Встречаемся в субботу на стриме

В субботу, в 18:00 Мск — второй стрим! В новом стриме мы поговорим о загадочном австрийском ученом, который мечтал изменить мир и увлекался вопросами крови, поговорим о книге Ильи Эренбурга, полной странствий и удивительно точных наблюдений о межвоенной Европе, обсудим Юлиана Семенова и мой текст о нем; а также коротко коснемся вопроса о том, почему «Черное зеркало» меня раздражает — а потом я отвечу на вопросы зрителей.

Обводите в ежедневнике дату и время — и приходите посмотреть и послушать.

https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

Уже через несколько часов встречаемся на стриме:
https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

Чуть меньше чем через час начнется стрим, где поговорим — не обо всем на свете, но об интересном!

https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

Стартуем!

https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

На моем веку — это второй Папа Римский, умерший на посту. Смерть Иоанна Павла II помню очень хорошо. Он тоже умер в апреле. Тот апрель 2005 года в Петербурге был на редкость теплым и солнечным, и новость я узнал уже вечером, придя домой из школы. Радио сообщало о толпе людей собравшихся на площади перед собором Святого Петра и я пытался себе представить всех этих людей, которых в одном месте собрала закончившаяся человеческая жизнь.

Смерти предшествовала долгая болезнь и я тогда впервые задумался о том, что есть вещи о которых ты знаешь по книгам — конклав кардиналов, белый и черный дым над Ватиканом, особые ритуалы прощания — и они кажутся какой-то условной фантазией. Но потом происходит что-то — в данном случае смерть понтифика — и все приходит в движение. У всех назначены роли и люди, которые жили, не зная, что им предстоит однажды выполнить свою роль в ритуале прощания и захоронения Папы Римского, собираются и занимаются одним делом. Человеческий механизм движется установленным образом, как дивный автоматон. У всех свои задачи, правила и цели. Все идет так, как должно — и строчки из древних книг, установлений и правил вдруг на время обретают жизнь и плоть. А потом, когда все задачи выполнены, правила соблюдены, а слезы выплаканы — все вновь идет своим чередом. Все как раньше, но уже по-другому.

И потом таких событий было немало — когда ритуал, который кажется бумажным, сухим, неживым установлением, вдруг пробуждается на время к жизни. Люди устремляются в разные стороны, все со своими задачами и делами — и каждый играет свою роль в меру способностей.

Тогда меня это заворожило — и, надо признаться, что и до сих пор когда происходят такого рода вещи, меня больше всего восхищает вечность, обретаемая человечеством через наказы, законы и правила социального механизма.

И пара цитат. Одна из дневника Уильяма Ширера, американского журналиста, работавшего в Европе в 1930-е годы и оставившего довольно подробные записки о том, как Европа двигалась ко Второй мировой. Эта цитата — как раз о том, как на практике выглядит стремление выполнить ритуал и исполнить все так, как завещано. В 1939 году Ширер приехал на похороны Папы Пия XI:

Февраль. Рим. Сегодня состоялось погребение Пия XI, очень красивая служба, но в соборе Святого Петра было холодно, да еще церемония очень задержалась, кажется, из-за того, что не могли найти припой, чтобы запечатать гроб, перед тем как его опускать в склеп. Послали срочно его достать, но, так как большинство мастерских в Риме было в тот день закрыто, потребовалось какое-то время, чтобы достать его в нужном количестве. Отец Делани, комментировавший для нас службу с вершины одной из колонн, совершил чудо, прекрасно заполнив час или около того, пока охотились за припоем.

А другая — из дневника Мориса Палеолога, посла Франции в России во времена Первой мировой — он пишет о смерти Папы Пия X — тот скончался в августе 1914, когда Европа уже была в пространстве катастрофы. Она — о нашей самонадеянности:

Прошлой ночью скончался папа римский Пий X. Соберется ли когда-либо совет кардиналов для выбора нового папы римского при более мрачных обстоятельствах или при свершении более грандиозного переворота в жизни человечества?

«Сливки НЭПа» и революционная диалектика

В марте 1924 года Илья Эренбург выступает в Ленинграде с чтением рассказов и лекциями.

«Вечерняя Красная газета» (Ленинград) помещает фельетон Э.Гарда «Чарли-чаплинцы» в связи с лекцией И.Э.:

Публике, толпе, обывательщине нужен клоун. <…> Попробова ли футуризм, богоискательство, порнографию, спиритизм, натпинкертоновщину. И все надоело. Потянуло на «солененькое» <…> Недаром у нас прут на лекцию «смотреть» Илью Эренбурга. Приехал он в Ленинград из-за границы. Дорога известная: с вокзала на кафедру. Теперь ведь так повелось, что каждый «сменовеховец», решившийся наконец «переменить берлинскую пивную на нэповскую» — начинает читать нам лекцию. Тема всегда одна: «Ах, эта гнилая Европа!» <…> Театры наполовину пусты. А вот лекция Чарли Чаплина… То бишь, Ильи Эренбурга собрала полный зал Консерватории.

О, успокойтесь: это — всего только «сливки нэпа». Это те, о ко торых сказано Щедриным: — Они, бедные, ведь думают желудком! Что с них спрашивать!»

А за месяц до того газета "Известия" в регулярном разделе "Белая печать" (в нем обозревалась и критиковалась эмигрантская пресса), сообщает о лекции примерно на ту же тему, но представленную в Германии — здесь Эренбург тоже воспринимается как сомнительный попутчик, но тема лекции превозносится:

Писатель Илья Эренбург — революционный попутчик — прочитал в Берлине доклад о вырождении Европы. Мы не имеем отчета об этом докладе, по всем данным эсеровские «Дни», как чорт ладана, боятся принять всерьез, что Европа на закате своих дней, разлагается и идет к гибели…

«Дням» не нравятся и факты, коими оперировал Эренбург. «Тут был и немецкий патриотизм, обратившийся в этикетку (что верно, то верно), и Огиннес в роли Каниферштана, и мадридский трамвай, и фашизм, и повышение цен на мужчин после войны, и кризис социализма в Европе, и гуляющие по Курфюрстендамму шибера, и взятое на прокат меткое слово о браке «руды с углем», и Магдебургская архитектура, и дружеское сообщение американского журналиста, что он «едет к себе в глушь — в Нью- Йорк» и «бал немецких художников, на котором 90 проц. посетителей занимались „любовными утехами“ едва ли не на глазах у публики, и утверждение (по „Дням“ не „безапелляционное“), что религия умерла, и т. д.».

Потешное зрелище! Эсеровские «Дни» в роли защитника умирающей, разлагающейся европейской культуры от… умеренного Эренбурга.

Willkommen, bienvenue, welcome!
Fremde, etranger, stranger.
Gluklich zu sehen, je suis enchante,
Happy to see you, bleibe, reste, stay

Я вижу эту картину каждый день по много раз — она стоит в качестве заставки у меня на телефоне. У меня было время подумать и о ней, и о женщине на ней изображенной, и об авторе.

Помните пиратские DVD-диски, на которые была записана добрая часть фильмографии какого-нибудь режиссера? Или какая-нибудь тематическая подборка, куда какой-то неведомый автор нарезал в кучу Тарантино, Гая Ричи и непонятный боевик, жалкую пародию на двух предыдущих авторов. Таких дисков в пору моего взросления была огромная куча, и сейчас можно сказать уже уверенно, что это и была самая значимая часть моего первичного кинообразования; торренты в мою жизнь пришли позже.

Мужчина с выбеленным пудрой лицом всматривается в дымчатое искривленное стекло и начинает петь козлиным тенорком приветственную песню. На него направлен луч света. В монтаже мы видим молодого блондина, приезжающего на вокзал. А мужчина все поет, — представьте себе, он конферансье в кабаре. А потом переходит на разговор — у него, оказывается, в английском мощный немецкий акцент. На сцене конферансье окружен аляповато накрашенными девицами — подмигивает и предлагает нам поверить ему на слово, что все они девственницы.

Но в какой-то момент камера показывает нам — всего на несколько секунд, — странную девушку в изломанной позе, в одной руке дымится сигарета с мундштуком, а другая, неестественно изогнутая, опирается на бедро. В одном глазу у нее монокль, а ее лицо не выражает эмоций. Она смотрит на представление в кабаре — и мы вместе с ней вдруг оказываемся в этом месте, где царят свои пошлые и дикие, но все-таки законы; месте, где все как в жизни — на сцене ломают пошлый спектакль, а ты переживаешь в зале и возбуждение, и тоску, и волнение, и страх, и расстройство из-за того, что все кончено. Свет погас и пора выходить.

Наверное, я посмотрел «Кабаре» Боба Фосса в 12 или 13 лет — и навсегда осталось со мной. Уже позже я пойму, что девушка в странной позе — это отсылка к знаменитой картине Отто Дикса «Портрет журналистки Сильвии фон Харден». Неприятная желчная женщина в красно-черном клетчатом платье, которая курит и с отвращением смотрит куда-то в сторону. Это лицо — образ Берлина и эпохи. Берлина по которому несутся автомобили, задумчиво бродят русские эмигранты, катятся на тележках по улицам ветераны Великой войны… Время пахнет кровью и типографской краской, спермой и шампанским. Нет никакой уверенности ни в прошлом, ни в будущем, все удивительно относительно: и на экранах кинотеатрах ползут страшные фигуры — то ли отзвуки недавней войны, то ли тени войны грядущей. Но пока что, прямо сейчас, мир еще не горит, а значит можно развлечься — погоняться за долларом, потанцевать в дансинге. Из угла на тебя посмотрит Сильвия фон Харден — изучит, разберет на детали, поставит оценку и отвернется. Она — современная женщина, ничего не ждет от жизни, никого не рвется учить, а хочет быть абсолютно независимой. Она знает цену и себе, и вам, и этому глупому миру. И она полна внутренней силы.

Ее лицо — это образ переходной эпохи, а вы же знаете, как очаровательны бывают эти времена, когда все думают, что живут в тени большой иллюзии, а на самом деле — будущего страха. Время, прозванное межвоенным, уложенное между двумя грандиозными катастрофами, подарило одному поколению призрачную надежду обмануть человеческое естество. Пропетлять между войнами, не свалиться в канаву, а как-то протанцевать, проплясать, пробежать между капканами. Сильвия фон Харден не оставляет вам шансов — избежать не получится. Нужно помнить о том, что вас ждет, относиться к этому трезво, без сантиментов.

Допивайте свой напиток. Время платить по счету.

Но мир моих юных дней, при всех смехотворных обычаях и сложностях, в которых он погрязал, оставался мирком отважным и крепким, с невозмутимым юмором встречавшим напасти и бестрепетно выходившим на поля далеких сражений, чтобы покончить со свирепой пошлостью Гитлера и Аламилло

#коврик_у_кенотафа #сенников

Последний шаг

Мы дошли по тропе до самого конца. Больше года Егор Сенников следил за тем, как расходились пути-дороги самых разных людей, застигнутых грозой катастрофы в прошлом веке. Сегодня — размышление о том, куда же все они пришли. Проведет нас в последний путь — Леонид Леонов, самый непрочитанный большой русский писатель прошлого века.

Кто-то скажет: Леонид Леонов — гений.

А другой в ответ: а я его вообще не читал, впервые слышу такое имя.

Одни встрепенутся: да что вы, это важнейший русский писатель XX века, прямой продолжатель Горького, человек удивительного таланта и глубины.

А кто-то скептически напишет: не видел в глаза ни одной строчки — и ничего не потерял.

Я не буду об этом спорить: не место здесь. Для условий нашей повести Леонид Леонов интересен прежде всего тем, что судьба ему уготовила остаться последней крупной и яркой фигурой, для которой отъезд во время катастрофы революции и Гражданской войны был реальным выбором, сделанным в сознательном возрасте.

Прапорщик Леонов, современник века, стоял на набережной Архангельска в 1919 году и наблюдал за тем, как иностранные союзники Белой армии грузятся на корабли — и уходят с русского Севера. Американцы и англичане сновали на фоне Соломбальских островов. Будущее запорошено снегом, затянуто туманами. Белая армия здесь обречена — и может правда стоит уйти с англичанами.

Леонов вырос здесь, ему привычны и воды Двины, и деревянные дома на Соломбале, и строгая суровость природы. Его отца-поэта сослали сюда из Москвы за революционную активность, но он и здесь не потерялся — и занялся тем, что знал и любил лучше всего: стал издателем. В его газете Леонид и дебютировал со своими стихами.

Англичане, уходя, предложили и военному руководителю Белой армии на Севере, генералу Миллеру, отправиться вместе с ними. Тот отказался — и потом был вынужден наблюдать, как британцы топили снаряды и оружие, которое было так нужно его армии. Те были уверены, что Миллер не удержится и потому не хотели, чтобы оружие досталось большевикам. Генерал же решил еще побороться, но сил хватило на несколько месяцев — и в начале 1920 года уехал из России и он. Ему еще довелось в нее вернуться — в 1937 году его похитят с парижской улицы агенты НКВД, вывезут в Россию и расстреляют в подвале внутренней тюрьмы на Лубянке.

Предлагали место и отцу Леонова, и самому будущему писателю.

Сделай один шаг — и перед тобой начинают расходиться в самые разные стороны поблескивающие тропы: будешь печататься в «Руле» и спиваться в берлинском кабачке; откроешь свою поэтическую школу; уйдешь во французское Сопротивление и умрешь под пытками в Гестапо (глаза закрываются, а потный немецкий палач, тяжело дыша, пьет воду и смотрит на тебя — живой или уже все?); уедешь в Америку преподавать; устанешь от эмигрантской жизни и вернешься в Россию — навстречу лекциям об упадке Европы и мрачному стуку в дверь под утро; станешь горным инженером в Австралии. Множество путей, на многие мы смотрели в этой повести.

Но шаг этот сделан не был.

Оба Леоновых отказались. В конце февраля 1920 года большевики входят в Архангельск. Судьба Леоновым благоволит — и отцу, и сыну, — старший отделался непродолжительным арестом, младший, Леонид, вновь оказался на войне — теперь за красных.

Разорвали молнии края.
И великий чёрный Сатана,
Изгибаясь ласково и нежно,
Знал, что мчится в вечность без руля,
На груди косматая земля

Ему предстояло найти свой, ни на чей не похожий путь через толщу советской истории. И по нему он прошел дальше многих. Он одиночка, не строил школы, но излучал неясный внутренний свет.

Полный текст и окончание — по ссылке

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty