И немного вырезок из советских газет в июне 1968 года — после убийства кандидата в президенты США Роберта Кеннеди (родного брата убитого в 1963 году Джона Фитцжеральда Кеннеди)
🔥13🤯8😢2🕊1
Forwarded from Золотой век
Донесение русского военного агента, полковника барона Винекена, из Вены об убийстве в Сараеве.
28 июня 1914 года. Текст донесения: "Сегодня утром в Сараеве убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга.
28 июня 1914 года. Текст донесения: "Сегодня утром в Сараеве убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга.
❤16😢4🔥2
Forwarded from WeHistory
Балдуин IV Прокаженный 👑 (1161—1185) — самый любимый и несчастный правитель Иерусалимского королевства.
Родился в семье Агнес де Куртене, эдесской графини, и Амори, графа Аскалона и Яффы, вскоре после рождения сына получившего королевскую корону в наследство от умершего бездетным брата Балдуина III. Уже в 1163 году их брак аннулировали из-за слишком близкой степени родства, и король Амори I женился на византийской принцессе Марии Комнин. Церковь обычно очень охотно расторгала брак супругов при жизни даже из-за такого повода, но этот случай был важным для интересов государства: Союз с византийцами обеспечивал королевство поддержкой мощнейшего на тот момент флота. Агнес же согласилась на развод при одном условии: Её сын останется королевским наследником. Король согласился.
Юный Балдуин оставался при дворе и воспитывался учёным-историком Гийомом Тирским, как будущий король. Он же первым обнаружил у мальчика признаки заражения проказы: Балдуин на время полностью утратил чувствительность кожи, что было симптомом заболевания. Болезнь прогрессировала, делая жизнь Балдуина невыносимой, но принцем он всё равно остался и даже прошёл полноценную военную подготовку, изучив и само искусство стратегии, и прекрасно овладев верховной ездой и мечом, несмотря на постепенное омертвение правой руки.
11 июля 1174 года умер Амори I, а уже 15 июля состоялась коронация 13-летнего Балдуина. 3 года правление осуществляли регенты, которые вели между собой ожесточённую борьбу за власть, но в 16 лет Балдуин IV начал самостоятельное правление. Центральное место в его планах занимал поход в Египет, житницу и важный центр Ближнего Востока. Одновременно же король шёл по пути консолидации сил с другими крестоносцами: через династический брак породнился с графом Триполи, выкупил из плена бывшего князя Антиохии Рено де Шатильона (там он провёл 15 лет) за огромную сумму — 120 000 золотых.
В 1177 году Саладин выступил против Иерусалима, взяв ряд городов на южных рубежах. Ответный удар ограниченных, но хорошо обученных сил крестоносцев при Монжизаре завершился убедительной победой над мусульманами. К 1179 году успех оставил крестоносцев и они заключили временное перемирие с сарацинами: благодаря готовности Балдуина к мирному урегулированию проблем, даже с таким мощным правителем, как Саладин, в ту пору удавалось договариваться о взаимопонимании. Но войны всё равно продолжались, и король на протяжении всех походов король лично участвовал в бою: несмотря на недуг, несколько раз был сбит с лошади, но стойко держался и вёл своих воинов в атаку, приказывая крепко привязывать меч к его латной рукавице, чтобы тот не упал в пылу сражения. Подданные любили правителя, искреннего и смелого.
К 1183 году король с больным организмом уже едва мог ходить, вынужденный слоями одежды прикрывать незаживающие раны, почти потеряв зрение. Он сознавал, что не сможет оставить наследников, и потому выдал замуж своих сестёр за влиятельных феодалов Ги де Лузиньяна и Онфруа IV. Со временем отношения короля и Ги ухудшились из-за стратегических упущений последнего, и наследником Балдуин IV выбрал своего племянника, тоже Балдуина, под опекой графа Триполи.
В возрасте 24 лет король скончался, измученный усилением проказы, измученный борьбой с мусульманами, но ещё сильнее — непрекращающимися распрями своих подданных.
Кстати, мы не случайно упоминали порывистого Рено де Шатильона, после освобождения ставшего во главе Трансиордании. Впоследствии ветеран-крестоносец оказал короне довольно медвежью услугу, развязав в 1187 году войну с Саладином, которая привела к потере Иерусалима, пленению и казни само де Шатильона. А королевство Иерусалимское с того времени сильно сузилось и ослабло, постепенно прекратив существование к 1291 года.
Родился в семье Агнес де Куртене, эдесской графини, и Амори, графа Аскалона и Яффы, вскоре после рождения сына получившего королевскую корону в наследство от умершего бездетным брата Балдуина III. Уже в 1163 году их брак аннулировали из-за слишком близкой степени родства, и король Амори I женился на византийской принцессе Марии Комнин. Церковь обычно очень охотно расторгала брак супругов при жизни даже из-за такого повода, но этот случай был важным для интересов государства: Союз с византийцами обеспечивал королевство поддержкой мощнейшего на тот момент флота. Агнес же согласилась на развод при одном условии: Её сын останется королевским наследником. Король согласился.
Юный Балдуин оставался при дворе и воспитывался учёным-историком Гийомом Тирским, как будущий король. Он же первым обнаружил у мальчика признаки заражения проказы: Балдуин на время полностью утратил чувствительность кожи, что было симптомом заболевания. Болезнь прогрессировала, делая жизнь Балдуина невыносимой, но принцем он всё равно остался и даже прошёл полноценную военную подготовку, изучив и само искусство стратегии, и прекрасно овладев верховной ездой и мечом, несмотря на постепенное омертвение правой руки.
11 июля 1174 года умер Амори I, а уже 15 июля состоялась коронация 13-летнего Балдуина. 3 года правление осуществляли регенты, которые вели между собой ожесточённую борьбу за власть, но в 16 лет Балдуин IV начал самостоятельное правление. Центральное место в его планах занимал поход в Египет, житницу и важный центр Ближнего Востока. Одновременно же король шёл по пути консолидации сил с другими крестоносцами: через династический брак породнился с графом Триполи, выкупил из плена бывшего князя Антиохии Рено де Шатильона (там он провёл 15 лет) за огромную сумму — 120 000 золотых.
В 1177 году Саладин выступил против Иерусалима, взяв ряд городов на южных рубежах. Ответный удар ограниченных, но хорошо обученных сил крестоносцев при Монжизаре завершился убедительной победой над мусульманами. К 1179 году успех оставил крестоносцев и они заключили временное перемирие с сарацинами: благодаря готовности Балдуина к мирному урегулированию проблем, даже с таким мощным правителем, как Саладин, в ту пору удавалось договариваться о взаимопонимании. Но войны всё равно продолжались, и король на протяжении всех походов король лично участвовал в бою: несмотря на недуг, несколько раз был сбит с лошади, но стойко держался и вёл своих воинов в атаку, приказывая крепко привязывать меч к его латной рукавице, чтобы тот не упал в пылу сражения. Подданные любили правителя, искреннего и смелого.
К 1183 году король с больным организмом уже едва мог ходить, вынужденный слоями одежды прикрывать незаживающие раны, почти потеряв зрение. Он сознавал, что не сможет оставить наследников, и потому выдал замуж своих сестёр за влиятельных феодалов Ги де Лузиньяна и Онфруа IV. Со временем отношения короля и Ги ухудшились из-за стратегических упущений последнего, и наследником Балдуин IV выбрал своего племянника, тоже Балдуина, под опекой графа Триполи.
В возрасте 24 лет король скончался, измученный усилением проказы, измученный борьбой с мусульманами, но ещё сильнее — непрекращающимися распрями своих подданных.
Кстати, мы не случайно упоминали порывистого Рено де Шатильона, после освобождения ставшего во главе Трансиордании. Впоследствии ветеран-крестоносец оказал короне довольно медвежью услугу
🔥10❤3👏2👌1
Forwarded from Кенотаф
И вот он — долгожданный разговор об исторических смыслах российского футбола.
Руслан Гафаров, Сергей Простаков и Егор Сенников решили ответить на вопрос: что заставляет в 2024 году следить за российским футболом?
Но в итоге их разговор от обсуждения чисто футбольных вещей быстро перешёл к главными сюжетам издания «Кенотаф»: почва и судьба, время и место, память и забвение, напряжение исторического момента.
Самое время подписаться на наш Boosty: https://boosty.to/thecenotaph
А также высказаться о российском футболе в комментариях: @thecenotaphbot
Руслан Гафаров, Сергей Простаков и Егор Сенников решили ответить на вопрос: что заставляет в 2024 году следить за российским футболом?
Но в итоге их разговор от обсуждения чисто футбольных вещей быстро перешёл к главными сюжетам издания «Кенотаф»: почва и судьба, время и место, память и забвение, напряжение исторического момента.
Самое время подписаться на наш Boosty: https://boosty.to/thecenotaph
А также высказаться о российском футболе в комментариях: @thecenotaphbot
Forwarded from Парнасский пересмешник (Александр Радаев)
С кладбищем и могилами должно также обращаться осторожно и почтительно. Не подобает, не следует переносить на кладбище всякие слухи и сплетни, подобные тем, которыми пробавляются в салонах живых.
Воейков говаривал: с мертвыми церемониться нечего: ими хоть забор городи. К сожалению, у нас случается, что по поводу мертвых городят всякую чепуху, а иногда, если и говорят правду, то такую, которую лучше бы промолчать. Не всякая правда идет в дело и в прок; правда не кстати, не во время неприлично сказанная, не далеко отстоит от лжи: часто смешивается с нею.
Хороша историческая истина, когда она просветляет историю, событие или лице: когда старое объясняется, обновляется еще неизданными, неизвестными указаньями, источниками, хранившимися дотоле под спудом. Но к сожалению оно бывает так не всегда. Все, что есть в печи, все на стол мечи. Ройся в уголках, в завалинах, в подвалах и выноси из избы как можно более сора. В печи бывает и то, например сажа, чем не следует убирать обеденный стол. Всякий сор не есть еще святой пепел древности, мало ли что найдется в доме, где живут живые люди, но не все же найденное выставлять на показ и на обнюхиванье, а наши новейшие преподобные Несторы и журналисты тщательно все собирают, переливают в сосуды свои, боясь проронить каплю, упустить из вида малейшую соринку, пылинку, грязинку.
Нет сомнения, что возникшая страсть охотиться на полянах и в дремучих лесах старины, дело полезное и похвальное. Нельзя не поблагодарить охотников за их труды и усердное поливание; но и здесь кстати сказать: pas trop de zèle. За неимением в настоящее время свежей и сочной домашней живности, мы только и лакомимся, – по крайней мере я, и как знаю, многие и другие, – что питательною, вкусною добычею, которою нередко почивают нас наши исторические и литературные Нимроды. Но зачем в живую и лакомую пищу впускают они иногда тук и тину: иногда такое, что ни рыба, ни мясо.
Повара должны иметь чуткое обоняние, чтобы хорошенько разнюхать все сомнительное. Изыскатели старых материалов должны обладать подобным чутьем, которое в деле письменной стряпни называется тактом, а такта у нас часто и не имеется. Не говорим уже о поварах, которые пожалуй и имели бы достаточно чутья, но для личной наживы подают на стол своим застольникам припасы сомнительные, иногда совершенно негодные, и такою контрабандою портят весь обед. Впрочем, есть и потребители, которым нужна пища с острым душком: их грубое и толстокожее нёбо требует пересола, переквашенья, чего то в роде мертвечины. Искусный повар, образованный в хорошей школе и уважающий достоинство свое, никогда не согласится потворствовать их одичалым аппетитам. В поваренном искусстве есть также свой такт и свой слог, своя вера. Писатель также не должен угождать всем требователям и всем вкусам.
Петр Андреевич Вяземский, 1875 год
Воейков говаривал: с мертвыми церемониться нечего: ими хоть забор городи. К сожалению, у нас случается, что по поводу мертвых городят всякую чепуху, а иногда, если и говорят правду, то такую, которую лучше бы промолчать. Не всякая правда идет в дело и в прок; правда не кстати, не во время неприлично сказанная, не далеко отстоит от лжи: часто смешивается с нею.
Хороша историческая истина, когда она просветляет историю, событие или лице: когда старое объясняется, обновляется еще неизданными, неизвестными указаньями, источниками, хранившимися дотоле под спудом. Но к сожалению оно бывает так не всегда. Все, что есть в печи, все на стол мечи. Ройся в уголках, в завалинах, в подвалах и выноси из избы как можно более сора. В печи бывает и то, например сажа, чем не следует убирать обеденный стол. Всякий сор не есть еще святой пепел древности, мало ли что найдется в доме, где живут живые люди, но не все же найденное выставлять на показ и на обнюхиванье, а наши новейшие преподобные Несторы и журналисты тщательно все собирают, переливают в сосуды свои, боясь проронить каплю, упустить из вида малейшую соринку, пылинку, грязинку.
Нет сомнения, что возникшая страсть охотиться на полянах и в дремучих лесах старины, дело полезное и похвальное. Нельзя не поблагодарить охотников за их труды и усердное поливание; но и здесь кстати сказать: pas trop de zèle. За неимением в настоящее время свежей и сочной домашней живности, мы только и лакомимся, – по крайней мере я, и как знаю, многие и другие, – что питательною, вкусною добычею, которою нередко почивают нас наши исторические и литературные Нимроды. Но зачем в живую и лакомую пищу впускают они иногда тук и тину: иногда такое, что ни рыба, ни мясо.
Повара должны иметь чуткое обоняние, чтобы хорошенько разнюхать все сомнительное. Изыскатели старых материалов должны обладать подобным чутьем, которое в деле письменной стряпни называется тактом, а такта у нас часто и не имеется. Не говорим уже о поварах, которые пожалуй и имели бы достаточно чутья, но для личной наживы подают на стол своим застольникам припасы сомнительные, иногда совершенно негодные, и такою контрабандою портят весь обед. Впрочем, есть и потребители, которым нужна пища с острым душком: их грубое и толстокожее нёбо требует пересола, переквашенья, чего то в роде мертвечины. Искусный повар, образованный в хорошей школе и уважающий достоинство свое, никогда не согласится потворствовать их одичалым аппетитам. В поваренном искусстве есть также свой такт и свой слог, своя вера. Писатель также не должен угождать всем требователям и всем вкусам.
Петр Андреевич Вяземский, 1875 год
❤11🔥3👏3🤬1👌1
Forwarded from Арина Бородина
📓🎬Вот полный список героев книги «Свидетели Игр», которая вышла сегодня на Букмейте (список из пресс-релиза «Кинопоиска» и приурочена к премьере сериала «Игры» Евгения Стычкина. Авторы книги - Юрий Сапрыкин, Станислав Гридасов, Марина Крылова:
📍Людмила Павлова (сотрудница оргкомитета и дочь министра спорта СССР) - о работе оргкомитета и счастливой Олимпийской Москве
📍Владимир Гескин (журналист газеты «Советский спорт») - о «Советском спорте», типографских машинах и контактах с иностранцами
📍Наталья Калугина (переводчица) - о трудностях перевода и спортивном братстве
📍Леонид Мирошнеченко (сотрудник отдела протокола оргкомитета Олимпийских игр в Москве) - о почётных гостях и дегустации напитков с лордом
📍Михаил Фаворов (заведующий инфекционным отделением медицинского центра Олимпийской деревни) - о болезнях в Олимпийской деревне и тренировках на случай чумы
📍Игорь Куперман (участник церемоний открытия и закрытия Олимпиады в составе группы военнослужащих, создававших живые картины на трибунах) - о слезе мишки и хоккейном матче под столом
📍Всеволод Кукушкин (сотрудник спортивной редакции информационного агентства ТАСС) - о первых компьютерах и кубинском роме
📍Олег Хлобустов (оперативный сотрудник управления КГБ) - о работе КГБ на Олимпиаде: как охраняли, как высылали из города, как работали с иностранцами
📍Михаил Прозуменщиков (историк) - об обслуживании Олимпиады в политбюро и фальшивой газете «Правда»
📍Владимир Сальников (четырёхкратный Олимпийский чемпион) - о соревнованиях и мировом рекорде
📍Лев Лещенко (народный артист России) - о дружбе со спортсменами и финальной песне Олимпиады
📍Вениамин Смехов (актёр) - о жизни Таганки и смерти Высоцкого
📍Екатерина Кулиничева (историк моды и спорта) - о смысле парадной формы и оттенках бежевого цвета
📍Анна Броновицкая (историк архитектуры) — о красоте велотрека и последний оттепельных надеждах
📍Александра Санькова (историк дизайна) - о дизайнерском счастье и запахе медведя
Премьера сериала «Игры» 3 августа на «Кинопоиске», в проекте 8 серий
📍Людмила Павлова (сотрудница оргкомитета и дочь министра спорта СССР) - о работе оргкомитета и счастливой Олимпийской Москве
📍Владимир Гескин (журналист газеты «Советский спорт») - о «Советском спорте», типографских машинах и контактах с иностранцами
📍Наталья Калугина (переводчица) - о трудностях перевода и спортивном братстве
📍Леонид Мирошнеченко (сотрудник отдела протокола оргкомитета Олимпийских игр в Москве) - о почётных гостях и дегустации напитков с лордом
📍Михаил Фаворов (заведующий инфекционным отделением медицинского центра Олимпийской деревни) - о болезнях в Олимпийской деревне и тренировках на случай чумы
📍Игорь Куперман (участник церемоний открытия и закрытия Олимпиады в составе группы военнослужащих, создававших живые картины на трибунах) - о слезе мишки и хоккейном матче под столом
📍Всеволод Кукушкин (сотрудник спортивной редакции информационного агентства ТАСС) - о первых компьютерах и кубинском роме
📍Олег Хлобустов (оперативный сотрудник управления КГБ) - о работе КГБ на Олимпиаде: как охраняли, как высылали из города, как работали с иностранцами
📍Михаил Прозуменщиков (историк) - об обслуживании Олимпиады в политбюро и фальшивой газете «Правда»
📍Владимир Сальников (четырёхкратный Олимпийский чемпион) - о соревнованиях и мировом рекорде
📍Лев Лещенко (народный артист России) - о дружбе со спортсменами и финальной песне Олимпиады
📍Вениамин Смехов (актёр) - о жизни Таганки и смерти Высоцкого
📍Екатерина Кулиничева (историк моды и спорта) - о смысле парадной формы и оттенках бежевого цвета
📍Анна Броновицкая (историк архитектуры) — о красоте велотрека и последний оттепельных надеждах
📍Александра Санькова (историк дизайна) - о дизайнерском счастье и запахе медведя
Премьера сериала «Игры» 3 августа на «Кинопоиске», в проекте 8 серий
❤5👏2🔥1
О вещих снах
В 1937 году, на пике террора, Пришвин вернулся к идее написать о строительстве Беломорканала как о глубоком историческом и философском проекте переделки природы и человека:
«12 июля. Петров день. Начал работу над книгой „Канал“, надеюсь выжать из нее все соки, какие в ней есть».
Он понимал, что такая книга будет актом насилия над собой: «С этим каналом я как писатель, в сущности, сам попал на канал, и мне надо преодолеть „свою волю“…» Он добавил: «А я попал невинно…»
Книга «Канал» была его личным трудовым лагерем, в котором Пришвин работал над «перековкой» себя.
В течение всего 1937 года дневниковые записи о ходе работы над «Каналом» соседствуют с хроникой другого проекта: Союз писателей строил в центре Москвы кооперативный дом, оснащенный по последнему слову бытовой техники. Многие писатели добивались привилегии получить квартиру в Доме писателей (считалось, что он строился по указу самого Сталина). Пришвин вступил в эту борьбу, несмотря на отвращение. Он понимал, что место в Доме писателей прямо зависит от места писателя в сталинской иерархии («Тренев пишет пьесу по личному поручению Сталина и Вишневский тоже, отчего и вселились»).
Пришвин все еще жил с женой в Загорске, в деревенском домике, без водопровода и канализации, однако с годами такие условия стали для него физически тяжелы. Кроме того, Пришвин начал переоценивать идею убежища:
«Квартира в Лаврушинском против Третьяковки начинает казаться безумной мечтой о тихом убежище в горле вулкана. И тем не менее расчет совершенно правильный: убежище возможно только в самом горле…»
В течение всего года в дневнике записи о строительстве «моего канала» (понятие, совмещавшее книгу «Канал» и проект перековки себя в процессе писания книги) и строительстве квартиры были параллельными. В августе 1937 года квартира была готова. Вопреки первоначальному плану, Ефросинья Павловна осталась в Загорске: их брак не пережил перемен. Шестого августа Пришвин записал в дневнике: «Вот наконец желанная квартира, а жить не с кем».
Эти события развивались в обстановке усиливавшегося террора, которую Пришвин фиксирует в дневнике: 25 октября 1937 года он записал, что все «активные» люди в Загорске арестованы; 25 декабря — слух о том, что арестован он сам. Однако вопреки его ожиданиям он оставался на свободе.
В сентябре 1938 года, после месяца, проведенного в лесу, на охоте, Пришвин записал еще один ужасный сон:
«22 сентября [1938]. Охота мне дорога из-того, что я работаю ногами и не думаю, но все, что пропущено, в голове потом является сразу с такой силой, какой не добьешься в правильной жизни. <…> Кошмарный сон, — будто бы среди множества людей я как в лесу, заваленном сучьями в три яруса: люди вплотную везде вокруг и даже подо мной. Я плюнул туда вниз и, взглянув туда, в направлении плевка, увидел, что два доктора режут кому-то толстую ногу. Я вздрогнул и ахнул от ужаса. „Вот барчонок какой, — раздался голос снизу, — неужели еще не привык?“ И я, сконфуженный, поправился очень ловко: „Я не тому ужаснулся, что человека режут, а что я, недоглядев, плюнул туда“. И тут я заметил, что всюду по серым, лежащим на земле людям перебегают большие крысы. Одна и по мне поперек прошла по животу, другая ближе, и я даже отпихнул рукой. И вдруг она остановилась и глянула на меня страшно, готовая броситься, и я понял, что она сейчас находится в своих крысиных правах, имеющих силу перед правами человека, и я смертельно обидел ее, и обиженная крыса может сделать со мной что только ей захочется…»»
Из книги Ирины Паперно «Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтения»
В 1937 году, на пике террора, Пришвин вернулся к идее написать о строительстве Беломорканала как о глубоком историческом и философском проекте переделки природы и человека:
«12 июля. Петров день. Начал работу над книгой „Канал“, надеюсь выжать из нее все соки, какие в ней есть».
Он понимал, что такая книга будет актом насилия над собой: «С этим каналом я как писатель, в сущности, сам попал на канал, и мне надо преодолеть „свою волю“…» Он добавил: «А я попал невинно…»
Книга «Канал» была его личным трудовым лагерем, в котором Пришвин работал над «перековкой» себя.
В течение всего 1937 года дневниковые записи о ходе работы над «Каналом» соседствуют с хроникой другого проекта: Союз писателей строил в центре Москвы кооперативный дом, оснащенный по последнему слову бытовой техники. Многие писатели добивались привилегии получить квартиру в Доме писателей (считалось, что он строился по указу самого Сталина). Пришвин вступил в эту борьбу, несмотря на отвращение. Он понимал, что место в Доме писателей прямо зависит от места писателя в сталинской иерархии («Тренев пишет пьесу по личному поручению Сталина и Вишневский тоже, отчего и вселились»).
Пришвин все еще жил с женой в Загорске, в деревенском домике, без водопровода и канализации, однако с годами такие условия стали для него физически тяжелы. Кроме того, Пришвин начал переоценивать идею убежища:
«Квартира в Лаврушинском против Третьяковки начинает казаться безумной мечтой о тихом убежище в горле вулкана. И тем не менее расчет совершенно правильный: убежище возможно только в самом горле…»
В течение всего года в дневнике записи о строительстве «моего канала» (понятие, совмещавшее книгу «Канал» и проект перековки себя в процессе писания книги) и строительстве квартиры были параллельными. В августе 1937 года квартира была готова. Вопреки первоначальному плану, Ефросинья Павловна осталась в Загорске: их брак не пережил перемен. Шестого августа Пришвин записал в дневнике: «Вот наконец желанная квартира, а жить не с кем».
Эти события развивались в обстановке усиливавшегося террора, которую Пришвин фиксирует в дневнике: 25 октября 1937 года он записал, что все «активные» люди в Загорске арестованы; 25 декабря — слух о том, что арестован он сам. Однако вопреки его ожиданиям он оставался на свободе.
В сентябре 1938 года, после месяца, проведенного в лесу, на охоте, Пришвин записал еще один ужасный сон:
«22 сентября [1938]. Охота мне дорога из-того, что я работаю ногами и не думаю, но все, что пропущено, в голове потом является сразу с такой силой, какой не добьешься в правильной жизни. <…> Кошмарный сон, — будто бы среди множества людей я как в лесу, заваленном сучьями в три яруса: люди вплотную везде вокруг и даже подо мной. Я плюнул туда вниз и, взглянув туда, в направлении плевка, увидел, что два доктора режут кому-то толстую ногу. Я вздрогнул и ахнул от ужаса. „Вот барчонок какой, — раздался голос снизу, — неужели еще не привык?“ И я, сконфуженный, поправился очень ловко: „Я не тому ужаснулся, что человека режут, а что я, недоглядев, плюнул туда“. И тут я заметил, что всюду по серым, лежащим на земле людям перебегают большие крысы. Одна и по мне поперек прошла по животу, другая ближе, и я даже отпихнул рукой. И вдруг она остановилась и глянула на меня страшно, готовая броситься, и я понял, что она сейчас находится в своих крысиных правах, имеющих силу перед правами человека, и я смертельно обидел ее, и обиженная крыса может сделать со мной что только ей захочется…»»
Из книги Ирины Паперно «Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтения»
❤26😢4🤬1
Forwarded from Кенотаф
Равенство в смерти
Белая Дьяволица, жовиальный циник… В цикле «Расходящиеся тропы» на календаре 1945 год — и Егор Сенников размышляет о том, как смертью уравниваются противоположности.
В конечном счете, разница между теми, кто уехал и кто остался сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт.
1945 год: стремительный бег извещений о смерти по глади газетных страниц, писем, телеграфных лент и киноэкранов. В этом море трупов отдельному имени легко затеряться; соседи по некрологам напирают со всех сторон.
Она умирала долго. Те, кто помнили ее еще по Петербургу, по ранним годам эмиграции, не могли примириться с тем, что эта яркая женщина, так лихо отплясывавшая польку в Амбуазе в 1922 году, превратилась в худую маленькую старушку с седыми волосами. Бунин, ненавидевший похороны и прощания, постоял над телом, закрыл лицо левой рукой и заплакал.
Великий писатель прощался с Зинаидой Гиппиус.
Страстная женщина, поэтесса, светская дама, символ декаданса — все про нее. Гиппиус, очевидно считавшая себя умнее, чем она была на самом деле, была сложной – и в Петербурге, и в эмиграции. Парижская Зинаида даже как будто стала злее, чем была на родине.
До революции ее дом с супругом, писателем Дмитрием Мережковским, был салоном, где, например, робкий Гумилёв впервые повстречался с Белым. Саму себя она видела то ли звездой, то ли политической фигурой; в любом случае, персонажем до некоторой степени надмирным. Фигура, читающая стихи в белом хитоне — и спустя годы Пришвин, помня об этом, будет называть ее Белой Дьяволицей. Хозяйка салона, летом 1917 года дающая советы Керенскому. Перепридумывающая гендер. Холодная. Жесткая. Лицедействующая в своей показной религиозности. Яростная.
Блевотина войны — октябрьское веселье!
В эмиграции она хиреет; вне России ей тяжело. Смотрит — но не видит. Злится, но все больше не по адресу.
Пела скорый конец света — и оказалась в Париже, захваченном нацистами, где муж ее по радио сравнивал Гитлера с Жанной д’Арк. Проклинала всех старых знакомых, оставшихся в России; обвиняла их в том, что продались большевикам. Но голос ее становился все тише и тише. Пока совсем не умолк.
Не плачь. Не плачь. Блажен, кто от людей
Свои печали вольно скроет.
За полгода до Гиппиус на ПМЖ в мир теней переехал Алексей Толстой, ее давний знакомый. Оба друг друга не любили: приятель писателя вспоминал, что «Толстой, смеясь, говорил, что Мережковский напоминал ему таракана с длинными усами, а Зинаида Гиппиус — глисту». Гиппиус же, хоть и отдавала ему должное как писателю, презирала его за возвращение в СССР, за цинизм, за предательство эмигрантских идеалов. И за талант, добавим мы. За наслаждение жизнью.
Толстой был большой человек — как в таланте, так и в пороках и страхах. Лауреат всего на свете, ведущий писатель, «красный граф» — он знал, что умирает и страшился этого. Избегавший (как и Бунин) даже разговоров о смерти, он сам себя в нее тащил в последние годы — работая во время войны в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Он был в Харькове с Эренбургом, когда там прошел первый процесс над нацистами; вернулся оттуда пожелтевшим и постаревшим. Он писал — и ему становилось хуже. Раневская вспоминала, как встретила его на Малой Никитской; тот бросился к ней из машины и сказал, что не может быть в ней — там «пахнет». Раневская чувствовала лишь запах духов. А Толстой — запах смерти.
«Пахнет, пахнет, всюду пахнет».
Толстой бравировал своим цинизмом, Гиппиус ограждала себя язвительностью; оба они скрывали под этой броней свою душу.
