского и правда в прошлом были неправильные политические выступления, а на заводе среди инженеров немало и «бывших», и «троцкистов» — но завод очень важен для военной промышленности, поэтому у Побережского большая свобода действий. Но есть и те, кого это бесит — будь то кадровик-особист с фамилией Морзо-Морозов, или чекист Леопольд Лосос (обстоятельный мужчина — в 1937 году подготовил все для начала массовых арестов в Прикамье и за неделю до начала операции застрелился).
Нет нужды пересказывать все перипетии партийных сражений. Важнее атмосфера — все ищут троцкистов, смутно представляя себе кто они такие. Ясно одно — враги. Они могут быть везде. Они как сологубовская недотыкомка — мелькают, мерцают, хихикают из-за угла и тут же сыплют стекло в станки.
Сначала атака идет на Побережского, его теснят со всех сторон и разоблачают как троцкиста на партийных заседаниях. Но Побережский не так прост, у него есть связи в Москве — и вот в Пермь приходит директива лично от Сталина: у директора «есть грешки по троцкистской части», но мы ему в ЦК доверяем, а завод нам очень нужен, руководит он хорошо — создайте ему благоприятную атмосферу.
Казалось бы — «броня». Побережский идет в атаку — и теперь уже Голышева он разоблачает как троцкиста. И вроде бы все идет хорошо: снимают и расстреливают начальника Свердловского обкома, арестовывают затем и Голышева и многих его замов. Расстреливают. Равно как и многих доносчиков на Побережского.
Что, спасся Побережский? Вовсе нет. Пусть троцкистами оказались его враги и противники, но и сам он под подозрением остался. Да, Москве он важен, а вот в Перми местные чекисты размышляют, что и в ЦК могут ошибаться, да и вообще «история рассудит». Побережского арестовывают — и летом 1938 года расстреливают.
Троцкисты, везде троцкисты. Завод едва не встает — изъята документация, арестованы люди. Везде суматоха, все кипит — и даже бумага от Сталина не спасает.
На праздниках прочитал монографию историка Олега Лейбовича «Охота на красного директора» — удивительно мрачное, но захватывающее чтение.
Казалось бы, сюжет не потрясает новизной: середина 1930-х годов, Пермь, жесткое сражение между главой авиамоторного завода № 19 Иосифом Побережским и первым секретарем Пермского горкома партии Александром Голышевым.
В ситуации, где все ищут троцкистов и разоблачают двурушников возникает неизбежный конфликт и поиск притаившегося предателя; на эту роль назначен Побережский — который до того, как стать коммунистом, был членом еврейской левой партии «Поалей Цион», а в начале 1920-х некоторое время поддерживал левую оппозицию.
В левом углу ринга — Иосиф Израилевич Побережский, уроженец Елизаветграда, участник Гражданской (его помотало от Одессы, Харькова и Киева до Хорезма и Бала-Ишема) и авиаинженер. Он ездил в США перенимать опыт по строительству авиамоторов — и, собственно, Пермский авиамоторный был выстроен по лицензии американской компании «Кертисс-Райт» (авиадвигатель М-25 был лицензионной копией мотора «Циклон)». Он жесткий руководитель «американского» типа, строящий в Перми завод, выполняющий план и имеющий патронов в советском руководстве.
В правом углу ринга — Александр Яковлевич Голышев, выпускник Киевского коммерческого училища и студент Юридического факультета университета. Он ушёл в революцию и Гражданскую — и прошел путь одесского подполья и политработы РККА до управления просвещением в Донбассе и Сибири, где занимался ликбезом и созданием новой школы в масштабе края. К концу 1920-х это уже был аппаратчик культурного фронта союзного уровня: возглавлял общество друзей советского кино, руководил УПИ.
