По страницам старой петербургской прессы. Журнал "Пчела", 1997 год

Когда любишь Иисуса, не любишь рабство и индейцев

Если бы нас занесло в какой-нибудь бар в колорадском городе Денвер в 1864 году, то у нас были бы ненулевые шансы встретить в нем солдата, который, подогреваемый выпитым виски, вытащил бы из кармана кисет с табаком. Он подмигнул бы нам, а дальше попросил бы к нему присмотреться и взять в руки. И тут-то мы бы и поняли, что сделан этот кисет из человеческой кожи.

Эти мрачные трофеи у солдат появились в результате мрачного рейда, организованного Джоном Чивингтоном — личностью крайне сомнительной, но успевшей стать и героем Гражданской войны в США (на стороне северян), и организатором бессмысленно жестокой атаки на индейцев в поселении Сэнд Крик.

Чивингтон был священником-методистом, проповеди которого отличались большой экстравагантностью — он любил во время них потрясать оружием и обрушиваться на тех, кто поддерживал рабство. Собственно, из-за этих взглядов ему со временем пришлось перебраться в Колорадо — западную территорию, где рабства как установленного института не было.

Когда началась Гражданская война, ему было предложено стать капелланом, но он отказался, заявив, что хочет сражаться (из-за этого его вскоре отставили со службы). Вскоре ему предоставился случай проявить себя — во время битвы за перевал Глориета. Через него намеревались перейти войска конфедератов и закрепиться на территории Колорадо. Пока шла битва (которая складывалась не очень успешно для колорадских сил) подразделение Чивингтона спустилось по склону и подкралось к обозу с припасами. Они атаковали и уничтожили всех лошадей и все припасы конфедератов — без них дальнейшее продвижение было невозможно.

Чивингтон планировал со временем использовать военную карьеру для строительства политической. Но ему нужно было еще какое-то важное свершение, которое принесло бы ему поддержку населения Колорадо. Чивингтон решил, что таким актом может стать атака на индейцев.

Во время войны власти Колорадо смогли достичь соглашения с вождями шайеннов и арапахо; те согласились сложить оружие и переселиться в резервацию. Территория, которую им выделили, оказалась весьма неудачной — она была скудна ресурсами и дичью, и многим индейцам приходилось то выпрашивать, то воровать еду у окрестных жителей.

Чивингтон занимал должность командующего военным округом Колорадо, но срок его полномочий должен был скоро истечь. Чивингтон был очень недоволен сделкой, заключенной с индейцами — и из-за своей неприязни к индейцам, но, прежде всего, из-за того, что он не был ее участником. В ноябре 1864 года Чивингтон и его 800 солдат направились в сторону резервации. В форте Лион он арестовал некоторых своих солдат и офицеров, про которых знал, что они хорошо относятся к индейцам; остальным он объявил, что войска должны выступить на индейцев следующим утром и убить их как можно больше.

Атака началась на следующее утро. Проигнорировав флаг США и белый флаг, солдаты Чивингтона вырезали преимущественно безоружных шайеннов, забрав скальпы и другие части тел в качестве боевых трофеев.

Я видел тела тех, кто лежал там, изрезанные на куски, изуродованные сильнее, чем те, что я когда-либо видел; женщин, изрезанных на куски… Ножами; скальпированных; у них были выбиты мозги; дети в возрасте двух или трех месяцев; все возрасты лежали там, от грудных младенцев до воинов… Кем они были изуродованы? Войсками Соединенных Штатов…

Джон С. Смит, показания г-на Джона С. Смита в Конгрессе, 1865 г.

Были убиты множество индейцев (оценки разнятся от нескольких десятков до нескольких сотен человек), преимущественно женщин и детей. Сначала Чивингтон рапортовал начальству о большой военной победе, но вскоре стало ясно, что произошло на самом деле. Чивингтона вскоре начали судить за его участие в резне, но он уже ушел из армии. А всеобщая амнистия после Гражданской войны означала, что против него не могли быть выдвинуты уголовные обвинения.

Чивингтон прожил еще 30 лет, за которые успел жениться на невестке, украсть у ее родных денег и поработать заместителем шерифа в Денвере. И каждый раз, когда его спрашивали о Сэнд-Крик, он говорил, что был во всем прав.

«Но троянцы не поверили Кассандре»: как длинная дипломатическая телеграмма о России осталась неуслышанной в Вашингтоне

Во время Вьетнамской войны в американских дипломатических представительствах появился дополнительный канал, по которому свои сообщения могли отправлять те сотрудники, которые хотят выразить несогласие с политическим курсом, выбранным Вашингтоном (или руководителями представительства). По этому каналу могут прислать критику за поддержку того или иного диктатора, невмешательство в какой-нибудь конфликт или неправильно выбранный подход.

В конце марта 1994 года этим каналом воспользовался сотрудник политической секции американского посольства в Москве Уэйн Мерри. На десяти страницах он подробно раскритиковал американский подход к поддержке реформ в России и описал к чему может привести дальнейшее продолжение этого курса. Свое эссе он назвал так: «Чья это Россия? К политике благожелательного уважения».

Больше всего он опасался, что нажим на радикальные рыночные реформы и поддержка все менее популярных демократов-реформистов приведет к тому, что во внутреннем российском противостоянии верх возьмут радикалы, а сами российские чиновники устав от разрозненных и противоречивых американских советов повернут в сторону ностальгии по «имперским» временам и тому формату политических отношений, которые им кажутся привычными. Что еще важнее, он очень опасался возможной войны России с Украиной и рассуждал о том, что есть много причин, которые сделают ее почти неизбежной.

Телеграмму Мерри в Вашингтоне в целом проигнорировали. Со временем сообщение Мерри стало восприниматься как легендарная длинная телеграмма Кеннана, в которой американский дипломат развернуто описал метод мышления советского правительства и предложил методы воздействия на Советский Союз — только Мерри не так повезло и его сообщение не легло в основу нового политического курса.

В прошлом году телеграмму Мерри рассекретили и теперь любой может ознакомиться с тем, что он писал в Вашингтон.

В начале своего эссе он дает краткое содержание ключевых тезисов:

«Демократические силы в России находятся в серьезном кризисе. Мы не помогаем, ошибочно давя на переход к рыночной экономике. Нет никаких причин верить, что российская экономика способна к быстрым рыночным реформам. Но есть причины опасаться, что навязчивые попытки Запада изменить экономику против желаний российского народа, могут исчерпать уже уменьшающиеся запасы доброжелательности по отношению к Америке, помочь антидемократическим силам и помочь восстановить недоброжелательные отношения между Россией и Западом. Наследие советского плохого управления влияет на скорость и способ социальных изменений в России. Проведение экономических реформ в России будет принимать формы, отличающиеся от тех, которые мы предпочитаем в сторону различных форм государственного управления экономикой и коммунитарных социальных приоритетов, вытекающих из объективных потребностей России и ее давних традиций. Соединенные Штаты должны стремиться к неагрессивной российской внешней политике и развитию работоспособных демократических институтов, даже, возможно, и особенно, когда экономический выбор не будет в соответствии с американским представлением об успехе».

Разбирая детально ситуацию в России 1991–1994 года Мерри идет вглубь, пытаясь показать, что сам по себе подход к стране был выбран совершенно неправильно. В эссе, которое сам Мерри опубликовал в прошлом году, анализируя свою телеграмму 30-летней давности, он пишет:

«Те, кто работал в Pol/Int в тот период, возможно, помнят мой девиз: „Вашингтон всегда неправ“. По моему опыту, Вашингтон стремится понять другие страны, глядя в зеркало. Это общечеловеческий недостаток. Политика США в отношении России в первые постсоветские годы была особенно вопиющим случаем попыток вашингтонских институтов вбить иностранный квадратный колышек в американское круглое отверстие».

Так все же, что Мерри считал таким неправильным и проблемным, что решил написать огромное письмо с критикой Вашингтона?

Об этом — в полной версии текста.

Как не вернуться с войны и застрять между мирами

В фильме Dead Reckoning (1947 год, на русский название переведено как «Рассчитаемся после смерти) Хэмфри Богарт внезапно играет ветерана Второй мировой, который вроде вернулся с войны, но вроде и не совсем. В роли десантника-парашютиста Богарт смотрится немного непривычно (да и староват он, все же, для такого типажа), но это, в общем, даже не самое интересное в картине.

Сюжет начинается вроде совсем просто: два американских солдата, два близких друга-десантника, неожиданно вызваны из Франции в США. Им не говорят зачем, но для них выделяют целый транспортник, где они летят в одиночестве, а потом специально задерживают поезд, чтобы они успели добраться из Нью-Йорка в Вашингтон. Они недоумевают — зачем бы это? Но вскоре выясняется, что в Вашингтоне их будут награждать важными орденами, соберется пресса, а их портреты напечатают во всех главных газетах страны.

Если герой Богарта реагирует на это иронично, но спокойно, то его молодой приятель, который бравирует тем, что он профессор и выпускник Йеля, — ощутимо напрягается и нервничает. В конце концов, во время технической остановки поезда, приятель Богарта сбегает, пересаживается на другой поезд и драматично машет рукой на прощание.

Вместо того, чтобы пожать плечами и продолжить движение в Вашингтон, Богарт решает перевоплотиться в частного сыщика, некую пародию на Сэма Спейда из «Мальтийского сокола». Хотя герой утверждает, что до войны был таксистом в Сент-Луисе, но ведет он себя так, как будто всю жизнь был агентом ФБР: он находит ничтожные кусочки информации и собирает их воедино, он звонит, он сидит в архивах, он находит опытных взломщиков сейфов и советуется с ними по тому, как подломить сейф в офисе у главного городского мафиози, он лихо водит машину и в качестве тоста говорит клич десантников «Джеронимо», перед тем как хлопнуть стакан виски (в который, как он вычислил, ему подмешали снотворное).

Все это он делает вроде бы для того, чтобы найти друга, но чем дальше смотришь, тем острее ощущаешь, что дело вовсе не в этом. Просто едва вернувшись с войны, герой Богарта все еще головой живет в ней; проезжая по США на поезде он с изумлением смотрит за окно и говорит, что не может поверить, что по улицам ходят женщины в нейлоновых чулках, что дома целы и что все сыты. И его это так удивляет, что он, в общем, продолжает войну и дома.

И поэтому и отношение героя Богарта к женщинам кажется вырастающим из этой военной отчужденности. Он размышляет о том, что идеально было бы, если женщин можно было бы уменьшить и положить в пробирку; а увеличивать обратно их только вечером — когда настает время для романтического ужина и любви. Понятно, что такого рода вещи вообще характерны для героев pulp fiction, но вместе с военной темой у этого отношения появляется и другое измерение.

Собственно, женщина в фильме одна — сыгранная Лизабет Скотт загадочная бывшая певичка-блондинка, прошлое которой туманно, а голос — низок и сипл. Когда-то у нее был роман с сослуживцем Богарта и тот называл ее Dusty, «пылинкой», но Богарт решает, что кличка данная другим мужчиной ему не нравится — и он нарекает ее Майком. Странно — но как будто и тут есть некий налет военного братства и легкого гомоэротизма. Но может я и вчитываю.

Крайне запутанный сюжет в духе крутого детектива (с той разницей, что главный герой — вроде бы просто таксист), проводит нас по разным злачным местам небольшого городка (его роль сыграл флоридский Санкт-Петербург), но всюду за героем Богарта остаются руины и вмятины. То он свяжет полицейского из отдела убийств, то обнаружит обгоревший труп, то спалит ресторан и игорный дом, то станет причиной гибели крупного бандита. Мирный городок вдруг становится фронтовой зоной — и все из-за того, что в него прибыл бравый десантник.

В конце, когда все передряги закончились, Богарт чудом стряхивает с себя этот морок войны — и все же отправляется в Вашингтон за наградой. Ну это Голливуд, тут без хэппи-энда нельзя. В жизни сложнее.