Коридор мертвецов

Чувство знакомое не всем: вы возвращаетесь в родной город и в главной газете страны напечатана заметка о вашем приезде. Пусть не на передовице, но тем не менее.

Эренбургу такое испытывать доводилось: в середине января 1924 года он приезжает в Москву, которую покинул за 3 года до этого. В «Правде» небольшая заметка: «К приезду Эренбурга». Неизвестный автор сообщает о планах писателя и объясняет причины его приезда:

«Украинский Красный Крест выписал из Берлина писателя Ил. Эренбурга для чтения лекций по СССР в пользу Красного Креста. Тема лекции: „Пьяный оператор“ (о современной Европе)».

Есть ощущение, что приезжает он не случайно: январь 1924 года был в Москве богат на политические события. Сначала идет XIII партийная конференция (как раз в первые дни после приезда Эренбурга), затем в Горках умирает наконец Ленин, а вскоре после этого начинается II съезд Советов. Единственным высокопоставленным большевиком, который был рядом во время смерти Ленина, был Николай Бухарин, старый друг Эренбурга. Он же сопровождает тело вождя в его последнем путешествии — из Горок состав прибывает на Павелецкий вокзал в Москве. На прощании с Лениным будет и Эренбург. Опять он окажется свидетелем начала новой эпохи.

Но за неделю до всех этих потрясений, Эренбург идет в Кремль.

Там, в Большом Кремлевском дворце, он навещает Льва Каменева, заместителя Ленина в Совнаркоме и Союзе труда и обороны. Тот живет в квартире, расположенной в Белом (Фрейлинском) коридоре дворца. И пока Эренбург идет к нему в гости, окинем взглядом некоторых соседей Каменева.

«Не знаю, большевики ли дали ему это имя, или он так звался раньше, — но коридор действительно белый: типичный коридор старого казенного здания — прямой, чистый, сводчатый. Гладкие белые стены, белые двери справа и слева, как в гостинице. Широкая красная дорожка стелется до конца, где коридор упирается в зеркало».

Это пишет поэт Ходасевич — он там тоже бывал, и не раз, навещая и Каменева, и Луначарского. Одно время в этом же коридоре квартиру занимал и Сталин, но к 1924 году он уже перебрался в Потешный дворец. Кто же остался?

Эренбург идет по коридору.

Вот квартира Дмитрия Курского, первого советского генпрокурора. Один из тех, кто закладывал основы советского права, вслед за первым наркомом юстиции Стучкой, строя их на отрицании права буржуазного. Курский умрет в 1932 году от заражения крови, «наколов ногтевую фалангу второго пальца правой руки».

А здесь живет старый большевик Сергей Петропавловский. Толком о нем и нечего сказать, «загадочный человек из ниоткуда», который мелькает иногда на страницах воспоминаний как «опытный товарищ». В Россию он приехал из Швейцарии в 1919 году, специальным эшелоном (он же был его комендантом). В России он увидит и Крым, и Рим — будет перемещаться с одной руководящей должности на другую. А скончается в эвакогоспитале в Казани в 1942 году.

А вот тут нужно аккуратнее — здесь поселился придворный поэт Демьян Бедный, он же Ефим Придворов. Его лучше не раздражать, он человек опасный, сложный, взбалмошный и токсичный. В Кремле он проживет до 1938 года, пока Сталин лично его оттуда не выселит. Но не казнит, позволит жить. А с началом войны — даже печататься. Бедный увидит победу СССР в войне с Германией — и скончается через пару недель после нее.

Здесь рядом живут Лев Сосновский и Сергей Сырцов. Первый — еще один старый большевик, журналист и пропагандист, партиец и руководитель газеты «Беднота». Но он уже совершил все возможные ошибки, примкнул не к той оппозиции — и жизнь его несется к опале и гибели в 1937 году; его сын Владимир зато будет одним из тех, кто займется сохранением памяти о ГУЛАГе. А Сырцов после начала коллективизация станет открыто критиковать Сталина, в том числе и публично — и тоже поплатится головой за свои слова и дела.