Пермь в сводках НКВД и протоколах парткома выглядит местом, где очень трудно жить. Здесь грязные улицы и нехватка жилья (закрывают последний ресторан и синагогу, чтобы разместить людей), здесь днем отключают электричество везде, кроме предприятий — и рабочие идут на завод пешком. Здесь иногда по несколько дней нет хлеба (в протоколе партийного заседания зачеркивают слова про хлеб и пишут «временные перебои со снабжением»).
И вот здесь снуют доносчики и соглядатаи. У Побережского и правда в прошлом были неправильные политические выступления, а на заводе среди инженеров немало и «бывших», и «троцкистов» — но завод очень важен для военной промышленности, поэтому у Побережского большая свобода действий. Но есть и те, кого это бесит — будь то кадровик-особист с фамилией Морзо-Морозов, или чекист Леопольд Лосос (обстоятельный мужчина — в 1937 году подготовил все для начала массовых арестов в Прикамье и за неделю до начала операции застрелился).
Нет нужды пересказывать все перипетии партийных сражений. Важнее атмосфера — все ищут троцкистов, смутно представляя себе кто они такие. Ясно одно — враги. Они могут быть везде. Они как сологубовская недотыкомка — мелькают, мерцают, хихикают из-за угла и тут же сыплют стекло в станки.
Сначала атака идет на Побережского, его теснят со всех сторон и разоблачают как троцкиста на партийных заседаниях. Но Побережский не так прост, у него есть связи в Москве — и вот в Пермь приходит директива лично от Сталина: у директора «есть грешки по троцкистской части», но мы ему в ЦК доверяем, а завод нам очень нужен, руководит он хорошо — создайте ему благоприятную атмосферу.
Казалось бы — «броня». Побережский идет в атаку — и теперь уже Голышева он разоблачает как троцкиста. И вроде бы все идет хорошо: снимают и расстреливают начальника Свердловского обкома, арестовывают затем и Голышева и многих его замов. Расстреливают. Равно как и многих доносчиков на Побережского.
Что, спасся Побережский? Вовсе нет. Пусть троцкистами оказались его враги и противники, но и сам он под подозрением остался. Да, Москве он важен, а вот в Перми местные чекисты размышляют, что и в ЦК могут ошибаться, да и вообще «история рассудит». Побережского арестовывают — и летом 1938 года расстреливают.
Троцкисты, везде троцкисты. Завод едва не встает — изъята документация, арестованы люди. Везде суматоха, все кипит — и даже бумага от Сталина не спасает.
🔥14🤯13❤8😢1🕊1
Forwarded from Правила жизни
Год назад не стало режиссера и художника Дэвида Линча. Лесные пожары в Калифорнии подступили к Лос-Анджелесу, дым от них сделал небо черным. Семья режиссера решила перевезти Линча, страдавшего эмфиземой легких, из его дома к дочери. Этого переезда его здоровье уже не выдержало.
В материале кинокритик и сооснователь исторического проекта «Кенотаф» Егор Сенников осмысляет, что произошло за этот год в мире, оставшемся без режиссера, умевшего говорить о тьме, не теряя из виду свет.
В материале кинокритик и сооснователь исторического проекта «Кенотаф» Егор Сенников осмысляет, что произошло за этот год в мире, оставшемся без режиссера, умевшего говорить о тьме, не теряя из виду свет.
❤18🔥6😢4🕊4👏1
Forwarded from Кенотаф
Забытые книги исчезнувшего мира
На страницах издания «Кенотаф» мы устремляем свой взор и в настоящее, и в прошлое. И делаем это с одинаковой дотошностью, пытаясь увидеть в символах и знаках — истину, а в шуме перелистываемых страниц расслышать ход времени. В этот раз мы добрались до шкафа в котором стоят запылившиеся книги — всеми забытые, никому не нужные, но скрывающие под обложкой целые миры.
Сегодня Егор Сенников, участник издания «Кенотаф» начинает новый небольшой цикл «Невозвращенные имена», посвященный книгам, которые были страшно популярны в России 1920-х годов, но с тех пор были основательно забыты — и сейчас кажутся странными артефактами исчезнувшего времени.
А когда-то их читали — и с ними боролись. Высмеивали на страницах печати — и переписывали цитаты себе в тетрадки. Обсуждали на собраниях — и переиздавали вновь и вновь.
Двадцатые годы прошлого века — странное, миражное время. Переходный период от огня ко льду, от войны внешней к войне внутренней; эпоха, когда миражи прошлого еще не до конца выветрились из реальности. Когда легко было себя представить римлянином, осматривающим развалины Вечного города. Здесь в термах разместилась какая-то таверна; тут ради металла расковыряли старый водопровод, а вон там в храме теперь нечто вроде общежития. Но город сохранил еще свои очертания — и есть те, кто помнят его в славе и блеске. А впереди маячит совсем иное время, которое еще не соткалось из тумана.
При мысли о массовой советской литературе 1920-х годов первыми на ум приходят имена Есенина, Маяковского, Пастернака, Катаева, Каверина. Пильняка, наконец. И все это справедливо — но были не только они. Существовали авторы, которые сегодня могут казаться сколь угодно вторичными и неинтересными, но тогда они были одними из самых читаемых. В этом цикле о них и поговорим — и о том, что видно в их текстах сейчас, спустя столетие.
Начинаем. И постарайтесь не чихать — пыли будет много.
P.S. Поклонники цикла про Илью Эренбурга — не беспокойтесь. Новая глава о жизни Ильи Григорьевича ждет вас уже через неделю.
#сенников #невозвращённые_имена
На страницах издания «Кенотаф» мы устремляем свой взор и в настоящее, и в прошлое. И делаем это с одинаковой дотошностью, пытаясь увидеть в символах и знаках — истину, а в шуме перелистываемых страниц расслышать ход времени. В этот раз мы добрались до шкафа в котором стоят запылившиеся книги — всеми забытые, никому не нужные, но скрывающие под обложкой целые миры.
Сегодня Егор Сенников, участник издания «Кенотаф» начинает новый небольшой цикл «Невозвращенные имена», посвященный книгам, которые были страшно популярны в России 1920-х годов, но с тех пор были основательно забыты — и сейчас кажутся странными артефактами исчезнувшего времени.
А когда-то их читали — и с ними боролись. Высмеивали на страницах печати — и переписывали цитаты себе в тетрадки. Обсуждали на собраниях — и переиздавали вновь и вновь.
Двадцатые годы прошлого века — странное, миражное время. Переходный период от огня ко льду, от войны внешней к войне внутренней; эпоха, когда миражи прошлого еще не до конца выветрились из реальности. Когда легко было себя представить римлянином, осматривающим развалины Вечного города. Здесь в термах разместилась какая-то таверна; тут ради металла расковыряли старый водопровод, а вон там в храме теперь нечто вроде общежития. Но город сохранил еще свои очертания — и есть те, кто помнят его в славе и блеске. А впереди маячит совсем иное время, которое еще не соткалось из тумана.
При мысли о массовой советской литературе 1920-х годов первыми на ум приходят имена Есенина, Маяковского, Пастернака, Катаева, Каверина. Пильняка, наконец. И все это справедливо — но были не только они. Существовали авторы, которые сегодня могут казаться сколь угодно вторичными и неинтересными, но тогда они были одними из самых читаемых. В этом цикле о них и поговорим — и о том, что видно в их текстах сейчас, спустя столетие.
Начинаем. И постарайтесь не чихать — пыли будет много.
P.S. Поклонники цикла про Илью Эренбурга — не беспокойтесь. Новая глава о жизни Ильи Григорьевича ждет вас уже через неделю.
#сенников #невозвращённые_имена
❤3🔥1
Forwarded from Кенотаф
«Без черемухи» Пантелеймона Романова: потеря невинности в красной Москве
В 1928 году в Ленинграде вышел в печать памфлет-манифест «Быт против меня». Коллектив авторов высмеивал нэповскую нормализацию жизни в советской России, издевался над мещанством и людьми, которые пытались жить «как раньше». Авторов бесят красивые люстры и модные шляпки, губная помада и уроки чарльстона, погоня за лейблами «Made in England» и желание ходить в накрахмаленном воротничке. Бесит изобилие — символом которого им видится фигура молотобойца, сделанная из молочного шоколада и выставляющаяся на витрине магазина.
И, конечно, их раздражает популярная литература:
«Войдите, купите книжку.
Все равно, кого: Романова, Малашкина, кого-либо другого из ч и т а е м ы х авторов.
Купите книжку некоего безликого Ромашкина, которого читают, ругают за мещанство и еще раз читают.
Чуткости, чуткости к женской душе, требует автор, и сантиментальные барышни в красных платочках всхлипывают и чувствуют».
Пантелеймона Романова авторы комсомольского манифеста обвиняют в страшном грехе — в переносе тем дореволюционной сентиментальной массовой литературы в советский быт: помещика заменим на инженера, а «тургеневскую барышню» на комсомолку. Фу!
Особую их ярость вызывает рассказ «Без черемухи» — самое известное произведение Романова.
Весь этот рассказ 1926 года мог бы быть твиттерским тредом; в каком-то смысле он им и является — текст написан как письмо, написанное девушкой своей подруге на утро после первого в жизни секса. Она сетует на то, что в советской Москве дела обстоят не очень хорошо: вокруг много грязи, неустроенности, бардака. А, главное, грубости — девушки во всем хотят быть похожими на парней, много курят, матерятся и коротко стригутся. А молодые люди пользуются этим и проповедуют секс без обязательств и любви — грубый, механический, почти животный.
Но сердцу не прикажешь: девушка влюбляется в своего сокурсника. Зовет его на свидание. Они ходят по Москве. Столица полна обжимающимися молодыми людьми, которые ничего не стесняются. Душа же нашей героини хочет красивого: она умоляет парня купить ей букетик черемухи, но тот лишь усмехается. Приходится покупать самой.
Но надежда умирает последней; героиня верит, что парня можно изменить. Она идет к нему в грязную комнату общежития и ложится с ним в чужую потную постель. А потом парень спешно собирает вещи девушки — и выводит ее из дома через черный ход. Она идет домой по Москве, сжимая в руке что-то металлическое — на секунду ее пронзает мысль, что парень всучил ей деньги, но, на самом деле это ее шпильки.
И лишь веточка черемухи на груди напоминает о потере невинности.
«Без черемухи» вызвал бурный интерес — ну как же, критика нравов комсомольской молодежи. В «Без черемухи» была поднята одна из острейших тем 1920-х годов, потом начисто зацензурированная — как можно строить отношения полов в новой России? Допустим ли секс без любви? А как должны себя вести комсомольцы?
Очень наивно написанный рассказ приоткрывает завесу тайны над миром 1920-х годов. В одном углу люди «нового мира», энергичные комсомольцы, которые с презрением смотрят на все условности мира «старого», а в другом — общество, мечтающее о мещанском спокойном быте, пресловутых семи слониках на подзеркальнике и спокойных сексуальных отношениях. Голосом этого общества в какой-то момент стал Пантелеймон Романов — писатель невеликий, но умевший уловить массовые настроения. Черемуха здесь — вовсе не мещанство, а просьба о языке нежности. Новый мир же предлагает только грубую телесность.
В 1920-е спор о любви еще был частным делом — грязным, смешным, живым. В 1930-е частного не осталось: государство признало эксперименты с половыми отношениями ненужными. Как, впрочем, и книги потомственного дворянина Романова — их перестали переиздавать, чтобы лишний раз не вспоминать о прошлых спорах.
Переиздадут Романова уже лишь в 1980-х годах — когда даже память о былой невинности советского общества и ее потере улетучится как с белых яблонь дым.
