Forwarded from Кенотаф
Равенство в смерти
Белая Дьяволица, жовиальный циник… В цикле «Расходящиеся тропы» на календаре 1945 год — и Егор Сенников размышляет о том, как смертью уравниваются противоположности.
В конечном счете, разница между теми, кто уехал и кто остался сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт.
1945 год: стремительный бег извещений о смерти по глади газетных страниц, писем, телеграфных лент и киноэкранов. В этом море трупов отдельному имени легко затеряться; соседи по некрологам напирают со всех сторон.
Она умирала долго. Те, кто помнили ее еще по Петербургу, по ранним годам эмиграции, не могли примириться с тем, что эта яркая женщина, так лихо отплясывавшая польку в Амбуазе в 1922 году, превратилась в худую маленькую старушку с седыми волосами. Бунин, ненавидевший похороны и прощания, постоял над телом, закрыл лицо левой рукой и заплакал.
Великий писатель прощался с Зинаидой Гиппиус.
Страстная женщина, поэтесса, светская дама, символ декаданса — все про нее. Гиппиус, очевидно считавшая себя умнее, чем она была на самом деле, была сложной – и в Петербурге, и в эмиграции. Парижская Зинаида даже как будто стала злее, чем была на родине.
До революции ее дом с супругом, писателем Дмитрием Мережковским, был салоном, где, например, робкий Гумилёв впервые повстречался с Белым. Саму себя она видела то ли звездой, то ли политической фигурой; в любом случае, персонажем до некоторой степени надмирным. Фигура, читающая стихи в белом хитоне — и спустя годы Пришвин, помня об этом, будет называть ее Белой Дьяволицей. Хозяйка салона, летом 1917 года дающая советы Керенскому. Перепридумывающая гендер. Холодная. Жесткая. Лицедействующая в своей показной религиозности. Яростная.
Блевотина войны — октябрьское веселье!
В эмиграции она хиреет; вне России ей тяжело. Смотрит — но не видит. Злится, но все больше не по адресу.
Пела скорый конец света — и оказалась в Париже, захваченном нацистами, где муж ее по радио сравнивал Гитлера с Жанной д’Арк. Проклинала всех старых знакомых, оставшихся в России; обвиняла их в том, что продались большевикам. Но голос ее становился все тише и тише. Пока совсем не умолк.
Не плачь. Не плачь. Блажен, кто от людей
Свои печали вольно скроет.
За полгода до Гиппиус на ПМЖ в мир теней переехал Алексей Толстой, ее давний знакомый. Оба друг друга не любили: приятель писателя вспоминал, что «Толстой, смеясь, говорил, что Мережковский напоминал ему таракана с длинными усами, а Зинаида Гиппиус — глисту». Гиппиус же, хоть и отдавала ему должное как писателю, презирала его за возвращение в СССР, за цинизм, за предательство эмигрантских идеалов. И за талант, добавим мы. За наслаждение жизнью.
Толстой был большой человек — как в таланте, так и в пороках и страхах. Лауреат всего на свете, ведущий писатель, «красный граф» — он знал, что умирает и страшился этого. Избегавший (как и Бунин) даже разговоров о смерти, он сам себя в нее тащил в последние годы — работая во время войны в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Он был в Харькове с Эренбургом, когда там прошел первый процесс над нацистами; вернулся оттуда пожелтевшим и постаревшим. Он писал — и ему становилось хуже. Раневская вспоминала, как встретила его на Малой Никитской; тот бросился к ней из машины и сказал, что не может быть в ней — там «пахнет». Раневская чувствовала лишь запах духов. А Толстой — запах смерти.
«Пахнет, пахнет, всюду пахнет».
Толстой бравировал своим цинизмом, Гиппиус ограждала себя язвительностью; оба они скрывали под этой броней свою душу.
Толстой умирал в Кремлевской больнице; рядом в те дни лежал Эйзенштейн. Он не любил Толстого; они были во всем противоположны. И вот он сидит у тела.
«Я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории. Челюсть подвязана бинтом. Руки сложены на груди.
И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу».
Смерть всех уравняла — в который раз.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Белая Дьяволица, жовиальный циник… В цикле «Расходящиеся тропы» на календаре 1945 год — и Егор Сенников размышляет о том, как смертью уравниваются противоположности.
В конечном счете, разница между теми, кто уехал и кто остался сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт.
1945 год: стремительный бег извещений о смерти по глади газетных страниц, писем, телеграфных лент и киноэкранов. В этом море трупов отдельному имени легко затеряться; соседи по некрологам напирают со всех сторон.
Она умирала долго. Те, кто помнили ее еще по Петербургу, по ранним годам эмиграции, не могли примириться с тем, что эта яркая женщина, так лихо отплясывавшая польку в Амбуазе в 1922 году, превратилась в худую маленькую старушку с седыми волосами. Бунин, ненавидевший похороны и прощания, постоял над телом, закрыл лицо левой рукой и заплакал.
Великий писатель прощался с Зинаидой Гиппиус.
Страстная женщина, поэтесса, светская дама, символ декаданса — все про нее. Гиппиус, очевидно считавшая себя умнее, чем она была на самом деле, была сложной – и в Петербурге, и в эмиграции. Парижская Зинаида даже как будто стала злее, чем была на родине.
До революции ее дом с супругом, писателем Дмитрием Мережковским, был салоном, где, например, робкий Гумилёв впервые повстречался с Белым. Саму себя она видела то ли звездой, то ли политической фигурой; в любом случае, персонажем до некоторой степени надмирным. Фигура, читающая стихи в белом хитоне — и спустя годы Пришвин, помня об этом, будет называть ее Белой Дьяволицей. Хозяйка салона, летом 1917 года дающая советы Керенскому. Перепридумывающая гендер. Холодная. Жесткая. Лицедействующая в своей показной религиозности. Яростная.
Блевотина войны — октябрьское веселье!
В эмиграции она хиреет; вне России ей тяжело. Смотрит — но не видит. Злится, но все больше не по адресу.
Пела скорый конец света — и оказалась в Париже, захваченном нацистами, где муж ее по радио сравнивал Гитлера с Жанной д’Арк. Проклинала всех старых знакомых, оставшихся в России; обвиняла их в том, что продались большевикам. Но голос ее становился все тише и тише. Пока совсем не умолк.
Не плачь. Не плачь. Блажен, кто от людей
Свои печали вольно скроет.
За полгода до Гиппиус на ПМЖ в мир теней переехал Алексей Толстой, ее давний знакомый. Оба друг друга не любили: приятель писателя вспоминал, что «Толстой, смеясь, говорил, что Мережковский напоминал ему таракана с длинными усами, а Зинаида Гиппиус — глисту». Гиппиус же, хоть и отдавала ему должное как писателю, презирала его за возвращение в СССР, за цинизм, за предательство эмигрантских идеалов. И за талант, добавим мы. За наслаждение жизнью.
Толстой был большой человек — как в таланте, так и в пороках и страхах. Лауреат всего на свете, ведущий писатель, «красный граф» — он знал, что умирает и страшился этого. Избегавший (как и Бунин) даже разговоров о смерти, он сам себя в нее тащил в последние годы — работая во время войны в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Он был в Харькове с Эренбургом, когда там прошел первый процесс над нацистами; вернулся оттуда пожелтевшим и постаревшим. Он писал — и ему становилось хуже. Раневская вспоминала, как встретила его на Малой Никитской; тот бросился к ней из машины и сказал, что не может быть в ней — там «пахнет». Раневская чувствовала лишь запах духов. А Толстой — запах смерти.
«Пахнет, пахнет, всюду пахнет».
Толстой бравировал своим цинизмом, Гиппиус ограждала себя язвительностью; оба они скрывали под этой броней свою душу.
Толстой умирал в Кремлевской больнице; рядом в те дни лежал Эйзенштейн. Он не любил Толстого; они были во всем противоположны. И вот он сидит у тела.
«Я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории. Челюсть подвязана бинтом. Руки сложены на груди.
И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу».
Смерть всех уравняла — в который раз.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤10
Как важно быть масоном
В 1913 году американский кинооператор Чарльз Рошер принял приглашение мексиканского революционера Панчо Вильи и отправился в Мексику, где бушевала революцию и гражданская война. Панчо Вилья хотел, чтобы ужасы войны и триумфальное шествие революционеров (по крайней мере таким оно ему виделось) было задокументировано в деталях. Англичанин Рошер, которого всего двумя годами ранее течение жизни прибило к Голливуду, с большим интересом принял предложение.
А почему, собственно?
В Мексике революция длилась уже три года и было непонятно, где ей может наступить конец. Поводом к началу революции стало долгое и непопулярное правление президента Порфирио Диаса. В 1911 году его подвело политическое чутье: он отправил в тюрьму своего оппонента на президентских выборах, крупного землевладельца Мадеро. Тот из тюрьмы призвал народ к восстанию — крестьяне призыв услышали. Президента Диаса и его вице-президента отправили в отставку — и, вскоре, они уехали из страны. Президентом стал Мадера - но в 1913 году он был казнен по приказу свергнувшего его нового революционного президента Уэрты.
Это вывело конфликт на новый уровень — фактически все переросло в гражданскую войну. А Панчо Вилья, бывший бандит и грабитель, стал одним из лидеров того крестьянского восстания, ведя войну против президента Уэрты. Он и верные ему силы, захватывали земли и скот богатых мексиканских латифундистов и раздавали их имущество беднякам.
В общем, отправиться в Мексику было интересно. А Вилья был очень озабочен своим международным имиджем — и преуспел в его выстраивании.
Рошер позднее жаловался на условия, в которых он оказался. «Некоторое время мы жили в товарном вагоне, но во время боев мы просто спали на земле. Наша еда состояла в основном из сушеной козлятины и лепешек. Наши камеры были погружены на ослов. Было настоящим удовольствием возвращаться в Чихуахуа (там был штаб сил Вильи) и иметь возможность искупаться, переодеться и вкусно поесть. <…> Мне приходилось снимать все: мужчин, роющих себе могилы… казни… сражения. Это было до начала Первой мировой войны. пули летали в воздухе надо мной».
В общем Рошер насмотрелся на всякое: на убитых и казненных, на людей с отстреленной челюстью, на казни. А ближе к концу его работы в Мексике произошло вот что:
«После многих захватывающих событий с Вильей я был схвачен федеральными (мексиканскими) силами и помещен под арест без связи с внешним миром. В городе Охинага, окруженном войсками Вильи, было пять тысяч федеральных солдат.
Меня доставили к генералу Меркадо, и он вдруг заметил крошечный масонский значок. Я носил его в петлице. Он сделал мне тайное масонское приветствие, он тоже был масоном! Оказалось, что президент Мексики Уэрта был зятем этого генерала. Ну, меня в Охинаге принимали по-королевски.
Потом (американский военачальник) Першинг заключил какое-то соглашение, и федеральным войскам было разрешено пересечь Рио-Гранде.
Американские войска напали на них в Эль-Пасо и поместили их в концентрационный лагерь. Я передал генералу большую коробку сигар, пока он был в лагере. Боже, как он был рад! Позже они его освободили».
Рошер благополучно потом вернулся в США — и сделал отличную карьеру в кино. А вот фильм, снятый им в Мексике, считается утерянным.
В 1913 году американский кинооператор Чарльз Рошер принял приглашение мексиканского революционера Панчо Вильи и отправился в Мексику, где бушевала революцию и гражданская война. Панчо Вилья хотел, чтобы ужасы войны и триумфальное шествие революционеров (по крайней мере таким оно ему виделось) было задокументировано в деталях. Англичанин Рошер, которого всего двумя годами ранее течение жизни прибило к Голливуду, с большим интересом принял предложение.
А почему, собственно?
В Мексике революция длилась уже три года и было непонятно, где ей может наступить конец. Поводом к началу революции стало долгое и непопулярное правление президента Порфирио Диаса. В 1911 году его подвело политическое чутье: он отправил в тюрьму своего оппонента на президентских выборах, крупного землевладельца Мадеро. Тот из тюрьмы призвал народ к восстанию — крестьяне призыв услышали. Президента Диаса и его вице-президента отправили в отставку — и, вскоре, они уехали из страны. Президентом стал Мадера - но в 1913 году он был казнен по приказу свергнувшего его нового революционного президента Уэрты.
Это вывело конфликт на новый уровень — фактически все переросло в гражданскую войну. А Панчо Вилья, бывший бандит и грабитель, стал одним из лидеров того крестьянского восстания, ведя войну против президента Уэрты. Он и верные ему силы, захватывали земли и скот богатых мексиканских латифундистов и раздавали их имущество беднякам.
В общем, отправиться в Мексику было интересно. А Вилья был очень озабочен своим международным имиджем — и преуспел в его выстраивании.
Рошер позднее жаловался на условия, в которых он оказался. «Некоторое время мы жили в товарном вагоне, но во время боев мы просто спали на земле. Наша еда состояла в основном из сушеной козлятины и лепешек. Наши камеры были погружены на ослов. Было настоящим удовольствием возвращаться в Чихуахуа (там был штаб сил Вильи) и иметь возможность искупаться, переодеться и вкусно поесть. <…> Мне приходилось снимать все: мужчин, роющих себе могилы… казни… сражения. Это было до начала Первой мировой войны. пули летали в воздухе надо мной».
В общем Рошер насмотрелся на всякое: на убитых и казненных, на людей с отстреленной челюстью, на казни. А ближе к концу его работы в Мексике произошло вот что:
«После многих захватывающих событий с Вильей я был схвачен федеральными (мексиканскими) силами и помещен под арест без связи с внешним миром. В городе Охинага, окруженном войсками Вильи, было пять тысяч федеральных солдат.
Меня доставили к генералу Меркадо, и он вдруг заметил крошечный масонский значок. Я носил его в петлице. Он сделал мне тайное масонское приветствие, он тоже был масоном! Оказалось, что президент Мексики Уэрта был зятем этого генерала. Ну, меня в Охинаге принимали по-королевски.
Потом (американский военачальник) Першинг заключил какое-то соглашение, и федеральным войскам было разрешено пересечь Рио-Гранде.
Американские войска напали на них в Эль-Пасо и поместили их в концентрационный лагерь. Я передал генералу большую коробку сигар, пока он был в лагере. Боже, как он был рад! Позже они его освободили».
Рошер благополучно потом вернулся в США — и сделал отличную карьеру в кино. А вот фильм, снятый им в Мексике, считается утерянным.
🔥17👌10❤6🤯3👏2
Forwarded from WeHistory
Анри Мари Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа 🎨 (1864–1901) – аристократ, распутник и пьяница, великий художник.
Начало жизни Тулуз-Лотрека было на редкость благоприятным. Он родился в фамильном графском замке в Альби на юге Франции. Основатель рода служил Симону де Монфору и участвовал в альбигойских войнах. Семья была знатной и богатой. Как и все мальчики из аристократических семей, Анри рос в окружении лошадей и собак, которых он и начал рисовать. Родители заметили увлечение сына и поощряли его: уроки ребёнку давал профессиональный художник, а самом он с жадностью учился и развивал навык.
Всё изменилось, когда Анри исполнилось 13 лет. Мальчик неудачно встал со стула и сломал шейку бедра. Через год он свалился в канаву, что закончилось переломом другой ноги. Травмы лечились очень долго, а потом выяснилось, что ноги расти перестали вовсе. Всему виной близкородственные браки, распространённые у аристократии: среди кузенов Анри к тому моменту уже было 4 карлика.
Так или иначе, Тулуз-Лотрек всю жизнь хромал на обе ноги и передвигаться мог только с тростью. Непропорционально большая голова, очень короткие ноги, рост в 152 сантиметра — всё это закрывало для него военную карьеру, которую ему прочили родители. Да и на возможности удачного брака можно было поставить крест. В 1882 году мать переезжает в Париж и определяет Анри учеником в мастерскую к популярному живописцу Леону Бонну. За 2 года Тулуз-Лотрек сменил несколько мастерских, а потом открыл собственную. Вот тут всё и началось.
Где в Париже 20-летний начинающий художник мог открыть мастерскую? — Только на Монмартре, где среди борделей, кабаков и кофеен жила и работала парижская богема. Комичная внешность не позволяла Анри организовать личную жизнь: все его влюблённости оканчивались крахом. По воспоминаниям его друзей и приятелей он был очень обаятельным и самоироничным человеком, что не отменяло его физических особенностей. Потому юный граф проводил много времени в обществе проституток и алкоголя. К продажным женщинам он относился с нежностью, а к пьянству — с истинной любовью (по сегодняшний день авторство некоторых алкогольных коктейлей приписывают именно ему). А выпив, Анри имел склонность к бесчинствам и дебошу.
С творчеством всё тоже было очень непросто. Рисовал он по большей части таких же изгоев, как он сам — закулису «Мулен Руж»: танцовщиц, клоунесс и гулящих женщин. Критика и коллеги встречали его работы с вежливым интересом, а широкой публике он оставался малоизвестным. Душа же требовала славы. И она её получила. Известность пришла к Тулуз-Лотреку с неожиданной стороны. Он прославился прежде всего как оформитель и сценограф: обложки нотных сборников, театральные афиши, декорации и костюмы для спектаклей.
Ясное дело, долго так не могло продолжаться. Богатырским здоровьем Анри не отличался, но и финансовых затруднений не имел, а потому к 30 годам стал законченным алкоголиком. Мать нанимала для него сиделок-мужчин, которые выводили его из запоев и помогали преодолевать приступы белой горячки. Она поместила его в клинику для лечения от алкоголизма, но Тулуз-Лотрек слишком любил абсент.
В 36 лет непризнанный великий художник умер на руках матери от последствий сифилиса и пьянства.
Начало жизни Тулуз-Лотрека было на редкость благоприятным. Он родился в фамильном графском замке в Альби на юге Франции. Основатель рода служил Симону де Монфору и участвовал в альбигойских войнах. Семья была знатной и богатой. Как и все мальчики из аристократических семей, Анри рос в окружении лошадей и собак, которых он и начал рисовать. Родители заметили увлечение сына и поощряли его: уроки ребёнку давал профессиональный художник, а самом он с жадностью учился и развивал навык.
Всё изменилось, когда Анри исполнилось 13 лет. Мальчик неудачно встал со стула и сломал шейку бедра. Через год он свалился в канаву, что закончилось переломом другой ноги. Травмы лечились очень долго, а потом выяснилось, что ноги расти перестали вовсе. Всему виной близкородственные браки, распространённые у аристократии: среди кузенов Анри к тому моменту уже было 4 карлика.
Так или иначе, Тулуз-Лотрек всю жизнь хромал на обе ноги и передвигаться мог только с тростью. Непропорционально большая голова, очень короткие ноги, рост в 152 сантиметра — всё это закрывало для него военную карьеру, которую ему прочили родители. Да и на возможности удачного брака можно было поставить крест. В 1882 году мать переезжает в Париж и определяет Анри учеником в мастерскую к популярному живописцу Леону Бонну. За 2 года Тулуз-Лотрек сменил несколько мастерских, а потом открыл собственную. Вот тут всё и началось.
Где в Париже 20-летний начинающий художник мог открыть мастерскую? — Только на Монмартре, где среди борделей, кабаков и кофеен жила и работала парижская богема. Комичная внешность не позволяла Анри организовать личную жизнь: все его влюблённости оканчивались крахом. По воспоминаниям его друзей и приятелей он был очень обаятельным и самоироничным человеком, что не отменяло его физических особенностей. Потому юный граф проводил много времени в обществе проституток и алкоголя. К продажным женщинам он относился с нежностью, а к пьянству — с истинной любовью (по сегодняшний день авторство некоторых алкогольных коктейлей приписывают именно ему). А выпив, Анри имел склонность к бесчинствам и дебошу.
С творчеством всё тоже было очень непросто. Рисовал он по большей части таких же изгоев, как он сам — закулису «Мулен Руж»: танцовщиц, клоунесс и гулящих женщин. Критика и коллеги встречали его работы с вежливым интересом, а широкой публике он оставался малоизвестным. Душа же требовала славы. И она её получила. Известность пришла к Тулуз-Лотреку с неожиданной стороны. Он прославился прежде всего как оформитель и сценограф: обложки нотных сборников, театральные афиши, декорации и костюмы для спектаклей.
Ясное дело, долго так не могло продолжаться. Богатырским здоровьем Анри не отличался, но и финансовых затруднений не имел, а потому к 30 годам стал законченным алкоголиком. Мать нанимала для него сиделок-мужчин, которые выводили его из запоев и помогали преодолевать приступы белой горячки. Она поместила его в клинику для лечения от алкоголизма, но Тулуз-Лотрек слишком любил абсент.
В 36 лет непризнанный великий художник умер на руках матери от последствий сифилиса и пьянства.
❤15🔥8😢4👏2🤯1
Forwarded from СЕАНС
125 лет назад родился Альфред Хичкок.
О человеке, без которого его кино и жизнь едва были бы возможны (он признавал это сам) — его редакторе, соавторе, жене Альме Ревиль — читайте в письме, написанном самим Хичкоком — https://seance.ru/articles/alma-reville-hitch/
«Осмелюсь сказать, что с любым мужчиной, который, как я, назвал собаку Филипом Магнезийским, жить сложно. Альма по этому поводу молчит».
О человеке, без которого его кино и жизнь едва были бы возможны (он признавал это сам) — его редакторе, соавторе, жене Альме Ревиль — читайте в письме, написанном самим Хичкоком — https://seance.ru/articles/alma-reville-hitch/
«Осмелюсь сказать, что с любым мужчиной, который, как я, назвал собаку Филипом Магнезийским, жить сложно. Альма по этому поводу молчит».
❤9🔥2👏2
Forwarded from Кенотаф
Издание «Кенотаф» решило отметить столетие написание романа-сказки Юрия Олеши «Три толстяка» и оценить его обложки из разных эпох.
Если вы не согласны с нашим мнением по этому и другим вопросам, пишите в @thecenotaphbot.
#обложки_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Если вы не согласны с нашим мнением по этому и другим вопросам, пишите в @thecenotaphbot.
#обложки_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤9🔥3