Когда любишь Иисуса, не любишь рабство и индейцев
Если бы нас занесло в какой-нибудь бар в колорадском городе Денвер в 1864 году, то у нас были бы ненулевые шансы встретить в нем солдата, который, подогреваемый выпитым виски, вытащил бы из кармана кисет с табаком. Он подмигнул бы нам, а дальше попросил бы к нему присмотреться и взять в руки. И тут-то мы бы и поняли, что сделан этот кисет из человеческой кожи.
Эти мрачные трофеи у солдат появились в результате мрачного рейда, организованного Джоном Чивингтоном — личностью крайне сомнительной, но успевшей стать и героем Гражданской войны в США (на стороне северян), и организатором бессмысленно жестокой атаки на индейцев в поселении Сэнд Крик.
Чивингтон был священником-методистом, проповеди которого отличались большой экстравагантностью — он любил во время них потрясать оружием и обрушиваться на тех, кто поддерживал рабство. Собственно, из-за этих взглядов ему со временем пришлось перебраться в Колорадо — западную территорию, где рабства как установленного института не было.
Когда началась Гражданская война, ему было предложено стать капелланом, но он отказался, заявив, что хочет сражаться (из-за этого его вскоре отставили со службы). Вскоре ему предоставился случай проявить себя — во время битвы за перевал Глориета. Через него намеревались перейти войска конфедератов и закрепиться на территории Колорадо. Пока шла битва (которая складывалась не очень успешно для колорадских сил) подразделение Чивингтона спустилось по склону и подкралось к обозу с припасами. Они атаковали и уничтожили всех лошадей и все припасы конфедератов — без них дальнейшее продвижение было невозможно.
Чивингтон планировал со временем использовать военную карьеру для строительства политической. Но ему нужно было еще какое-то важное свершение, которое принесло бы ему поддержку населения Колорадо. Чивингтон решил, что таким актом может стать атака на индейцев.
Во время войны власти Колорадо смогли достичь соглашения с вождями шайеннов и арапахо; те согласились сложить оружие и переселиться в резервацию. Территория, которую им выделили, оказалась весьма неудачной — она была скудна ресурсами и дичью, и многим индейцам приходилось то выпрашивать, то воровать еду у окрестных жителей.
Чивингтон занимал должность командующего военным округом Колорадо, но срок его полномочий должен был скоро истечь. Чивингтон был очень недоволен сделкой, заключенной с индейцами — и из-за своей неприязни к индейцам, но, прежде всего, из-за того, что он не был ее участником. В ноябре 1864 года Чивингтон и его 800 солдат направились в сторону резервации. В форте Лион он арестовал некоторых своих солдат и офицеров, про которых знал, что они хорошо относятся к индейцам; остальным он объявил, что войска должны выступить на индейцев следующим утром и убить их как можно больше.
Атака началась на следующее утро. Проигнорировав флаг США и белый флаг, солдаты Чивингтона вырезали преимущественно безоружных шайеннов, забрав скальпы и другие части тел в качестве боевых трофеев.
Были убиты множество индейцев (оценки разнятся от нескольких десятков до нескольких сотен человек), преимущественно женщин и детей. Сначала Чивингтон рапортовал начальству о большой военной победе, но вскоре стало ясно, что произошло на самом деле. Чивингтона вскоре начали судить за его участие в резне, но он уже ушел из армии. А всеобщая амнистия после Гражданской войны означала, что против него не могли быть выдвинуты уголовные обвинения.
Чивингтон прожил еще 30 лет, за которые успел жениться на невестке, украсть у ее родных денег и поработать заместителем шерифа в Денвере. И каждый раз, когда его спрашивали о Сэнд-Крик, он говорил, что был во всем прав.
Если бы нас занесло в какой-нибудь бар в колорадском городе Денвер в 1864 году, то у нас были бы ненулевые шансы встретить в нем солдата, который, подогреваемый выпитым виски, вытащил бы из кармана кисет с табаком. Он подмигнул бы нам, а дальше попросил бы к нему присмотреться и взять в руки. И тут-то мы бы и поняли, что сделан этот кисет из человеческой кожи.
Эти мрачные трофеи у солдат появились в результате мрачного рейда, организованного Джоном Чивингтоном — личностью крайне сомнительной, но успевшей стать и героем Гражданской войны в США (на стороне северян), и организатором бессмысленно жестокой атаки на индейцев в поселении Сэнд Крик.
Чивингтон был священником-методистом, проповеди которого отличались большой экстравагантностью — он любил во время них потрясать оружием и обрушиваться на тех, кто поддерживал рабство. Собственно, из-за этих взглядов ему со временем пришлось перебраться в Колорадо — западную территорию, где рабства как установленного института не было.
Когда началась Гражданская война, ему было предложено стать капелланом, но он отказался, заявив, что хочет сражаться (из-за этого его вскоре отставили со службы). Вскоре ему предоставился случай проявить себя — во время битвы за перевал Глориета. Через него намеревались перейти войска конфедератов и закрепиться на территории Колорадо. Пока шла битва (которая складывалась не очень успешно для колорадских сил) подразделение Чивингтона спустилось по склону и подкралось к обозу с припасами. Они атаковали и уничтожили всех лошадей и все припасы конфедератов — без них дальнейшее продвижение было невозможно.
Чивингтон планировал со временем использовать военную карьеру для строительства политической. Но ему нужно было еще какое-то важное свершение, которое принесло бы ему поддержку населения Колорадо. Чивингтон решил, что таким актом может стать атака на индейцев.
Во время войны власти Колорадо смогли достичь соглашения с вождями шайеннов и арапахо; те согласились сложить оружие и переселиться в резервацию. Территория, которую им выделили, оказалась весьма неудачной — она была скудна ресурсами и дичью, и многим индейцам приходилось то выпрашивать, то воровать еду у окрестных жителей.
Чивингтон занимал должность командующего военным округом Колорадо, но срок его полномочий должен был скоро истечь. Чивингтон был очень недоволен сделкой, заключенной с индейцами — и из-за своей неприязни к индейцам, но, прежде всего, из-за того, что он не был ее участником. В ноябре 1864 года Чивингтон и его 800 солдат направились в сторону резервации. В форте Лион он арестовал некоторых своих солдат и офицеров, про которых знал, что они хорошо относятся к индейцам; остальным он объявил, что войска должны выступить на индейцев следующим утром и убить их как можно больше.
Атака началась на следующее утро. Проигнорировав флаг США и белый флаг, солдаты Чивингтона вырезали преимущественно безоружных шайеннов, забрав скальпы и другие части тел в качестве боевых трофеев.
Я видел тела тех, кто лежал там, изрезанные на куски, изуродованные сильнее, чем те, что я когда-либо видел; женщин, изрезанных на куски… Ножами; скальпированных; у них были выбиты мозги; дети в возрасте двух или трех месяцев; все возрасты лежали там, от грудных младенцев до воинов… Кем они были изуродованы? Войсками Соединенных Штатов…
Джон С. Смит, показания г-на Джона С. Смита в Конгрессе, 1865 г.
Были убиты множество индейцев (оценки разнятся от нескольких десятков до нескольких сотен человек), преимущественно женщин и детей. Сначала Чивингтон рапортовал начальству о большой военной победе, но вскоре стало ясно, что произошло на самом деле. Чивингтона вскоре начали судить за его участие в резне, но он уже ушел из армии. А всеобщая амнистия после Гражданской войны означала, что против него не могли быть выдвинуты уголовные обвинения.
Чивингтон прожил еще 30 лет, за которые успел жениться на невестке, украсть у ее родных денег и поработать заместителем шерифа в Денвере. И каждый раз, когда его спрашивали о Сэнд-Крик, он говорил, что был во всем прав.
🤯29🔥6❤4
«Но троянцы не поверили Кассандре»: как длинная дипломатическая телеграмма о России осталась неуслышанной в Вашингтоне
Во время Вьетнамской войны в американских дипломатических представительствах появился дополнительный канал, по которому свои сообщения могли отправлять те сотрудники, которые хотят выразить несогласие с политическим курсом, выбранным Вашингтоном (или руководителями представительства). По этому каналу могут прислать критику за поддержку того или иного диктатора, невмешательство в какой-нибудь конфликт или неправильно выбранный подход.
В конце марта 1994 года этим каналом воспользовался сотрудник политической секции американского посольства в Москве Уэйн Мерри. На десяти страницах он подробно раскритиковал американский подход к поддержке реформ в России и описал к чему может привести дальнейшее продолжение этого курса. Свое эссе он назвал так: «Чья это Россия? К политике благожелательного уважения».
Больше всего он опасался, что нажим на радикальные рыночные реформы и поддержка все менее популярных демократов-реформистов приведет к тому, что во внутреннем российском противостоянии верх возьмут радикалы, а сами российские чиновники устав от разрозненных и противоречивых американских советов повернут в сторону ностальгии по «имперским» временам и тому формату политических отношений, которые им кажутся привычными. Что еще важнее, он очень опасался возможной войны России с Украиной и рассуждал о том, что есть много причин, которые сделают ее почти неизбежной.
Телеграмму Мерри в Вашингтоне в целом проигнорировали. Со временем сообщение Мерри стало восприниматься как легендарная длинная телеграмма Кеннана, в которой американский дипломат развернуто описал метод мышления советского правительства и предложил методы воздействия на Советский Союз — только Мерри не так повезло и его сообщение не легло в основу нового политического курса.
В прошлом году телеграмму Мерри рассекретили и теперь любой может ознакомиться с тем, что он писал в Вашингтон.
В начале своего эссе он дает краткое содержание ключевых тезисов:
«Демократические силы в России находятся в серьезном кризисе. Мы не помогаем, ошибочно давя на переход к рыночной экономике. Нет никаких причин верить, что российская экономика способна к быстрым рыночным реформам. Но есть причины опасаться, что навязчивые попытки Запада изменить экономику против желаний российского народа, могут исчерпать уже уменьшающиеся запасы доброжелательности по отношению к Америке, помочь антидемократическим силам и помочь восстановить недоброжелательные отношения между Россией и Западом. Наследие советского плохого управления влияет на скорость и способ социальных изменений в России. Проведение экономических реформ в России будет принимать формы, отличающиеся от тех, которые мы предпочитаем в сторону различных форм государственного управления экономикой и коммунитарных социальных приоритетов, вытекающих из объективных потребностей России и ее давних традиций. Соединенные Штаты должны стремиться к неагрессивной российской внешней политике и развитию работоспособных демократических институтов, даже, возможно, и особенно, когда экономический выбор не будет в соответствии с американским представлением об успехе».
Разбирая детально ситуацию в России 1991–1994 года Мерри идет вглубь, пытаясь показать, что сам по себе подход к стране был выбран совершенно неправильно. В эссе, которое сам Мерри опубликовал в прошлом году, анализируя свою телеграмму 30-летней давности, он пишет:
«Те, кто работал в Pol/Int в тот период, возможно, помнят мой девиз: „Вашингтон всегда неправ“. По моему опыту, Вашингтон стремится понять другие страны, глядя в зеркало. Это общечеловеческий недостаток. Политика США в отношении России в первые постсоветские годы была особенно вопиющим случаем попыток вашингтонских институтов вбить иностранный квадратный колышек в американское круглое отверстие».
Так все же, что Мерри считал таким неправильным и проблемным, что решил написать огромное письмо с критикой Вашингтона?
Об этом — в полной версии текста.
Во время Вьетнамской войны в американских дипломатических представительствах появился дополнительный канал, по которому свои сообщения могли отправлять те сотрудники, которые хотят выразить несогласие с политическим курсом, выбранным Вашингтоном (или руководителями представительства). По этому каналу могут прислать критику за поддержку того или иного диктатора, невмешательство в какой-нибудь конфликт или неправильно выбранный подход.
В конце марта 1994 года этим каналом воспользовался сотрудник политической секции американского посольства в Москве Уэйн Мерри. На десяти страницах он подробно раскритиковал американский подход к поддержке реформ в России и описал к чему может привести дальнейшее продолжение этого курса. Свое эссе он назвал так: «Чья это Россия? К политике благожелательного уважения».
Больше всего он опасался, что нажим на радикальные рыночные реформы и поддержка все менее популярных демократов-реформистов приведет к тому, что во внутреннем российском противостоянии верх возьмут радикалы, а сами российские чиновники устав от разрозненных и противоречивых американских советов повернут в сторону ностальгии по «имперским» временам и тому формату политических отношений, которые им кажутся привычными. Что еще важнее, он очень опасался возможной войны России с Украиной и рассуждал о том, что есть много причин, которые сделают ее почти неизбежной.
Телеграмму Мерри в Вашингтоне в целом проигнорировали. Со временем сообщение Мерри стало восприниматься как легендарная длинная телеграмма Кеннана, в которой американский дипломат развернуто описал метод мышления советского правительства и предложил методы воздействия на Советский Союз — только Мерри не так повезло и его сообщение не легло в основу нового политического курса.
В прошлом году телеграмму Мерри рассекретили и теперь любой может ознакомиться с тем, что он писал в Вашингтон.
В начале своего эссе он дает краткое содержание ключевых тезисов:
«Демократические силы в России находятся в серьезном кризисе. Мы не помогаем, ошибочно давя на переход к рыночной экономике. Нет никаких причин верить, что российская экономика способна к быстрым рыночным реформам. Но есть причины опасаться, что навязчивые попытки Запада изменить экономику против желаний российского народа, могут исчерпать уже уменьшающиеся запасы доброжелательности по отношению к Америке, помочь антидемократическим силам и помочь восстановить недоброжелательные отношения между Россией и Западом. Наследие советского плохого управления влияет на скорость и способ социальных изменений в России. Проведение экономических реформ в России будет принимать формы, отличающиеся от тех, которые мы предпочитаем в сторону различных форм государственного управления экономикой и коммунитарных социальных приоритетов, вытекающих из объективных потребностей России и ее давних традиций. Соединенные Штаты должны стремиться к неагрессивной российской внешней политике и развитию работоспособных демократических институтов, даже, возможно, и особенно, когда экономический выбор не будет в соответствии с американским представлением об успехе».
Разбирая детально ситуацию в России 1991–1994 года Мерри идет вглубь, пытаясь показать, что сам по себе подход к стране был выбран совершенно неправильно. В эссе, которое сам Мерри опубликовал в прошлом году, анализируя свою телеграмму 30-летней давности, он пишет:
«Те, кто работал в Pol/Int в тот период, возможно, помнят мой девиз: „Вашингтон всегда неправ“. По моему опыту, Вашингтон стремится понять другие страны, глядя в зеркало. Это общечеловеческий недостаток. Политика США в отношении России в первые постсоветские годы была особенно вопиющим случаем попыток вашингтонских институтов вбить иностранный квадратный колышек в американское круглое отверстие».
Так все же, что Мерри считал таким неправильным и проблемным, что решил написать огромное письмо с критикой Вашингтона?
Об этом — в полной версии текста.
❤13🔥7😢5🤯1
Как не вернуться с войны и застрять между мирами
В фильме Dead Reckoning (1947 год, на русский название переведено как «Рассчитаемся после смерти) Хэмфри Богарт внезапно играет ветерана Второй мировой, который вроде вернулся с войны, но вроде и не совсем. В роли десантника-парашютиста Богарт смотрится немного непривычно (да и староват он, все же, для такого типажа), но это, в общем, даже не самое интересное в картине.
Сюжет начинается вроде совсем просто: два американских солдата, два близких друга-десантника, неожиданно вызваны из Франции в США. Им не говорят зачем, но для них выделяют целый транспортник, где они летят в одиночестве, а потом специально задерживают поезд, чтобы они успели добраться из Нью-Йорка в Вашингтон. Они недоумевают — зачем бы это? Но вскоре выясняется, что в Вашингтоне их будут награждать важными орденами, соберется пресса, а их портреты напечатают во всех главных газетах страны.
Если герой Богарта реагирует на это иронично, но спокойно, то его молодой приятель, который бравирует тем, что он профессор и выпускник Йеля, — ощутимо напрягается и нервничает. В конце концов, во время технической остановки поезда, приятель Богарта сбегает, пересаживается на другой поезд и драматично машет рукой на прощание.
Вместо того, чтобы пожать плечами и продолжить движение в Вашингтон, Богарт решает перевоплотиться в частного сыщика, некую пародию на Сэма Спейда из «Мальтийского сокола». Хотя герой утверждает, что до войны был таксистом в Сент-Луисе, но ведет он себя так, как будто всю жизнь был агентом ФБР: он находит ничтожные кусочки информации и собирает их воедино, он звонит, он сидит в архивах, он находит опытных взломщиков сейфов и советуется с ними по тому, как подломить сейф в офисе у главного городского мафиози, он лихо водит машину и в качестве тоста говорит клич десантников «Джеронимо», перед тем как хлопнуть стакан виски (в который, как он вычислил, ему подмешали снотворное).
Все это он делает вроде бы для того, чтобы найти друга, но чем дальше смотришь, тем острее ощущаешь, что дело вовсе не в этом. Просто едва вернувшись с войны, герой Богарта все еще головой живет в ней; проезжая по США на поезде он с изумлением смотрит за окно и говорит, что не может поверить, что по улицам ходят женщины в нейлоновых чулках, что дома целы и что все сыты. И его это так удивляет, что он, в общем, продолжает войну и дома.
И поэтому и отношение героя Богарта к женщинам кажется вырастающим из этой военной отчужденности. Он размышляет о том, что идеально было бы, если женщин можно было бы уменьшить и положить в пробирку; а увеличивать обратно их только вечером — когда настает время для романтического ужина и любви. Понятно, что такого рода вещи вообще характерны для героев pulp fiction, но вместе с военной темой у этого отношения появляется и другое измерение.
Собственно, женщина в фильме одна — сыгранная Лизабет Скотт загадочная бывшая певичка-блондинка, прошлое которой туманно, а голос — низок и сипл. Когда-то у нее был роман с сослуживцем Богарта и тот называл ее Dusty, «пылинкой», но Богарт решает, что кличка данная другим мужчиной ему не нравится — и он нарекает ее Майком. Странно — но как будто и тут есть некий налет военного братства и легкого гомоэротизма. Но может я и вчитываю.
Крайне запутанный сюжет в духе крутого детектива (с той разницей, что главный герой — вроде бы просто таксист), проводит нас по разным злачным местам небольшого городка (его роль сыграл флоридский Санкт-Петербург), но всюду за героем Богарта остаются руины и вмятины. То он свяжет полицейского из отдела убийств, то обнаружит обгоревший труп, то спалит ресторан и игорный дом, то станет причиной гибели крупного бандита. Мирный городок вдруг становится фронтовой зоной — и все из-за того, что в него прибыл бравый десантник.
В конце, когда все передряги закончились, Богарт чудом стряхивает с себя этот морок войны — и все же отправляется в Вашингтон за наградой. Ну это Голливуд, тут без хэппи-энда нельзя. В жизни сложнее.
В фильме Dead Reckoning (1947 год, на русский название переведено как «Рассчитаемся после смерти) Хэмфри Богарт внезапно играет ветерана Второй мировой, который вроде вернулся с войны, но вроде и не совсем. В роли десантника-парашютиста Богарт смотрится немного непривычно (да и староват он, все же, для такого типажа), но это, в общем, даже не самое интересное в картине.
Сюжет начинается вроде совсем просто: два американских солдата, два близких друга-десантника, неожиданно вызваны из Франции в США. Им не говорят зачем, но для них выделяют целый транспортник, где они летят в одиночестве, а потом специально задерживают поезд, чтобы они успели добраться из Нью-Йорка в Вашингтон. Они недоумевают — зачем бы это? Но вскоре выясняется, что в Вашингтоне их будут награждать важными орденами, соберется пресса, а их портреты напечатают во всех главных газетах страны.
Если герой Богарта реагирует на это иронично, но спокойно, то его молодой приятель, который бравирует тем, что он профессор и выпускник Йеля, — ощутимо напрягается и нервничает. В конце концов, во время технической остановки поезда, приятель Богарта сбегает, пересаживается на другой поезд и драматично машет рукой на прощание.
Вместо того, чтобы пожать плечами и продолжить движение в Вашингтон, Богарт решает перевоплотиться в частного сыщика, некую пародию на Сэма Спейда из «Мальтийского сокола». Хотя герой утверждает, что до войны был таксистом в Сент-Луисе, но ведет он себя так, как будто всю жизнь был агентом ФБР: он находит ничтожные кусочки информации и собирает их воедино, он звонит, он сидит в архивах, он находит опытных взломщиков сейфов и советуется с ними по тому, как подломить сейф в офисе у главного городского мафиози, он лихо водит машину и в качестве тоста говорит клич десантников «Джеронимо», перед тем как хлопнуть стакан виски (в который, как он вычислил, ему подмешали снотворное).
Все это он делает вроде бы для того, чтобы найти друга, но чем дальше смотришь, тем острее ощущаешь, что дело вовсе не в этом. Просто едва вернувшись с войны, герой Богарта все еще головой живет в ней; проезжая по США на поезде он с изумлением смотрит за окно и говорит, что не может поверить, что по улицам ходят женщины в нейлоновых чулках, что дома целы и что все сыты. И его это так удивляет, что он, в общем, продолжает войну и дома.
И поэтому и отношение героя Богарта к женщинам кажется вырастающим из этой военной отчужденности. Он размышляет о том, что идеально было бы, если женщин можно было бы уменьшить и положить в пробирку; а увеличивать обратно их только вечером — когда настает время для романтического ужина и любви. Понятно, что такого рода вещи вообще характерны для героев pulp fiction, но вместе с военной темой у этого отношения появляется и другое измерение.
Собственно, женщина в фильме одна — сыгранная Лизабет Скотт загадочная бывшая певичка-блондинка, прошлое которой туманно, а голос — низок и сипл. Когда-то у нее был роман с сослуживцем Богарта и тот называл ее Dusty, «пылинкой», но Богарт решает, что кличка данная другим мужчиной ему не нравится — и он нарекает ее Майком. Странно — но как будто и тут есть некий налет военного братства и легкого гомоэротизма. Но может я и вчитываю.
Крайне запутанный сюжет в духе крутого детектива (с той разницей, что главный герой — вроде бы просто таксист), проводит нас по разным злачным местам небольшого городка (его роль сыграл флоридский Санкт-Петербург), но всюду за героем Богарта остаются руины и вмятины. То он свяжет полицейского из отдела убийств, то обнаружит обгоревший труп, то спалит ресторан и игорный дом, то станет причиной гибели крупного бандита. Мирный городок вдруг становится фронтовой зоной — и все из-за того, что в него прибыл бравый десантник.
В конце, когда все передряги закончились, Богарт чудом стряхивает с себя этот морок войны — и все же отправляется в Вашингтон за наградой. Ну это Голливуд, тут без хэппи-энда нельзя. В жизни сложнее.
❤18🔥10👌2👏1
Forwarded from Кенотаф
На опушке леса
Последний из «Серапионовых братьев». Последняя ученица Гумилева. Страх уходит, но что остается на его месте?
«Что осталось в ней русского?». «Я так рад, что она наконец вернулась на родину!». «Ехать туда — это тронуться с разумом» — это восклицает корреспондентка «Свободы».
Это лишь часть реакций на возвращение в Советский Союз Ирины Одоевцевой, поэтессы, писательница, ученицы Гумилева по «Цеху поэтов». В Ленинград она вернулась спустя 63 года после отъезда. В нью-йоркском эмигрантском «Новом русском слове» отпускают по адресу Одоевцевой едкие реплики: намекают на то, что ее охмурило КГБ, а также говорят, что и эмиграция ее была фиктивная, липовая — дескать, не по идейным соображениям они с Ивановым уехали из Ленинграда, а так — «в свадебное путешествие». Ну понятно, заключает Борис Филиппов (который в США оказался транзитом через работу на Нацистскую Германию во время войны) — перед нами провокация КГБ и советское пускание пыли в глаза, как и вся их фальшивая Перестройка.
В «Литературной газете» панорама мнений — есть недовольные шумихой вокруг Одоевцевой («одна из тех, кто бросил Родину в трудное время, а нам ее преподносят как большого патриота), есть те, кто считают, что распавшаяся связь времен может восстановиться из-за переезда пожилой писательницы. А кто-то верит, что это еще один шаг на пути к победе Перестройки, политический символ обновления Советского Союза. В общем, пока одни Одоевцеву в Ленинграде встречают цветами, другие, как в Советском Союзе, так и вне его, скрежещут зубами.
Одоевцевой 92 года, жизнь прожита — но хочется совершить еще один трюк, чтобы все ее слушали и любили. Когда-то, еще до эмиграции, она с той же целью приходила на все поэтические сборища с огромным бантом на голове — чтобы нельзя было не заметить. Теперь можно и без этого: достаточно предстать мудрым осколком прошлого. Она дает много интервью, где все разговоры только о прошлом: а был ли в вас влюблен Гумилев? А что Ахматова? А как оно было в Париже? Имена, ранее запрещенные даже к упоминанию в печати, рассыпаны по ее ответам — и все это в советской прессе. А она говорит, говорит, говорит…
«Так хочется говорить. Так мы намолчались и набоялись».
Так в одном из последних интервью говорил Вениамин Каверин, последний из «Серапионовых братьев» — литературного объединения, которое еще в 1920-е заявило о том, что качество литературного произведения ставят выше любой политики. «С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь». Так они говорили 60 лет назад.
Теперь в живых из братства остался только Каверин, писатель, который в первую очередь всем известен как автор приключенческо-романтичных «Двух капитанов», а уже во вторую своими сказками 1960–1970-х и романами 1920-х. А еще — и может быть прежде всего — своей порядочностью, о которой говорили все люди его знавшие: хоть по Петрограду 1920-х, хоть по Москве 1980-х.
Его поздние статьи и интервью выдержаны вполне в «перестроечном духе». Нет, не про «возвращение к ленинским нормам социализма» — а про поиск мира без страха. Слово «страх» вообще регулярно появляется в его текстах этого более свободного времени. В начале мемуарного «Эпилога» Каверин уточняет, что начал его писать в 1970-х, во времена застоя «когда господствующим ощущением, ставившим непреодолимые преграды развитию и экономики, и культуры, был страх». Он оговаривается, что это не страх как в 1930-х, но все же душащий постоянно. В статье о Зощенко он говорит о странности смеха в мире страха. А рассуждая о том, что такое «достойная жизнь» он говорит, что без открытого разговора о прошлом ее не будет.
Кто-то его, наверное, слышит. Но все же голос звучит так глухо, так далеко — как рассказы Одоевцевой о расстрелянном Гумилеве, как мысли Каверина о том, как на смену социальной революции пришел триумф криминальной «хазы». Как любой, словом, разговор, ведущийся из такого далекого прошлого, что воспринимается исключительно как исторический артефакт.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Последний из «Серапионовых братьев». Последняя ученица Гумилева. Страх уходит, но что остается на его месте?
«Что осталось в ней русского?». «Я так рад, что она наконец вернулась на родину!». «Ехать туда — это тронуться с разумом» — это восклицает корреспондентка «Свободы».
Это лишь часть реакций на возвращение в Советский Союз Ирины Одоевцевой, поэтессы, писательница, ученицы Гумилева по «Цеху поэтов». В Ленинград она вернулась спустя 63 года после отъезда. В нью-йоркском эмигрантском «Новом русском слове» отпускают по адресу Одоевцевой едкие реплики: намекают на то, что ее охмурило КГБ, а также говорят, что и эмиграция ее была фиктивная, липовая — дескать, не по идейным соображениям они с Ивановым уехали из Ленинграда, а так — «в свадебное путешествие». Ну понятно, заключает Борис Филиппов (который в США оказался транзитом через работу на Нацистскую Германию во время войны) — перед нами провокация КГБ и советское пускание пыли в глаза, как и вся их фальшивая Перестройка.
В «Литературной газете» панорама мнений — есть недовольные шумихой вокруг Одоевцевой («одна из тех, кто бросил Родину в трудное время, а нам ее преподносят как большого патриота), есть те, кто считают, что распавшаяся связь времен может восстановиться из-за переезда пожилой писательницы. А кто-то верит, что это еще один шаг на пути к победе Перестройки, политический символ обновления Советского Союза. В общем, пока одни Одоевцеву в Ленинграде встречают цветами, другие, как в Советском Союзе, так и вне его, скрежещут зубами.
Одоевцевой 92 года, жизнь прожита — но хочется совершить еще один трюк, чтобы все ее слушали и любили. Когда-то, еще до эмиграции, она с той же целью приходила на все поэтические сборища с огромным бантом на голове — чтобы нельзя было не заметить. Теперь можно и без этого: достаточно предстать мудрым осколком прошлого. Она дает много интервью, где все разговоры только о прошлом: а был ли в вас влюблен Гумилев? А что Ахматова? А как оно было в Париже? Имена, ранее запрещенные даже к упоминанию в печати, рассыпаны по ее ответам — и все это в советской прессе. А она говорит, говорит, говорит…
«Так хочется говорить. Так мы намолчались и набоялись».
Так в одном из последних интервью говорил Вениамин Каверин, последний из «Серапионовых братьев» — литературного объединения, которое еще в 1920-е заявило о том, что качество литературного произведения ставят выше любой политики. «С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь». Так они говорили 60 лет назад.
Теперь в живых из братства остался только Каверин, писатель, который в первую очередь всем известен как автор приключенческо-романтичных «Двух капитанов», а уже во вторую своими сказками 1960–1970-х и романами 1920-х. А еще — и может быть прежде всего — своей порядочностью, о которой говорили все люди его знавшие: хоть по Петрограду 1920-х, хоть по Москве 1980-х.
Его поздние статьи и интервью выдержаны вполне в «перестроечном духе». Нет, не про «возвращение к ленинским нормам социализма» — а про поиск мира без страха. Слово «страх» вообще регулярно появляется в его текстах этого более свободного времени. В начале мемуарного «Эпилога» Каверин уточняет, что начал его писать в 1970-х, во времена застоя «когда господствующим ощущением, ставившим непреодолимые преграды развитию и экономики, и культуры, был страх». Он оговаривается, что это не страх как в 1930-х, но все же душащий постоянно. В статье о Зощенко он говорит о странности смеха в мире страха. А рассуждая о том, что такое «достойная жизнь» он говорит, что без открытого разговора о прошлом ее не будет.
Кто-то его, наверное, слышит. Но все же голос звучит так глухо, так далеко — как рассказы Одоевцевой о расстрелянном Гумилеве, как мысли Каверина о том, как на смену социальной революции пришел триумф криминальной «хазы». Как любой, словом, разговор, ведущийся из такого далекого прошлого, что воспринимается исключительно как исторический артефакт.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤15
О бандитах
Однажды летом 1937 года Берия отправился на машине в очередную из своих нередких поездок Сухуми в со-провождении шофера, одного партийного функционера и охранника Бориса Соколова, но на этот раз им повстречались три бандита с пистолетами. Соколов якобы прикрывал Берию; водитель и функционер выскочили из машины. Бандиты в итоге разбежались. Соколова доставили в больницу с пулевыми ранениями в руке. Звезда Берии взошла еще выше.
🔥5🤯4❤2🤬2
Forwarded from СЕАНС
31 мая 2025 года все прогрессивные люди Земли будут отмечать 80-летие Райнера Вернера Фасбиндера, главного мотора и enfant terrible «нового немецкого кино», строго смотревшего на свою родину с киноэкрана. К этой дате мы превратили посвященный грандиозному автору леопардовый номер «Сеанса» в относительно компактную книгу. Открываем предзаказ на «Фасбиндера» в серии «Сеанс. Лица», из печати обещают отдать 21 апреля — https://shop.seance.ru/faces-fassbinder
❤5
Forwarded from канавка
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
делюсь важным: 28 марта — уже послезавтра! — открываю киноклуб в гончарной мастерской «Странное место» (Петербург, метро Волковская).
рассчитываю продвигаться тематическими программами, в которых будет место историческому экскурсу и теоретической перспективе. первый цикл получил название «Не в ту дверь», его тема — вхождение в фильм и саму ситуацию зрительства. нашими проводниками станут актеры, оказавшиеся будто бы не на своем месте: непо-детка в сюрреалистическом лесу, голливудский баловень в кэмпе. начнем мы с «Синдрома Стендаля» Дарио Ардженто, безжалостном рассуждении о пределах вхождения в произведение. на главную роль Ардженто берет свою юную дочь Азию, которая позднее назовет опыт этих съемок кошмарным.
на этом коротком курсе мы поговорим о том, как менялись практики кинопоказа с ранних лет, как уже первые фильмы осмысляли свою воспроизводимость, какие рубежи мы, часто того не замечая, преодолеваем сегодня, когда приходим в кино или включаем фильм.
хочется отдельно сказать про «Странное место»: на мой взгляд, это идеальная площадка для такой программы (а еще там необыкновенно красиво!). в гончарной нет плотных штор или своего экрана — мы будем договариваться о проекции со стеной. для показа буду приносить портативный проектор, каждый раз заново обустраивая «кинозал». мне кажется, эти нестабильные условия сами становятся поводом поговорить о том, как мы входим в статус зрителей и выстраиваем отношения с фильмом.
для меня это первый самостоятельный опыт лектория, поэтому волнуюсь. успокоить меня можно, обозначив свой интерес на timepad — https://strannoe-mesto-2022.timepad.ru/event/3293447/. а еще можно записаться в личных сообщениях у Ксении, хранительницы «Странного места» — @shep_ksenia.
вход за донейшн, адрес — Грузинская, 3.
рассчитываю продвигаться тематическими программами, в которых будет место историческому экскурсу и теоретической перспективе. первый цикл получил название «Не в ту дверь», его тема — вхождение в фильм и саму ситуацию зрительства. нашими проводниками станут актеры, оказавшиеся будто бы не на своем месте: непо-детка в сюрреалистическом лесу, голливудский баловень в кэмпе. начнем мы с «Синдрома Стендаля» Дарио Ардженто, безжалостном рассуждении о пределах вхождения в произведение. на главную роль Ардженто берет свою юную дочь Азию, которая позднее назовет опыт этих съемок кошмарным.
на этом коротком курсе мы поговорим о том, как менялись практики кинопоказа с ранних лет, как уже первые фильмы осмысляли свою воспроизводимость, какие рубежи мы, часто того не замечая, преодолеваем сегодня, когда приходим в кино или включаем фильм.
хочется отдельно сказать про «Странное место»: на мой взгляд, это идеальная площадка для такой программы (а еще там необыкновенно красиво!). в гончарной нет плотных штор или своего экрана — мы будем договариваться о проекции со стеной. для показа буду приносить портативный проектор, каждый раз заново обустраивая «кинозал». мне кажется, эти нестабильные условия сами становятся поводом поговорить о том, как мы входим в статус зрителей и выстраиваем отношения с фильмом.
для меня это первый самостоятельный опыт лектория, поэтому волнуюсь. успокоить меня можно, обозначив свой интерес на timepad — https://strannoe-mesto-2022.timepad.ru/event/3293447/. а еще можно записаться в личных сообщениях у Ксении, хранительницы «Странного места» — @shep_ksenia.
вход за донейшн, адрес — Грузинская, 3.
🔥8
Forwarded from ивж
🪖🇻🇳🇺🇸29 марта в США отмечают День ветеранов войны во Вьетнаме. Все знают, что советские военные советники помогали северянам в борьбе с американцами и Южным Вьетнамом.
Но множество русских воевало в джунглях и болотах Вьетнама против бойцов Хо Ши Мина под американским флагом. Это их история.
Многие видели оскароносный фильм Майкла Чимино «Охотник на оленей», в котором три американца русского происхождения отправляются по призыву на Вьетнамскую войну и попадают в плен, где вьетконговцы заставляют их играть в смертоносную «русскую рулетку» с заряженным револьвером.
Тема участия русских американцев в войне во Вьетнаме поднималась и в советской литературе — в сатирическом романе Гривадия Горпожакса (коллективный псевдоним Василия Аксенова, Григория Поженяна и Овидия Горчакова) «Джин Грин – Неприкасаемый» сын русского белоэмигранта Евгений Гринев в поисках убийц своего отца попадает на службу в ЦРУ и участвует во Вьетнамской войне.
«Джин <...> вышел из радиорубки, вдохнул душный, влажный воздух, густой от испарений джунглей, поглядел в плотную, беспросветную темень. Было тихо, только стучал дизельный движок, рыдали ящерицы гекко да за черной стеной джунглей тараторили разбуженные вьетконговцами гиббоны. Джин поежился и, сильно прихрамывая, зашагал к офицерскому бараку... Две недели назад, когда Джин и его команда сменили другую, обалдевшую от радости команду «зеленых беретов» в этой богом проклятой дыре, Джина ранил бамбуковой стрелой вьетконговец-невидимка во время первой же рекогносцировки в джунглях»
Но это все — художественный вымысел.
Какие ужасы партизанской войны увидели потомки белогвардейцев, почему православная пресса оправдывала резню в Сонгми, как сын кубанского казака с фамилией Бентли погиб во Вьетнаме и зачем экс-агент НКВД стал инструктором южновьетнамских сил?
Осенью 1967 года, в разгар войны во Вьетнаме, в Бостоне (штат Массачусетс) прошла встреча русских эмигрантов по случаю 50-й годовщины Октябрьской революции, «Дня непримиримости». Участники встречи направили президенту США Линдону Джонсону телеграмму, протестуя против его поздравлений в адрес руководства СССР.
Подписанты также заявили, что «приветствуют твердую решимость президента [Джонсона] окончательно разгромить коммунистическую агрессию во Вьетнаме».
Эмигрантская газета «Россия» публиковала статьи с заголовками в стиле «Похороны героя», описывая отпевание молодого добровольца американской армии Владимира Зубаря в православном соборе Михаила Архангела в городе Патерсон (Нью-Джерси). А 18-летний доброволец Алексей Гаврилов в газете «Новое русское слово» писал, что
«сохраняет свою русскую душу» и знает — сражаясь за Америку и ее идеалы, он «сражается с врагами своей исторической родины — коммунизмом».
Читать далее: https://www.gazeta.ru/social/2025/03/25/20766056.shtml
ивж|история и литература|подписаться
Но множество русских воевало в джунглях и болотах Вьетнама против бойцов Хо Ши Мина под американским флагом. Это их история.
Многие видели оскароносный фильм Майкла Чимино «Охотник на оленей», в котором три американца русского происхождения отправляются по призыву на Вьетнамскую войну и попадают в плен, где вьетконговцы заставляют их играть в смертоносную «русскую рулетку» с заряженным револьвером.
Тема участия русских американцев в войне во Вьетнаме поднималась и в советской литературе — в сатирическом романе Гривадия Горпожакса (коллективный псевдоним Василия Аксенова, Григория Поженяна и Овидия Горчакова) «Джин Грин – Неприкасаемый» сын русского белоэмигранта Евгений Гринев в поисках убийц своего отца попадает на службу в ЦРУ и участвует во Вьетнамской войне.
«Джин <...> вышел из радиорубки, вдохнул душный, влажный воздух, густой от испарений джунглей, поглядел в плотную, беспросветную темень. Было тихо, только стучал дизельный движок, рыдали ящерицы гекко да за черной стеной джунглей тараторили разбуженные вьетконговцами гиббоны. Джин поежился и, сильно прихрамывая, зашагал к офицерскому бараку... Две недели назад, когда Джин и его команда сменили другую, обалдевшую от радости команду «зеленых беретов» в этой богом проклятой дыре, Джина ранил бамбуковой стрелой вьетконговец-невидимка во время первой же рекогносцировки в джунглях»
Но это все — художественный вымысел.
Какие ужасы партизанской войны увидели потомки белогвардейцев, почему православная пресса оправдывала резню в Сонгми, как сын кубанского казака с фамилией Бентли погиб во Вьетнаме и зачем экс-агент НКВД стал инструктором южновьетнамских сил?
Осенью 1967 года, в разгар войны во Вьетнаме, в Бостоне (штат Массачусетс) прошла встреча русских эмигрантов по случаю 50-й годовщины Октябрьской революции, «Дня непримиримости». Участники встречи направили президенту США Линдону Джонсону телеграмму, протестуя против его поздравлений в адрес руководства СССР.
Подписанты также заявили, что «приветствуют твердую решимость президента [Джонсона] окончательно разгромить коммунистическую агрессию во Вьетнаме».
Эмигрантская газета «Россия» публиковала статьи с заголовками в стиле «Похороны героя», описывая отпевание молодого добровольца американской армии Владимира Зубаря в православном соборе Михаила Архангела в городе Патерсон (Нью-Джерси). А 18-летний доброволец Алексей Гаврилов в газете «Новое русское слово» писал, что
«сохраняет свою русскую душу» и знает — сражаясь за Америку и ее идеалы, он «сражается с врагами своей исторической родины — коммунизмом».
Читать далее: https://www.gazeta.ru/social/2025/03/25/20766056.shtml
ивж|история и литература|подписаться
Газета.Ru
«Коса входит по самый аппендицит»: как русские воевали во Вьетнаме на стороне США
Как потомки русских белоэмигрантов гибли в боях с коммунистами на Вьетнамской войне
👏13❤3🤬2🕊2