Толстой умирал в Кремлевской больнице; рядом в те дни лежал Эйзенштейн. Он не любил Толстого; они были во всем противоположны. И вот он сидит у тела.
«Я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории. Челюсть подвязана бинтом. Руки сложены на груди.
И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу».
Смерть всех уравняла — в который раз.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Белая Дьяволица, жовиальный циник… В цикле «Расходящиеся тропы» на календаре 1945 год — и Егор Сенников размышляет о том, как смертью уравниваются противоположности.
В конечном счете, разница между теми, кто уехал и кто остался сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт.
1945 год: стремительный бег извещений о смерти по глади газетных страниц, писем, телеграфных лент и киноэкранов. В этом море трупов отдельному имени легко затеряться; соседи по некрологам напирают со всех сторон.
Она умирала долго. Те, кто помнили ее еще по Петербургу, по ранним годам эмиграции, не могли примириться с тем, что эта яркая женщина, так лихо отплясывавшая польку в Амбуазе в 1922 году, превратилась в худую маленькую старушку с седыми волосами. Бунин, ненавидевший похороны и прощания, постоял над телом, закрыл лицо левой рукой и заплакал.
Великий писатель прощался с Зинаидой Гиппиус.
Страстная женщина, поэтесса, светская дама, символ декаданса — все про нее. Гиппиус, очевидно считавшая себя умнее, чем она была на самом деле, была сложной – и в Петербурге, и в эмиграции. Парижская Зинаида даже как будто стала злее, чем была на родине.
До революции ее дом с супругом, писателем Дмитрием Мережковским, был салоном, где, например, робкий Гумилёв впервые повстречался с Белым. Саму себя она видела то ли звездой, то ли политической фигурой; в любом случае, персонажем до некоторой степени надмирным. Фигура, читающая стихи в белом хитоне — и спустя годы Пришвин, помня об этом, будет называть ее Белой Дьяволицей. Хозяйка салона, летом 1917 года дающая советы Керенскому. Перепридумывающая гендер. Холодная. Жесткая. Лицедействующая в своей показной религиозности. Яростная.
Блевотина войны — октябрьское веселье!
В эмиграции она хиреет; вне России ей тяжело. Смотрит — но не видит. Злится, но все больше не по адресу.
Пела скорый конец света — и оказалась в Париже, захваченном нацистами, где муж ее по радио сравнивал Гитлера с Жанной д’Арк. Проклинала всех старых знакомых, оставшихся в России; обвиняла их в том, что продались большевикам. Но голос ее становился все тише и тише. Пока совсем не умолк.
Не плачь. Не плачь. Блажен, кто от людей
Свои печали вольно скроет.
За полгода до Гиппиус на ПМЖ в мир теней переехал Алексей Толстой, ее давний знакомый. Оба друг друга не любили: приятель писателя вспоминал, что «Толстой, смеясь, говорил, что Мережковский напоминал ему таракана с длинными усами, а Зинаида Гиппиус — глисту». Гиппиус же, хоть и отдавала ему должное как писателю, презирала его за возвращение в СССР, за цинизм, за предательство эмигрантских идеалов. И за талант, добавим мы. За наслаждение жизнью.
Толстой был большой человек — как в таланте, так и в пороках и страхах. Лауреат всего на свете, ведущий писатель, «красный граф» — он знал, что умирает и страшился этого. Избегавший (как и Бунин) даже разговоров о смерти, он сам себя в нее тащил в последние годы — работая во время войны в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Он был в Харькове с Эренбургом, когда там прошел первый процесс над нацистами; вернулся оттуда пожелтевшим и постаревшим. Он писал — и ему становилось хуже. Раневская вспоминала, как встретила его на Малой Никитской; тот бросился к ней из машины и сказал, что не может быть в ней — там «пахнет». Раневская чувствовала лишь запах духов. А Толстой — запах смерти.
«Пахнет, пахнет, всюду пахнет».
Толстой бравировал своим цинизмом, Гиппиус ограждала себя язвительностью; оба они скрывали под этой броней свою душу.
Толстой умирал в Кремлевской больнице; рядом в те дни лежал Эйзенштейн. Он не любил Толстого; они были во всем противоположны. И вот он сидит у тела.
«Я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории. Челюсть подвязана бинтом. Руки сложены на груди.
И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу».
Смерть всех уравняла — в который раз.
#сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤10