​​Вперёд, Москва! Ликуй, Кишинёв (?)

Эй, вратарь, готовься к бою — часовым ты поставлен у ворот! В новом эпизоде цикла «Расходящиеся тропы», Егор Сенников наблюдает за тем, как кожаный мяч летает над зеленым полем, трибуны ревут, а люди сложной судьбы следят за счетом на табло.

Матч закончился разгромом. На московском стадионе «Динамо» 7 сентября 1932 года зрители ревели от восторга. Сборная команды Москвы по футболу разгромно победила сборную Ленинграда; на табло 5:1, первый гол забил Николай Старостин.

Москвичи выиграли первенство СССР по футболу среди команд городов. На пути к финалу они разгромили сборную Донбасса (9:1) и Тифлиса (6:1). Костяк московской команды составляли игроки «Динамо», команды чекистов. Но капитаном был Николай Старостин, представлявший вместе с братом команду табачной фабрики «Дукат» — пройдет совсем немного времени, и на ее осколках будет основан «Спартак».

Николай Старостин — легенда. Парень с Пресни, выходец из старообрядческой семьи, сын егеря, легендарный футболист и человек, без которого, наверное, не было бы никакого «Спартака» — еще с самой юности его душой овладел футбол. В своих мемуарах, впрочем, он вспоминает и о том, что было популярно до футбола в его детстве — драки стенка на стенку. Выходили парни с Грузин и Пресни, «дорогомиловцы» и «бутырские» — и дрались, в соответствии с неким уличным кодексом битв.

Революция, крушение ancien regime, Гражданская война — все это для профессиональных спортсменов стало временем бесконечных бед. В «Русском спорте» в 1919 году регулярно описывалось, как те или иные спортсмены не выходили на соревнования по причине голода. Или мрачная история о том, как профессиональный лыжник поехал в деревню для того, чтобы найти хлеба — и ехал обратно на крыше вагона зимой, потому что мест внутри не было, а на соревнования надо было успеть. В другом спортивном клубе жаловались, что за зиму у них закончился весь спортивный инвентарь — пустили его в растопку.

Может быть, с этим и связан массовый рост популярности футбола у рабочих в годы революции? Спорт несложный, требующий минимального инвентаря, футболистов среди рабочих было немало и до 1917 года. Для Николая Старостина эти годы были временем футбольной карьеры, которая строилась на фоне бесконечных тягот и голода: от тифа умер отец, денег не было, ржаная мука стоило ужасно дорого.

Но Старостин упорно гнул свою линию и в мире византийской советской политики в области спорта смог выгрызть себе место под солнцем — хотя на этом пути и он с братьями стал жертвой репрессий, оказался в ГУЛАГе, но все равно не сдался. Старостин пережил всех своих врагов, увидел крах СССР — и доживал свой век живой легендой.

В России ликуют москвичи, Старостин наслаждается славой и успехом, а во Франции через четыре дня после этого триумфа начинается первый чемпионат страны по футболу. Команды были разделены на две группы — и тренером «Олимпика» из Антиба становится загадочный месье де Валери, более известный как Валериан Безвечный. Эмигрант из Российской империи, уроженец Кишинева, который спортом, видимо, увлекался не меньше, чем Старостин, но карьеру строил на чужбине.

Безвечного мотало по миру. В середине 1920-х он играет за египетский клуб «Аль Секка», потом ненадолго уезжает в Чехословакию, затем снова в Египет, следом Чехословакия, Греция… Кишиневец Валериан в 1928 году становится тренером сборной Египта по футболу и отправляется вместе с ней на Олимпийские игры в Голландию. Под его руководством египтяне громят Турцию, со скрипом побеждают Португалию, но в полуфинале остановлены Аргентиной, а в матче за третье место уничтожены Италией. Валериан, которого египтяне уважительно звали Валер-бей, отправился во Францию.

Под его руководством футбольный клуб из Антиба проявил себя хорошо. В отличие от самого Валериана — его уволили, раскопав, что он подкупал команды противников, предлагая им сдать матчи. И вновь скитания — которые загонят Валериана аж в Аргентину.

Валериан Безвечный — вечный странник.

Николай Старостин забивает за сборную Москвы.

#сенников

Художник Николай Жуков, 1935 год.

Об уехавших и оставшихся

За последние несколько лет я влюбился в London Review of Books — оказалось, что с этим изданием у меня настоящий мэтч и копаясь в его архивах всегда можно найти что-то неожиданное и интересное. И, что важно, здорово написанное: от рецензий на книги о малоизвестных событиях латиноамериканской истории до пространных воспоминаний о жизни в Веймарской Германии.

Вот на днях набрел на эссе Тони Гулда о Чили времен Пиночета. Гулд — британский писатель, написавший интересную биографию другого британского писателя (и разведчика) Колина Макинесса; увлекавшийся Чили, и переболевший полиомиелитом — и сумевший этот опыт переработать в литературное произведение.

В статье 1990 года «Pinochet’s Chile: Those who went and those who stayed» он рассказывает о взаимоотношениях между теми, кто покинул Чили после переворота Пиночета в 1973 году — и теми, кто остался. Как раз в 1990 году многие уехавшие стали возвращаться в страну, после того как в марте 1990 года Пиночет проиграл выборы и потерял президентский пост (хотя и сохранил значительную часть власти в своих руках).

Читать статью Гулда поучительно; в своем рассказе он отталкивается от книги чилийского интеллектуала Гусмана — с ним Гулд беседует о разнице опыта чилийцев-эмигрантов и чилийцев, переживших диктатуру внутри страны. Кстати, Гусман умер около недели назад — ему было 93 года; он пережил и Пиночета, и его режим, и многое другое.

Гулд пишет:

«Если интеллектуалы, оставшиеся в Чили, были все более изолированы, то те, кто уехал или был отправлен в изгнание, потеряли связь со своей страной и многие из них оказались в ловушке временного искажения. Когда они начали возвращаться, в последние годы диктатуры, их не встретили с распростертыми объятиями. „Здесь люди чувствовали некоторую горечь и обиду на людей снаружи, — говорит писатель Хорхе Эдвардс, — потому что изнутри создавалось впечатление, что изгнанники становятся профессиональными изгнанниками. И это была прибыльная профессия. А среди людей снаружи царило ощущение, что люди внутри были коллаборационистами, потому что они выработали разные взгляды и разные философии. Тем, кто остался внутри, пришлось очень тяжело; а те, кто был снаружи, верят, что у них была реальная позиция, новая философия и непредвзятость, и что они, вероятно, смогут иметь лучшее влияние на страну“».

Гусман описывал свой опыт при Пиночете так:

«За эти 16 лет со мной ничего особенного не произошло: я не потерял никого, ни родственника, ни друга; один или два друга сейчас живут за границей, но это все. Я никогда не страдал; меня не преследовали, ничего. Лишь однажды меня арестовали на восемь часов. Эти восемь часов были связаны с тем, что я был в гостях у друга, которого посадили в тюрьму, и меня задержали для небольшого допроса — довольно мягкого, дружелюбного и уважительного. Так что со мной ничего не случилось. И все же я не думаю, что в моей жизни есть что-то столь же важное для меня, как переворот».

<…>

«Вина и страдания — постоянные темы с обеих сторон. „Вначале для оставшихся людей виноваты были мы“, — говорит Армандо Урибе. „С течением времени и зверским поведением хунты ситуация начала меняться, и их вина начала прорастать. Поскольку они чувствовали себя виноватыми и считали нас виновными, они в конце концов решили, что именно они пострадавшая сторона“. Антонио Авариа высказывает примерно то же самое: „Люди думали, что им приходится трудно здесь, при диктатуре. Мы также думали, что нам очень тяжело, мы боремся за жизнь в других странах, меняя страны, как перчатки“. Марио Валенсуэла, профессиональный дипломат, возглавлявший дипломатическую службу при Альенде и большую часть своего изгнания проведший в Лондоне, работая в ООН, говорит: „Люди здесь завидовали нашим страданиям, а потом и тому, что мы добились успеха“».

Абсолютно так.

Интересно еще посмотреть на судьбу тех, кто вернулся и кто упомянут в этом тексте. Например поэт Армандо Урибе в 1990 году вернулся из эмиграции, продолжал писать стихи и романы, а в 1997 году ушел в монастырь, подражая Блезу Паскалю. Антонио Авариа, известнейший поэт, как бы вернулся, но и не вернулся — много путешествовал и постоянно где-то выступал вне Чили, умер в 2006 году. Дипломат и писатель Хорхе Эдвардс вернулся еще в 1978 году, занимался правозащитной деятельностью, а в 1990-е стал послом Чили при ЮНЕСКО и писал романы о своей жизни и политической истории страны. Умер в прошлом году.


Ну и там в статье есть еще показательная цитата одного из чилийцев:

"Энрике д'Этиньи, до недавнего времени ректор одного из новых частных университетов Сантьяго, La Universidad de Humanismo Cristiano, смеется над недоумением группы шведских ученых, посетивших Чили в годы правления Пиночета. Под впечатлением от рассказов эмигрантов, они говорили ему:

"Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Сначала вы говорите нам, чтобы мы не имели ничего общего с режимом. Теперь вы говорите: ну, может быть, этот Пиночет не так уж и плох, надо реформировать его изнутри. Мы не знаем, стоит ли нам сотрудничать или нет".

Как указывает д’Этиньи, ни изгнанники, ни остающиеся не образуют единой монолитной группы:

"Во-первых, надо осознавать, что ссылки бывают двух видов: одни добровольные, а другие, скажем так, принудительные. Реакции очень разные, когда ты не можешь вернуться и когда ты просто уходишь и можешь вернуться. Затем среди тех, кто остался, есть две позиции: те, кто остался на официальной работе в университете или где-либо еще, и те, кто остался вне университета, независимо как интеллектуалы.

А из тех, кто остался в университете, ну опять же надо различать две группы. Среди тех, кто поддерживал новое правительство и участвовал в создании нового общества (смеется), были некоторые консервативные, традиционные группы, которые считали это способом вернуться к реальным ценностям старого Чили. Но таких было меньшинство.

У более либеральной группы, включая большинство оставшихся интеллектуалов, было ощущение, что они поддерживают факел того, что возможно в будущем. Большинство из них думали, что это будет лишь на короткий период: это не было в чилийских традициях; это может продлиться два года, а затем все вернется в норму. Поэтому нам пришлось остаться здесь, чтобы поддерживать пламя интеллектуальности".

Лучшие исторические, краеведческие и культурологические каналы на просторах Telegram! — Древность и современность, война и мир, буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться!

Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».

Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!

Зависть к чужой свободе

Имя — как из русской классики: Анастасия Емельяновна Егорова. Так могли бы звать супругу кого-то из мертвых крепостных, скупавшихся Чичиковым; к такой женщине мог питать романтические чувства Николай Кирсанов из «Отцов и детей»; в конце концов, ее могли судить в один день с Катюшей Масловой — и даже в одном суде. Но Анастасия Егорова не была ни первым, ни вторым, ни третьим. Она была живым человеком, который бродил по России в прошлым веке.

О ее жизни мы знаем благодаря допросу. Это важный литературный жанр, которому уделяют внимание меньше, чем стоило бы. В 1950 году Анастасию Егорову допрашивали по возвращению из-за границы, допрос уцелел в архивах, а спустя десятилетия проделал свой путь — и о жизни Егоровой в своей статье рассказала Шейла Фицпатрик. Так, слово однажды произнесенное и записанное, никогда не умирает до конца и, рано или поздно, находит свой путь к людям.

Чем меня восхищает история Егоровой? Удивительным чувством свободы, которое мне бы хотелось испытать. Анастасия, родившаяся в деревне Кокорево под Вязьмой в 1912 году, почти всю свою жизнь провела в скитаниях. Из конца в конец, от края до края, Анастасия бродила по России: то бродяжничала с беспризорниками в Москве, Казани и Самаре, то жила во Владивостоке с китайским рабочим, то оказывалась в Батуми, заворачивала в Ташкент и направлялась в Ялту. В этих странствиях она потеряла ногу — в Крыму сбила машина, началась гангрена, пришлось ампутировать. Иногда сталкивалась с властями — но почти каждый раз ей удавалось избежать худшего; впрочем, в конце 1930-х путешествие дало сбой — и Егорову на несколько лет отправили в лагерь.

Но странствие не окончилось, просто приняло другой оборот. После этого ее выслали в Якутск, оттуда в Иркутск, далее — опять в Центральную Азию, где она провела всю Отечественную войну. Ни война, ни революция, ни какие бы то ни было внутриполитические потрясения как будто не имели над ней власти. Не меняли ее пути. Закончилась война — и она, решив посмотреть мир, пересекла западную границу СССР и отправилась дальше: в Польшу, Австрию, Югославию и Италию. Там, в Италии, она задержалась на 4 года, которые провела в психиатрической клинике под Неаполем, но, кажется, это был случай совпадения внутренней необходимости пристанища и благоволения властей и судьбы.

А в 1950 году ее разыскали советские власти и смогли убедить вернуться в СССР — где, собственно, и состоялся этот допрос. После него Егоровой предписали вернуться в родную деревню (где ее брат стал руководителем колхоза — но семья Егорову по-прежнему не выносила). И что было дальше мы не знаем; Фицпатрик в конце статьи говорит, что надеется, что Анастасия в какой-то момент снова вышла на дорогу.

Эта история меня гипнотизирует удивительным отношением к свободе. Бродяги и странники, люди маргинальные, но наделенные внутренним светом, подчас представляются мне такими героями, которые поймали какой-то особый ритм жизни. Или научились с ним обращаться совершенно по-своему, наплевав на любые предрассудки, правила, установки. На условности, на чужие взгляды. Пройдут годы — до этих мыслей дозреют хиппи, тоже пустятся в многочисленные странствия в поисках ответов.

А на самом деле никаких ответов искать не надо, вся прелесть в пути. И сейчас, когда реальность у многих похожа то ли на тупик, то ли на узкий серый коридор, где все двери закрыты — а открываются без предупреждения, — в таком отношении к свободе я начинаю видеть все больше плюсов. Как будто хочется выломаться из реальности, отправиться в такой путь — и будь что будет.

Но, конечно, такую роскошь себе позволить могут не все.

Поговорили с Андреем Леонидовичем Зориным о судьбе понятия «народ» в России — для свежего бумажного номера @weekendunpublished

Еще немного, еще чуть-чуть

Поводов вспоминать о конце света жизнь дает предостаточно. Когда на меня особенно накатывает, я люблю вспоминать статью моего дорого друга Василия Азаревича о Часах Судного дня, в которой я выступил, как ни странно, в роли редактора.

Ну вы наверняка слышали про эти часы — есть такой журнал Чикагского университета «Бюллетень учёных-атомщиков», сотрудники которого внимательно следят за мировой повесткой. Делают они это не думскроллинга ради, а с важной задачей — периодически они выносят вердикт, что человечество приблизилось к ядерному Апокалипсису или, напротив, отдалилось.

Занимаются они этим с 1947 года: на старте мир от конца света отделяло 7 минут. В 1984 году — 3 минуты. В 1991 — 17 минут. С 2010 года, по версии часовщиков, человечество стремительно движется к «полуночи» — если 14 лет назад нас отделяло 3 минуты, то теперь в два раза меньше.

А у истоков этих часовых манипуляций стоял выходец из Российской империи — Евгений Исаакович Рабинович, выпускник петербургского Тенишевского училища. О его увлекательной судьбе я и советую прочитать:

«В 1930 году Рабиновича пригласили на конференцию учёных-физиков в Ленинграде. Приглашение он получил как гражданин Германии, но его русское происхождение не могло быть тайной — на конференции он встретил многих знакомых советских учёных. Больше всего Евгения шокировало отношение к нему: эмигрант получил номер в первоклассной гостинице „Европа“, к нему относились без враждебности и предубеждённости, а агентов ОГПУ на горизонте не было видно. При этом Рабинович не был в восторге от сталинского СССР.

В своих записках он отмечал: „Живётся всем сейчас очень трудно; во-первых, страшно трудно с продовольствием… и ещё больше с платьем, бельём и т. д., которых вообще нельзя достать; а во-вторых, усиление террора действует на всех удручающе и вызывает на двенадцатый год революции настроение, знакомое нам по 18-му и 19-му году. Ценой этого террора и обнищания получается теперь проведение в жизнь во чтобы то ни стало и в бешеном темпе индустриализации страны: строятся десятки новых заводов, высших учебных заведений, особенно технических, исследовательских институтов т. д. … В успех этого строительства почти все верят, и многие даже из нашего круга им увлекаются. Это единственный путь для того, чтобы избегать ощущения полной бессмысленности жизни и отчаяния. Всё это вместе создаёт впечатление глубокого и трагического процесса, исход которого страшно себе представить“».

Каждый будний день Дитер Титце приходит в офис и начинает собирать паззлы. Титце работает в мрачном комплексе зданий в восточном Берлине, где раньше располагалась штаб-квартира Штази — тайной полиции ГДР, которая создала крайне многочисленную сеть агентов и информантов (почти 300 тысяч человек), чтобы держать под контролем общественные настроения.

Когда Берлинская стена рухнула, в разных городах Германии немцы начали брать офисы Штази штурмом, чтобы спецслужбисты не успели уничтожить архивы. Примерно это же произошло и в Берлине — благодаря чему большую часть файлов удалось сохранить: 111 километров (не тысяч, не миллионов, а километров) документов, которые находятся в полуоткрытом доступе — их могут читать те, о ком идет речь в этих сводках.

Однако агенты Штази ожидали, что все закончится именно так, и заранее готовились к этому. Значительное количество документов было уничтожено — но в спешке и зачастую не очень качественно. Какие-то просто рвали на части и выбрасывали. Такого добра в мусорных контейнерах Штази было найдено около 45 миллионов страниц. И вот с тех пор, уже больше тридцати лет, несколько сотрудников архива — вроде Дитера Титце — собирают их вручную.

Понятно, что работа эта не очень зрелищная с репортажной точки зрения, ну и хорошо: получился текст про все аспекты того, как архивная политика влияет на жизни людей. Тут есть история жизни Саломеи Генин, еврейской уроженки Берлина, которая вернулась на родину транзитом через Австралию и США, поверила в социалистический проект и стала информаторкой Штази, чтобы потом горько разочароваться. Есть рассказ о том, как вырабатывали политику доступа к архивам, какие были и есть дискуссии по этому поводу — и какую роль архивы сыграли в политической истории объединенной Германии. Ну и про людей, которые бумажки клеят, тоже интересно.

И трудно не отнестись к этому тексту как еще одному поводу для исторических фантазий — а что если бы хотя бы в такой же степени открыли архивы КГБ, а здание на Лубянке превратили в исторический институт? Можно ли было этого добиться, был ли на это шанс? Кстати, про это как раз много пишет — и в конкретно-историческом, и в гипотетическом измерении — в своей грядущей книжке про историю «Мемориала» Сергей Бондаренко: представители «Мемориала» заседали в государственной комиссии по открытию архивов, взаимодействовали с экс-сотрудниками КГБ по этому поводу и наблюдали, как в этой области на протяжении 90-х баланс власти смещался в обратную сторону. Дам знать, когда про это можно будет прочитать, а пока вот про Штази.

https://www.newyorker.com/magazine/2024/06/03/piecing-together-the-secrets-of-the-stasi

В рыбном магазине.

1938 г. Юлий Юльевич Клевер (младший)

Моя мама уже не первый год водит экскурсии по Петербург. Но сказать, что это просто обычные экскурсии я не могу. Нет, это что-то совершенно иное — это каждый раз погружение в историю, в контекст, в прошлое. Все встает перед глазами будто ты сам там находишься. Словом, это такой опыт, после которого ты смотришь на привычные улицы совершенно по-новому — так, как будто видишь их в первый раз.

В это воскресенье мама проведет экскурсию по Пушкину. О, это то, что я никому не советую пропускать — обязательно приходите, если у вас есть возможность!

​​Отче наш, иже еси на небесех

Иногда извилистые дороги уводят в небо. В новом эпизоде «Расходящихся троп» Егор Сенников оказывается в небе над Испанией, проносится через ночной Смоленск, смотрит на темный Париж.

Мне нравится думать, что это апокриф. Слишком литературно, слишком красиво, слишком умышленно. И в то же время правдоподобно.

Над всей Испанией темная ночь. В небе идет воздушный бой. За штурвалом бомбардировщика «Юнкерс-52» — пилот Всеволод Марченко. Его визави — советский летчик Иван Ерёменко; управляет своим истребителем-бипланом И-15. Испанцы прозвали этот советский самолет «Чато» — курносым. Название вроде ироничное, но на самом деле это знак уважения: И-15 были рабочей лошадкой республиканской авиации, участвовал в выполнении самых удивительных задач.

В сторону лирику.

Воздушный бой — это серьезно.

У «белого» Марченко за спиной не одна проигранная война. «Белые» сражались за проигранное дело постоянно, пока не рассыпались, не сгорели, не растаяли. Интересно, вели ли они дружеский подсчет проигранных битв?

В Испании Марченко впервые воюет на стороне, которая победит, но этого он никогда не узнает. Он воевал в Мировую, сражался при Колчаке в Гражданскую, а затем перебрался в Испанию. Воевать за франкистов — его осознанный выбор; ради этого он бежит из-под ареста и через Францию добирается до сил мятежного генерала.

Сентябрьской ночью он устремляется в небо, чтобы уже никогда не вернуться.

Советский капитан Ерёменко моложе Марченко на 20 лет. Но они во многом схожи: оба в армии почти с 17 лет, всю жизнь посвятили служению. Его боевое крещение — испанское небо. Здесь он становится асом. Одерживает воздушные победы — личные и групповые.

Вспышка в ночи. «Юнкерс» подбит. Марченко проиграл свой последний бой. Он устремился вниз, к испанской земле — его тело там, после мытарств, найдет свой вечный покой.

Ночь.

Ерёменко пройдет всю Отечественную войну, станет генералом авиации — и будет стремительно вытолкан на пенсию уже при Хрущеве.

Ночь и в Париже. Спят казаки, работающие зазывалами в русских ресторанах. Спят русские рабочие фабрики «Рено». Спит бывший кадет и бывший эсер. Спит советский полпред и вчерашний чекист. Спит «Мисс Россия» по версии эмигрантской газеты — манекенщица Ирина Ильина. И лишь на всемирной выставке уставились друг на друга немецкий орел и мухинская «Рабочий и колхозница», как знак неизбежных перемен. Как символ того, что ночь уже скоро вступит в свои права. А пока — световые развлечения на всемирной выставке.

Августовская ночь в Смоленске. Здесь не спят два молодых писателя, два друга — Александр Твардовский и Адриан Македонов. На последнего уже не один месяц идет государственный накат. «Коллеги» по писательскому цеху льют на него ведра помоев. «Кулацкий подголосок». «Враг народа». «Двурушническая физиономия». Македонов — смоленский критик и писатель, который почти 10 лет помогал выдвинуться Твардовскому, поддерживал его начинания. Твардовский этого не забыл — и срывается из Москвы, бьется за него. Называет его своим другом на суде. В Москве ползут слухи, что теперь возьмутся и за Твардовского, ведь он защищает «агента троцкистско-авербаховской банды».

На столе бутылки. Накурено. Дым режет глаза — до слез.

Македонов, конечно, сядет. Твардовский не будет сдаваться. Друга вытащит при первой возможности — в 1946 году.

Октябрьская ночь в Минске. Здесь без устали стреляют. Все пропахло порохом, кровью и серой. Убьют больше сотни человек, тела потом увезут в Куропаты. Осенняя ночь в Каннах. Легкий привкус морской соли. Набоков заканчивает писать свой последний русский роман. Ночь в Ленинграде. Громкий стук в дверь разносится по квартире в доме Придворного конюшенного ведомства на канале Грибоедова. Николай Олейников все понимает. Весь литераторский дом затих, ожидая развязки.

Ночь 1937 года шагает по планете.

На бумаге выводятся строчки:

Не разнять меня с жизнью: ей снится
Убивать и сейчас же ласкать,
Чтобы в уши, в глаза и в глазницы
Флорентийская била тоска.

Аминь.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Рисунок слона 1550 года