#сенников #невозвращённые_имена
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
В 1928 году в Ленинграде вышел в печать памфлет-манифест «Быт против меня». Коллектив авторов высмеивал нэповскую нормализацию жизни в советской России, издевался над мещанством и людьми, которые пытались жить «как раньше». Авторов бесят красивые люстры и модные шляпки, губная помада и уроки чарльстона, погоня за лейблами «Made in England» и желание ходить в накрахмаленном воротничке. Бесит изобилие — символом которого им видится фигура молотобойца, сделанная из молочного шоколада и выставляющаяся на витрине магазина.
И, конечно, их раздражает популярная литература:
«Войдите, купите книжку.
Все равно, кого: Романова, Малашкина, кого-либо другого из ч и т а е м ы х авторов.
Купите книжку некоего безликого Ромашкина, которого читают, ругают за мещанство и еще раз читают.
Чуткости, чуткости к женской душе, требует автор, и сантиментальные барышни в красных платочках всхлипывают и чувствуют».
Пантелеймона Романова авторы комсомольского манифеста обвиняют в страшном грехе — в переносе тем дореволюционной сентиментальной массовой литературы в советский быт: помещика заменим на инженера, а «тургеневскую барышню» на комсомолку. Фу!
Особую их ярость вызывает рассказ «Без черемухи» — самое известное произведение Романова.
Весь этот рассказ 1926 года мог бы быть твиттерским тредом; в каком-то смысле он им и является — текст написан как письмо, написанное девушкой своей подруге на утро после первого в жизни секса. Она сетует на то, что в советской Москве дела обстоят не очень хорошо: вокруг много грязи, неустроенности, бардака. А, главное, грубости — девушки во всем хотят быть похожими на парней, много курят, матерятся и коротко стригутся. А молодые люди пользуются этим и проповедуют секс без обязательств и любви — грубый, механический, почти животный.
Но сердцу не прикажешь: девушка влюбляется в своего сокурсника. Зовет его на свидание. Они ходят по Москве. Столица полна обжимающимися молодыми людьми, которые ничего не стесняются. Душа же нашей героини хочет красивого: она умоляет парня купить ей букетик черемухи, но тот лишь усмехается. Приходится покупать самой.
Но надежда умирает последней; героиня верит, что парня можно изменить. Она идет к нему в грязную комнату общежития и ложится с ним в чужую потную постель. А потом парень спешно собирает вещи девушки — и выводит ее из дома через черный ход. Она идет домой по Москве, сжимая в руке что-то металлическое — на секунду ее пронзает мысль, что парень всучил ей деньги, но, на самом деле это ее шпильки.
И лишь веточка черемухи на груди напоминает о потере невинности.
«Без черемухи» вызвал бурный интерес — ну как же, критика нравов комсомольской молодежи. В «Без черемухи» была поднята одна из острейших тем 1920-х годов, потом начисто зацензурированная — как можно строить отношения полов в новой России? Допустим ли секс без любви? А как должны себя вести комсомольцы?
Очень наивно написанный рассказ приоткрывает завесу тайны над миром 1920-х годов. В одном углу люди «нового мира», энергичные комсомольцы, которые с презрением смотрят на все условности мира «старого», а в другом — общество, мечтающее о мещанском спокойном быте, пресловутых семи слониках на подзеркальнике и спокойных сексуальных отношениях. Голосом этого общества в какой-то момент стал Пантелеймон Романов — писатель невеликий, но умевший уловить массовые настроения. Черемуха здесь — вовсе не мещанство, а просьба о языке нежности. Новый мир же предлагает только грубую телесность.
В 1920-е спор о любви еще был частным делом — грязным, смешным, живым. В 1930-е частного не осталось: государство признало эксперименты с половыми отношениями ненужными. Как, впрочем, и книги потомственного дворянина Романова — их перестали переиздавать, чтобы лишний раз не вспоминать о прошлых спорах.
Переиздадут Романова уже лишь в 1980-х годах — когда даже память о былой невинности советского общества и ее потере улетучится как с белых яблонь дым.
#сенников #невозвращённые_имена
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤11🔥11👏2