Эренбург доходит до квартиры Каменева. В коридоре раздается стук. Дверь открывается и Эренбург заходит внутрь.

Коридор этот скоро совсем опустеет.

#улица_эренбурга

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Появление Трампа было предсказано

1 мая 1925 года в Ленинграде

3. Говорящих фамилий и имен тут немало. Помимо «Железной челюсти» нас встречает Перфидия Беверли Хиллс — ее имя означает «неверность». Или вот «мужественная» темнокожая Деандра. Неприятного политика, состоящего в этаком масонском Ку-Клукс-Клане зовут Вергилий, но все на что его хватает — это размышлений о порочности сексуальных отношений между белыми и черными.

4. Многие уже начали говорить о фильме как об отповеди Трампу и «правому повороту»; мне кажется, что это упрощение более сложной темы. Конечно, карикатурный правый силовик кажется персонажем вполне современным, особенно для американского контекста, но неправильно обесценивать авторское высказывание, низведя его до памфлета на злобу дня. Герои фильма действуют в пространстве где балом правят только люди с оружием, а государство отсутствует как явление. Здесь люди живут в трейлерах и небольших вагончиках, здесь у латиноамериканских мигрантов прорыты тайные тропы, которые позволяют быстро покинуть место жительства в случае полицейской облавы (но при этом есть «свои» люди в бюрократических учреждениях, которые могут помочь в крайнем случае). Здесь военные и полиция творят более-менее все что хотят, но руководят ими остающиеся невидимыми масоны-расисты, которые обитают в высоченном блестящем небоскребе и ведут беседы о «правильной» крови.

В этом мире потерпели крушение все правила и идеалы, все догмы и постановления и все, что осталось — чистая сила и оружие. Революционная борьба тут, кстати, тоже не поможет — ее еле хватает на то, чтобы спасать горстку борцов, что уж говорить о победе. Нет, доктор сказал в морг — значит в морг. А нервная и неровная музыка, написанная Джонни Гринвудом только добавляет тревоги и отчаяния. Война будет идти вечно, без остановки.

5. Где же здесь надежда? Ответ сугубо американский и кинематографичный: в теплоте личных, семейных и добрососедских отношений. И вот отец-одиночка, продолбавший последние 16 лет в алкогольно-наркотическом угаре, вдруг встряхивается и идет на все, чтобы спасти дочь; пожилый латиноамериканский иммигрант (Бенисио Дель Торо теперь играет мудрых и привлекательных дедов) поднимает на уши всю общину, чтобы помочь «гринго»-революционеру; старые бойцы достают откуда-то с антресолей оружие и снова идут в бой — может быть в последний. Как ни странно, этого хватает — по крайней мере на время.

6. Герой Ди Каприо в его домашнем халате в клеточку, носящийся по городу, с трудом вспоминающий коды и пароли из прошлого и нелепо падающий с крыши – совсем не супергерой (хотя при задержании начинает представляться выдуманными именами - Питером Паркером, Бэтменом). Он растерянный человек средних лет, который пропустил тот момент, когда молодость ушла, а мир вокруг необратимо изменился. Только что все вокруг было полно идеалов, надежд и планов, но теперь все, что осталось - смолить очередную самокрутку, открывать пиво и смотреть по телеку на выдуманных персонажей, которые лучше тебя справляются с жизненными и политическим трудностями. Но если жизнь пинком выгоняет тебя на битву, то не стоит манкировать этой возможностью — герой Ди Каприо в итоге, хоть нехотя и со скрипом, вспоминает то, что давно хотел забыть.

7. «Битва за битвой» постоянно меняет интонацию и форму повествования. Она серьезная и комичная, карикатурная и страшная, современная и вневременная. Она не то чтобы стремится тебя напугать, а, скорее, констатирует состояние мира, в котором мы живем, но, время от времени, режиссер подмигивает: мол, не дрейфь, прорвемся. Она постоянно смотрит в лицо своим героям, беря один крупный план за другим, а потом отстраняется — и начинает гипнотизировать зрителя. Вот камера Майкла Баумана ползет за автомобилем героев, которые едут по гористой местности: автомобиль преследователя то скрывается в низине, то вдруг снова поднимается на вершину. И эта прерывистая, напряженная и странная погоня в итоге пугает даже больше, чем любая стрельба и мрачные интриги.

Мир развалился, констатирует Андерсон. Но может его еще можно попробовать склеить, предполагает он в финале.

Песня о безответной любви к Родине — Ноль (1991), 5/5

Неровным шагом мы шли по петербургскому парку Победы. Темная зима, памятники героям Советского Союза, расплывающийся свет фонарей, скрип снега под подошвой говнодавов, запах алкоголя и табака. Не помню кто, — может быть даже я, — затянул песню «Школа жизни». Медленно, но все же остальные подхватили — и вот мы орем во всю ивановскую:

На дороге баба пьяная валяется
Фарами вперёд, колесами назад
А мимо бабы той с песней боевой
Шёл октябрятский отряд

На этих-то словах из тьмы зимнего парка нам навстречу вышел отряд — но не октябрятский, а милицейский. Верно оценив ситуацию (вечер, алкоголь, подростки), они сказали, что нам придется пройти с ними до опорного пункта милиции на станции метро «Парк Победы». Менты были веселыми, мы тоже — и почему никто не стал разбегаться в рассыпную. Когда мы все же до метро доползли, стало понятно, что и ментам с нами скучно; один из них вяло промычал: «вот, вы пиво пьете, а мы тоже хотим». Но товарищи его в этом начинании не поддержали. Старший махнул рукой и сказал, чтобы мы шли домой. «Только не орите так больше, ладно?»

Ладно.

Исполним песню с другого альбома.

«Жил-был цикорий, маленький цикорий, но он сошел с ума, но он сошел с ума». Этот цикорий, наверное, один из самых счастливых и вменяемых геров с альбома «Песня о безответной любви к Родине» группы «Ноль» — он, по крайней мере, догадывается о своем сумасшествии. Лирический герой надрывается — «Люди, одумайтесь, вы все сошли с ума!». Другим героям этого альбома такая осознанность недоступна.

Этот альбом «Ноля» — из тех, все песни на котором я знаю наизусть; хотя потребовалось когда-то время, чтобы разобраться в том, что именно крепко сидит на голове у гонщика в песне «Ты — тормоз» — член или шлем. Песни эти постоянно всплывают в памяти; хотя что тут удивительного — здесь только хиты. Это пример классического петербургского стёба, который в этом случае переходит границы формы и жанра. Ироничное название, отсылающее нас куда-то в символическое пространство Пахмутовой-Добронравова (будет отсылка и к творчеству Юрия Антонова), скрывает под собой одно из самых болезненных и горестных высказываний об отношениях городского обывателя с грозной, страшной и странной Родиной:

Как ненавижу, так и люблю свою Родину
И удивляться здесь, право, товарищи, нечему
Такая она уж слепая, глухая уродина
Ну, а любить-то мне больше и нечего

Отчаяние, истерика и лихость — вот главные настроения этого альбома. Мы стартуем с издевательски-ироничного трека о русском рок-н-ролле, который заканчивается оргазмическим и почти блюзовым соло Чистякова, продолжается депрессивно-отходняковым плачем о трамваях, которые едут умирать — а едут они, наверняка, по улице Ленина. Мы плывем по этому странному, истеричному и прекрасному пространству в легком забытьи, как герой песни «Иду, курю», рассматриваем мир, в котором людям одновременно и очень плохо — не ко всем же приедет доктор-то, — и очень хорошо, как настоящим индейцам (песня столь впечатлившая меня, что в школьные годы я основал «Общество чуваков индейцев»). Главное — не тормозить.

Альбом «Ноля» вышел в тот момент, когда все вокруг стало превращаться в ноль. О грядущем умножении реальность на ноль предупреждали еще в 1982 году Тимур Новиков и Иван Сотников, но далеко не все смогли уловить этот сигнал. Чистяков и компания же на альбоме со стебным названием начинают с иронии, но эмоции их вполне серьезны — в ситуации, где все рушится, остаются только болезненные, подлинные чувства по отношению к миру, где ты родился и вырос. Этот альбом не пугает, а зовет присоединиться к буйному танцу: шапку оземь, и топтать ее ногами, а потом рыдать и выть, а через пять минут уже смеяться. Никакого фальшивого пафоса, только безответная любовь к родине.

Итак, подхватываем!

Сердце вынимаю и кладу в пакет
Оно будет биться, биться, колотиться и стучаться!

Что ещё слушать у группы «Ноль»:
Северное буги (1990) — 5/5
Музыка драчёвых напильников (1986) — 5/5
Полундра! (1992) — 5/5

#альбомы_кенотафа #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Подробную рецензию на новую книгу Льва Данилкина "Палаццо Мадамы" я напишу чуть позже — а пока просто хочу всем посоветовать ее прочитать. Это блистательный труд — биография Ирины Антоновой — написанная и глубоко, и легко, и волнительно, и загадочно, и серьезно, и иронично, и уважительно. Но, главное, что в этой работе нет никакой плоскости, следования известным шаблонам — а зато ощущается попытка прыгнуть еще выше головы (и так находящейся весьма высоко).

Крепость святого Льва: проходя по галереям воображаемого музея

В самом начале монументального труда Джорджо Вазари «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», в котором он описывает жизнь и работу множества итальянских (но, прежде всего, флорентийских) творцов, автор приводит посвящение своему патрону — герцогу Флоренции Козимо Медичи. Среди куртуазных расшаркиваний автора перед высоким лицом («Ваше Превосходительство… движимое природным своим великодушием, не устает поощрять и превозносить доблесть любого рода»), Вазари немного говорит и о том, какие намерения имел он, занимаясь всей этой колоссальной работой о художниках Ренессанса.

Намерения, поясняет, как будто слегка потупив взгляд, Вазари, состояли не в том, чтобы «стяжать славу как писатель», но, чтобы как «художнику восхвалить трудолюбие и воскресить память тех, кои оживив или украсив сии занятия, не заслуживают того, чтобы имена их творения полностью пребывали». Книга, написанная Вазари, стала не только одним из важнейших в истории искусствоведческих произведений, но и гимном Флоренции — художников-венецианцев Вазари поначалу почти проигнорировал. Но в последующих изданиях все-таки уделил им место и время — признал, например, Тициана.

Восхвалить трудолюбие и воскресить память — те же мотивы, кажется, двигали Львом Данилкиным в работе над монументальной биографией Ирины Александровны Антоновой, на протяжении полувека руководившей московским Государственным музеем изобразительных искусств имени Пушкина. Или просто Пушкинским. Или палаццо, образ которого возникает не только в названии книги. Да, работа Данилкина называется «Палаццо Мадамы», отсылая и к зданию на Волхонке авторства Романа Клейна, где расположен музей, и к одному из прозвищ главной героини, и к туринскому дворцу-замку, который в своих стенах таит не только грандиозную коллекцию искусства, но и память о двух «мадам», живших здесь в XVII–XVIII веках: Кристине Французской и Марии Джованне Савойской.

Будь эта книга опубликована в Советском Союзе конца 1940-х (сделаем такое невероятное допущение), наверняка нашелся бы доброхот, пожелавший обвинить Данилкина в формализме (сам этот термин, как по мне — пустая и глупая погремушка, использующаяся для опасных выпадов и скользких доносов). Данилкин отталкивается от идеи «воображаемого музея», высказанной в одноименном эссе Андре Мальро — идеи, близкой и самой героине книги. Мальро предлагал анализировать произведения искусства в отрыве от их контекста, устанавливать связи между ними не линейно-хронологического характера, а идейного, пролегающего через века, художественные школы и континенты; устанавливать диалог между теми произведениями искусства, которые никогда не были связаны друг с другом, но благодаря фотографиям и репродукциям новой эпохи могут вступить в беседу между собой и со зрителем.

Данилкин закладывает камень и начинает строительство своего романа-замка: 38 глав, каждой предпослан визуальный эпиграф в виде картины. Все они служат указателем направлений по жизни и наследию Ирины Антоновой. Замок должен быть ей под стать, ведь размах героини совершенно вагнерианский: жизнь, продлившаяся почти век, почти вся отданная служению Музею, полвека директорства, бесценные шедевры, оказавшиеся волею грозной Ирины на стенах здания на Волхонке (здесь гостили столь многие, что устанешь перечислять — от «Моны Лизы» до Караваджо, от Рембрандта до Бойса), невероятные знакомства, путешествия, интриги и скандалы.

Данилкин работал с таким материалом, что легко бы мог сложить из разных элементов парк развлечений, запустить чертово колесо неймдпроппинга, восхищения и восторга. Но замок — форма более долговечная и строгая: в нем найдется место и величию, и грозности, и стендалевскому восхищению перед прекрасным, и шкафу со скелетом внутри и даже привидению. И Данилкин спокойно, но вдохновенно проводит эту работу, не сваливаясь ни в пошлость, ни в пустые восторги.

Данилкин очень тактичен, но методичен и неутомим. Ирина Антонова предстает здесь в разных ролях. Вот она юная девочка, едущая на велосипеде в школу по Берлину времен Веймарской Германии. Дочь старого большевика, сумевшего захватить и подчинить себе Обуховский завод в Петрограде. Молодая искусствоведка, оказавшаяся в кругу «ифлийцев» — студентов одного из самых удивительных университетов, существовавших в России XX веке: здесь сумели скрестить ренессансное восхищение Человеком и веру в торжество коммунизма, связав одно с другим (действие тоже в духе Мальро). Сотрудница Пушкинского музея, стоящая во дворе ГМИИ, куда в 1945 году из Германии привезли упакованные в ящики экспонаты из Дрезденской галереи. И она же, спустя 10 лет, плачущая над картинами, которые вновь убраны в деревянные ящики и готовятся к обратному путешествию (главную картину, рафаэлевскую «Сикстинскую Мадонну» не смогли сразу уложить в ящик, и сотрудники, утирая слезы, говорили: «Она не хочет уезжать от нас»). Антонова — молодой директор Музея; Антонова — заслуженный директор музея, устраивающая выставки русского авангарда, импрессионистов и перехватывающая «Мону Лизу» на пути из Японии в Париж, изгоняющая из музея слепки и копии и желающая затмить Эрмитаж; Антонова — пожилой директор музея, бьющаяся как волчица с охотниками, желающими отыскать сокрытое в недрах московского палаццо трофейное искусство; Антонова — вечный директор, на прямой линии с Владимиром Путиным, выступающая с предложением изъять у Эрмитажа 150 шедевров и отправить их в Москву. Она здесь то шекспировская героиня, то Сталин в юбке, то боярыня Морозова, то чудачка, разъезжающая по Москве на «жигулях», то вампир. Что? Да, в этом замке есть и вампир; тут целая глава, в которой Данилкин, достроив очередное помещение в своем замке, показывает и эту сторону великой ИА (так он чаще всего называет ее в тексте) — загадочную и несколько даже макабрическую.

Мы проходим по разным галереям и коридорам этого замка как туристы; его строитель знает больше нас — хотя и он знает не все. Он не позволяет себе впасть в прелесть и старается держать дистанцию со своей героиней. Список ее недостатков и прегрешений приводится здесь может и не в полном объеме, но в достаточном для того, чтобы его разглядеть. Мы видим и властность героини, и ее авторитаризм: много, много раз мы читаем о том, как пошатываясь выходили из директорского кабинета те, кто попал в немилость; как заканчивались карьеры и рушились надежды. Антонова предстает как искушенный политик, вооруженный не только «Государем» Маккиавелли, но и увесистыми томиками Гвиччардини; знающая как и кому нужно польстить, а когда следует наносить удар. И как человек, который надеясь победить время и старость, упорно не желает расставаться со своим креслом, кабинетом, местом силы — со своим Палаццо. Мы видим и самое страшное: как музейщика и искусствоведа в ней побеждает скрытый до поры лихой кавалерист — и она на кураже бросается в одну атаку за другой на грозного противника с Дворцовой площади — на Эрмитаж.

Ее биография неизбежно в какой-то момент становится поводом для размышления о жизни страны в этот «антоновский» век. Мы, вслед за нашим Вергилием, размышляем о том, как сочетаются шедевры человеческого духа с мрачной повседневностью и жестокостью, почему память о страшной войне превращается в соревнование по перетягиванию каната над политической пропастью. Мы спорим de imperio et libertate, а потом содрогаемся из-за драмы последнего десятилетия работы Антоновой, когда она уже «отставленная, но не вполне ушедшая» бьется со своей наследницей, стремясь сохранить нити власти в своих руках. Волны общественной жизни неожиданно прибивают Антонову к берегу патриотов из газеты «Завтра», но сама она к этому берегу не пристает, лишь стоит на рейде. Потому что своим кораблем она управляет ориентируясь не на сиюминутное, а на вечное. Вечное сияние шедевров искусства.

Важно и нам не впасть в прелесть и не забывать о том, что показанный нам образ сложный и неоднородный. Иногда он написан в технике сфумато (например, во всем, что касается личной жизни — и за это Данилкина следует отдельно поблагодарить), где-то фотореалистичен, а где-то бьет по эмоциям, как любимые героиней импрессионисты. Взяв большой разбег, Данилкин превращает биографию Антоновой в подлинную и чистую литературу, поэтическую и возвышенную, дотошную и глубокую. Он творит, воспаряет духом — и в созданном им здании бесконечно интересно бродить, потому что стены этого замка живые, постоянно меняющиеся, и заставляющие и самого посидеть и понаблюдать, в тщетной попытке написать свой этюд на заданную тему. Книга-замок живет, дышит, думает — и отношения с ней не заканчиваются после того, как ты закрыл последнюю страницу.

Ирина Антонова — это концентрированная сила; вещь опасная и прекрасная (кстати, пока читаешь, то неизбежно размышляешь о том, хотел бы ты оказаться рядом с таким источником энергии — и приходишь к выводу, что такими вещами лучше любоваться на расстоянии). Чаще всего Данилкин сравнивает ее с Давидом, выходящим на поле битвы с Голиафом (в роли которого оказывается то Эрмитаж, то Минкульт, то само время). И если и формулировать какая линия здесь может показаться центральной, то это, конечно, история о том, как имея ограниченные ресурсы, силы (даже у Антоновой они не были бесконечными), размеры можно отважно выходить вперед — и сражаться. И находить способ выйти из этой битвы победителем — если у вас есть достаточно ума, хитрости и внутреннего света, который освещает вам путь. Впрочем, не стоит забывать победа не делает вас безгрешным — как мы помним, Давид, став царем, и сам со временем впал в грех и похитил Вирсавию, жену своего военачальника. У Антоновой, правившей удивительным музеем, были свои грехи — и, повторюсь, Данилкин их не скрывает.

Герцог Медичи, прочитав труд Вазари, осыпал его благодеяниями — сделал его своим придворным художником, поручил строительство Уффици, даровал дом во Флоренции и разнообразные привилегии.

У книги Данилкина посвящения нет — ни герцогу, ни своей героине, ни кому-то еще — и в этом смысле она посвящена всем нам, ее читателям. Ни двора, куда бы могли бы его позвать, ни галереи мы не строим — и потому наши возможности в благодарностях ограничены. Но стоит, как минимум, внимательно вглядеться в даль.

Там, на горе стоит замок, возвышающийся над долиной.

Нам всем стоит стать его гостями.

предзаказ предзаказ

С издательством SOYAPRESS открыли предварительный заказ (по спеццене) на допечатку сборника лекций, заметок и манифестов Бориса Юхананова «Театр целиком. Заметки о режиссуре».

Ориентировочная дата выхода книги 20 ноября, заказ можно оформить здесь.

Также рекомендуем обратить внимание на книгу «Юрий Бутусов. Балаган на руинах», третий тираж которой стремительно заканчивается.

театр театр