Похороны ирландского активист Бобби Сэндса. Белфаст, 1981

🇮🇪 Бобби Сэндс — родился в 1954 году, выходец из Северной Ирландии, вступивший в Ирландскую Республиканскую Армию а 1972 году. За время участия в ней он успел отсидеть в тюрьме за хранение оружия, заподозрен в участии во взрывах на Balmoral Furniture Company, но оправдан, а затем замешан в перестрелке с попыткой бегства с места преступлений. Словом, парня в 1977 году приговорили к 14 годам заключения в тюрьме Мэйз.

🇮🇪 Заключение подразумевало придание ему статуса политического заключённого, но британские власти в это же время отменили данный статус и приравняли членов ИРА к обычным преступникам. 1 марта 1981 года Сэндс начал голодовку, выдвинув ряд требований. Британские власти её проигнорировали.

🇮🇪 Произошёл интересный казус — в это время умер член Парламента от партии ирландских республиканцев, и в знак протеста за Бобби Сэндса на освободившееся место срочно собрали 30 тысяч голосов, и он стал самым молодым депутатом в истории Великобритании.

🇮🇪 Через 66 дней после начала голодовки Сэндс умер в госпитале тюрьмы от истощения. Его смерть вызвала беспорядки в Белфасте, похороны собрали около 100 000 человек, а в современной Ирландии он считается национальным героем.

WEHISTORY

Взгляд из леса

«Но там, где плебисцит маскируется под свободный выбор, там придают значение тайному характеру. Диктатура тем самым стремится привести доказательства того, что она не только опирается на огромное большинство, но что одобрение ее укоренилось в то же время в свободной воле отдельных людей. Искусство руководства состоит не только в умении правильно ставить вопрос, но и в режиссуре, которая является монопольной. Она должна представлять процесс в форме мощного хора, вызывающего ужас и восхищение.

До этого момента проблемы кажутся очевидными, хотя для более старого наблюдателя они новы. Избиратель сталкивается с вопросом, ответить на который по убедительным причинам стоит так, чтобы услужить спрашивающему. Но настоящая трудность состоит в том, что в то же самое время должна сохраняться иллюзия свободы. И вместе с тем вопрос выливается, как и каждый моральный процесс в этих пространствах, в статистику.

С технической точки зрения, выборы, при которых 100 % голосов отдаются тому, кому нужно, едва ли представляют трудность. Эту цифру уже достигали, даже превосходили, так что в определенных районах в результате появлялось больше голосов, чем избирателей. Это указывает на ошибки в режиссуре, которых нельзя требовать от всего населения. Там, где этим вопросом занимаются более тонкие пропагандисты в произведении, результат может быть, например, таким: 100 % — это идеальная цифра, которая, как все идеалы, всегда остается недостижимой. Потому можно лишь приблизиться к ней — очень похоже на то, как в спорте приближаются к определенным, также недостижимым рекордам на доли секунд или метров. Насколько велико теперь может быть сближение, это снова определяется множеством переплетенных между собой соображений.

Там, где диктатура уже сильно укреплена, 90 % «за» было бы уже слишком мало. Ведь тогда среди каждых десяти человек скрывался бы один тайный противник: такая мысль не должна прийти в голову массам. Зато 2 % недействительных и поданных против голосов были бы не только терпимым, но и вполне благоприятным количеством. Мы не хотим здесь рассматривать эти два процента просто в качестве пустого металла или отмахнуться о них. Они достойны более подробного рассмотрения. Сегодня как раз в остатках можно найти самое неожиданное.

Польза от этих обоих голосов для организатора — двойная: во-первых, они дают остальным 98 % голосам курс, свидетельствуя, что каждый из избирателей мог проголосовать так, как те 2 %. Тем самым его «да» приобретает больше ценности, становясь настоящим и действительным. Для диктатур важно доказательство того, что свобода говорить «нет» у них не вымерла. В этом кроется один из самых больших комплиментов, которые можно делать свободе.

Второе преимущество наших 2 % состоит в том, что они поддерживают беспрерывное движение, на которое обязаны ссылаться диктатуры. По этой причине они обычно все еще называют себя «партиями», хотя это бессмысленно. Идеал был бы достигнут при 100 %. Это повлекло бы за собой опасности, которые связаны с каждым конечным выполнением».

Эрнст Юнгер, «Уход в лес»

Взгляд на Голливуд извне: Александр Вертинский на «фабрике грез» в 1930-е годы

«Из Сан-Франциско я отправился в Голливуд. Кто только не встречал меня на вокзале! Бывший адмирал, бывший журналист, бывший прокурор, бывший миллионер, бывший министр, бывший писатель! И все бывшие, бывшие, бывшие.

Бывшие потому, что генерал держит теперь ресторан, адмирал — фотографию, прокурор — комиссионный магазин, журналист служит поваром, а миллионер отпустил черную бороду и в кавказской черкеске с кинжалом стоит у дверей ресторана и открывает двери гостям.

Зачем приехали в Голливуд эти люди? Чего искали они здесь? Каким ветром занесло их в такую даль, на край света? И какой путь проделали все эти московские, ростовские, новороссийские. жители, прежде чем попали туда? Трудно ответить на этот вопрос.

Русский человек, потерявший родину, уже не чувствует расстояний. Кроме того, ему нигде не нравится и все кажется, что где-то лучше живется. Поэтому за годы эмиграции мы стали настоящими бродягами. Раз жить не у себя дома, так не все ли равно где? Мне вспоминаются слова Марины Цветаевой:

„Мне совершенно все равно,
Где совершенно одинокой
Быть“.

Все эти русские в Голливуде группируются вокруг киномира. Большинство работает статистами. Другие же — кто работает в костюмерных, кто в фотографиях, кто служит гримером, кто по части лошадиного спорта. Голливуду нужны тысячи специалистов в самых разнообразных областях для различных постановок. Нужны инженеры, механики, архитекторы, парикмахеры, наездники, музыканты, фотографы, осветители, дрессировщики зверей, атлеты, акробаты, имитаторы, звукоподражатели, великаны, лилипуты, уроды, калеки…

Сотни фильмов самых разнообразных сюжетов проходят ежегодно через студии Голливуда. При мне ставился фильм с таким сюжетом: какой-то содержатель труппы ярмарочных балаганных „аттракционов“ — всяких „Женщин с бородой“, сросшихся близнецов, карликов и прочих — зафрахтовал корабль, чтобы везти свою труппу по свету. Корабль терпит крушение, и вся эта масса уродов и калек выброшена на необитаемый остров. Что было.дальше, я не помню, но для этого фильма со всего мира собирали всяких монстров и уродов. Навезли их в Голливуд сотни».

24 марта в 19:30 в «Порядке слов» на Фонтанке встреча киноклуба «Сьерамадре» Егора Сенникова и Никиты Смирнова. Разговор пойдет о картине «Ночные люди» Наннэлли Джонсона 1954 года, из нынешнего дня совсем неприметной. Долгое время фильм с Грегори Пеком, некогда номинированный на «Оскар», оставался недоступен, затем был издан с серьезными погрешностями. Лишь несколько лет назад картина, выполненная в роскошном сочетании «Техниколора» и «Синемаскопа», была возвращена зрителю.

Причина длительного забвения заключается в том, что фильм пришелся ко двору в 1954 году, в эпоху маккартизма. Уже несколько лет спустя, в результате смены политического вектора, о нем поспешили забыть. С одной стороны, «Ночные люди» — образчик «фильма красной угрозы», в котором Советский Союз предстает опасным противником американской свободы. Грегори Пек изображает американского офицера в Берлине, которому поручено вернуть похищенного солдата армии США. С другой, это кино про человека в серой зоне: честный офицер, действующий в нечестных обстоятельствах, в пространстве морального релятивизма, — образ, который будет подхвачен более поздними шпионскими триллерами, в первую очередь фильмом «Шпион, пришедший с холода» по книге Ле Карре.

Семьдесят лет спустя фильм Джонсона показывает нам, как разгонялась вторая «красная угроза», а Советский Союз уподоблялся нацистской Германии. Но также в нем содержится мысль, выступающая за пределы жанра: о том, что за фасадом политической непримиримости неизбежно происходят закулисные договоренности.

Регистрация

​​Стрим «Кенотафа» про Александра Вертинского и не только — сегодня в 20:00 мск.

Ждём вас по этой ссылке: https://youtube.com/live/3FzwFwyBSTE

А ваши донатные вопросы — по этой: https://www.donationalerts.com/r/thecenotaph23

До встречи!

#стрим_кенотафа

Три встречи

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях и встречах, которые повлияли на него самого.

Встреча первая

— Да ты не боись, браток.

Он полез в карман и достал сложенную вчетверо бумажку. Показал — действительно, справка об освобождении.

— Вот! Браток, угости сигаретой, если есть.

Он закурил.

Вскоре подошла электричка. За окном была уже уверенная в себе петербургская весна: когда листья зеленые, но вообще-то еще холодно. Но солнечно. Он смотрел на все это и рассказывал о себе.

По его словам выходило так, что он так-таки ни в чем не виноват: с друзьями по пьяни решили в своей псковской деревне взять трактор покататься. Трактор, конечно, не свой, а соседский. Прокатились — до какой-то канавы, в которую уронили трактор и сами чуть не убились. Ой, ну и да, вместе с трактором захватили у соседа еще денег, — «сам понимаешь, браток», улыбается во весь рот. Дальше все по классике: поехали в город, сняли девчонок, ночь провели на квартире какого-то знакомого, а похмельным утром в дверь постучали.

Все это было обрамлено излишними подробностями и недостоверными обвинениями былых приятелей. Но зла он не держал ни на кого — ехал в Питер, потому что у него приятель работал в Купчино в шиномонтажке и обещал его пристроить.

Я слушал его, достал из сумки два яблока — одно себе, другое ему.

По вагону шли контроллеры. Билета у мужика, конечно, не было. Он начал что-то им кричать, наезжать. Вел себя грубо — и контроллеры, конечно, сразу вызвали мента.

Увидев мента, мужик сник. Без сопротивления отдался его воле и потопал за ним в головной вагон.

Только уходя повернулся ко мне. Подмигнул.

За ним закрылись двери.

Встреча вторая

— А ты знаешь, как нам там просто хочется ноги побрить? Но нельзя.

Ноябрьский день, серое подмосковное небо, ветер на платформе. Сижу на платформе у ларька, в котором продаются книжки про попаданцев, псевдоисторическая макулатура про Сталина и календари с котятами. У девушки на скамейке, — ей, наверное, и 30 нет, — все признаки болезненного похмелья. Но она хочет до меня что-то донести.

— Да не бойся ты меня, не укушу. Просто хочу чтобы ты знал, что все мы там, — она машет рукой куда-то в сторону, — тоже люди. Мы люди, понимаешь?

Я прекрасно понимаю. А ей кажется, что нет.

— Все мы о пацане мечтаем. Хотим просто принять душ по-человечески, ноги побрить, накраситься. Но там, — она снова машет рукой, — так нельзя. Живешь не по-людски.

Она то плачет, то смеется, но все продолжает рассказывать о том, как села.

— 228, знаешь?

Знаю.

Дальше она теряет нить. То вспоминает о каком-то парне, то рассказывает о какой-то суке, которая ей все испоганила, то снова, рыдая, вспоминает о бритье ног. Наконец, тяжело вздыхает и просит денег — на опохмел. Аккуратно берет, кланяясь, благодарит и медленно уходит с перрона.

Сажусь в подъехавшую электричку. Мужчина напротив меня увлеченно читает «Советский спорт».

Смотрю в окно на удаляющуюся женскую фигуру.

Встреча третья

Я не помню, чем он торговал. Может, какие-то насадки для пылесоса, которые чудодейственно улучшают уборку? Или отрывные календари? Не помню, правда. Но продавал он их бойко.

Все пальцы украшены синими татуировками с перстнями. На щеке глубокий шрам. На плече — огромная сумка с товарами.

Он удивительно по-свойски себя ведет. Что-то там быстро обсуждает, отвечает на вопросы, стремительно принимает деньги и выдает сдачу, улыбается. Но взгляд строгий, собранный. Держит себя, не распуская ни на минуту — и поглядывая на всех, кто его окружает. Он жесткий, это чувствуется: в обычных торговцах в электричке есть какая-то легкая шарлатанская приветливость. У этого ее совсем нет. Все строго, но профессионально.

Пройдя весь вагон, он замирает перед дверями в тамбур. Звонок.

— Анечка, привет! Что, пришла? Аня, я сегодня поздно буду, ты не жди меня, поешь. Буду поздно! Целую.

Убирает телефон в карман. Поправляет сумку на плече.

И идет дальше.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Изо всех законов, изданных Хаммурапи, самые главные — пенальти и угловой.

С этой цитатой из Бродского я познакомился играя в FIFA 08. Голос, который зачитывал эти строчки, останется со мной навсегда. Это был голос Василия Уткина.

Я никогда не был с ним знаком, я его даже не видел. И, в то же время, мне кажется, что был. Ведь именно в этом и есть сила голоса. Сила вообще аудиального знакомства с кем-то — это настолько интимный способ коммуникации с человеком, что ты как будто и знаком. Голос проникает прямо в тебя — и потому все мы, кто когда-то слушали комментарии, выступления или просто шутки Уткина были с ним знакомы. Это так работает — в этом очарование профессии и способа взаимодействия посредством прослушивания. Это «ближе к телу», это как будто совсем рядом.

Я был слишком маленький в те годы, когда Уткин блистал на телевидении 1990-х. Мой первый опыт футбольного просмотра пришелся на чемпионат мира по футболу 2002 года; для меня те матчи в Южной Корее и Японии связаны не с голосом Уткина, а с голосом Гусева. Я не видел и не помню уткинских ироничных прогнозов на тему того, что «Манчестер Юнайтед» не выиграет ничего на свете — и через несколько месяцев «МЮ» выиграл все, что только можно было выиграть. Я не помню его проездов по Романцеву. Или его выкручиваний в ситуациях, когда у НТВ не было прав на показ финала Лиги Чемпионов. Обо всем этом я уже узнавал позже, в нулевые и десятые, просматривая архивные ролики на ютубе.

И, в то же время, я помню его комментарии в нулевые и даже десятые годы. Я слушал его «Футбольный клуб» на «Эхе Москвы» — передача дарила фальшивое ностальгическое ощущение; ты как будто слушаешь о футболе в те времена, когда радиопередача была единственным способом узнать о матче. Конечно, помню, как он был голосом футбольного симулятора FIFA на протяжении нескольких лет — и играя в игру, ты сживаешься с этим голосом, запоминаешь фразы, обороты и они в тебя проникают. И я помню, конечно, последний матч, который Уткин комментировал на широкую телевизионную аудиторию — Португалия-Испания на Чемпионате мира по футболу 2018 года в России.

Но впрочем, что тут все про футбол? Да, Уткин был великий комментатор, бархатистый голос которого я сохраню в себе навсегда. Но он был сильно больше рамок футбольного комментария — а если бы был меньше, то не о чем было бы и говорить.

Его главное достижение, как мне кажется, заключалось в том, что он постоянно показывал — говоря про футбол, можно говорить про саму жизнь. Во всей ее странности и величии. Любое его выступление было полно иронии, поддевок — но не злых, а все равно добрых. Он мог даже сделать больно, но так, что не с чем было поспорить. Умел это делать без злобы. Умел говорить тонко, сложно, смешно — и ярко. И делать это все в прямом эфире, что, конечно, во много раз сложнее, чем если говорить по писаному.

И вот, что еще важно. Он казался фигурой со внутренним надломом. Что там было на самом деле — это судить его друзьям и близким; я ничего говорить не берусь. Но казалось, что несмотря на это внутреннее отягощение, которое постоянно приводило его к конфликтам с коллегами и недругами, он умеет на время отбросить свои проблемы. И начать говорить, превратившись лишь в голос, раствориться в этом эфире — и как будто переродиться.

Он умел быть нужным людям. Господь наградил его харизмой и отсыпал таланта. И он это все не растратил попусту, а использовал по назначению. Переместившись на ютуб, он стремительно нашел контакт с совершенно новой аудиторией, которая, как и я, не росла в 1990-е на его «Футбольном клубе». Смог стать для нее важным и нужным человеком. И вновь показывал, что футбол лишь повод для разговора. Пусть и важный. Но главное — сама жизнь. И, несмотря на любые обстоятельства, он находил путь к людям и умел их очаровать.

На него хотелось быть похожим. Научиться так же шутить. Быть ироничным к себе, но не безжалостным к окружающим. Быть умным человеком. Сохранять внутреннее достоинство. И раз за разом доказывать, что терпение и труд действительно все перетрут.

Теперь его нет с нами. Но, в то же время, он навсегда с нами.

Играйте в футбол!

Мик Джаггер как Воланд, Ханна Шигула как Маргарита: случившиеся и неслучившиеся экранизации «Мастера и Маргариты»

Новая экранизация романа Булгакова многих заставила о нем заговорить: обсуждали и фильм, и то, можно ли так отходить от текста, спорили о патриотизме и антисоветизме, о критиках Латунских и о булгаковском слоге. А я вот для Кинопоиска написал о том, какие экранизации случались раньше — и какие могли бы появиться, но так и не сложилось.

Например, Рэй Манзарек, музыкант группы Doors долго носился с идеей поставить фильм по роману и в качестве Воланда видел Мика Джаггера. Эльдару Рязанову не дали разрешения, сказав, что наверху «принято решение». О постановке романа задумывался Феллини. Строил такие планы Данелия. Долгие годы занимался подготовкой Элем Климов.

А еще интересно перебрать те фильмы, которые все-таки состоялись. И вот, например, экранизация великим югославским режиссером Александром Петровичем мне здесь кажется особенно интересной:

«Петрович существенно отходит от текста романа. Он рассказывает историю писателя Николая Максудова (главный герой „Театрального романа“ Булгакова), который в Москве 1930-х написал пьесу о Понтии Пилате и Иисусе (аналогичный поворот используют спустя полвека режиссер Михаил Локшин и сценарист Роман Кантор в их экранизации романа). Коллеги по писательскому цеху распекают Максудова, критикуют за произведение на религиозную тему и отход от коммунистических идеалов. Ему прямо говорят, что пьеса не может быть поставлена, а самому писателю стоит поехать в Ялту, отдохнуть и подумать о своем поведении. Параллельно Максудов знакомится с Маргаритой, а также становится предметом интереса Дьявола-Воланда, который вместе со своими приспешниками постоянно вмешивается в его жизнь, в результате чего писателя отправляют в сумасшедший дом. Оттуда Максудов пишет письмо Сталину, что сближает его уже с самим Булгаковым. В конце концов, Воланд наводит шороху в Москве, пьеса Максудова все же оказывается представлена публике, но у самого писателя нет будущего: вместе с Маргаритой они выпивают фалернское вино и умирают.

Несмотря на интересное сценарное решение, экранизация Петровича кажется все же неудачным экспериментом — замах оказался серьезнее удара. В какой-то момент фильм начинает тонуть в банальностях на тему противостояния поэта и власти, а фарсовое поведение свиты Воланда совсем не вяжется с выбранной режиссером интонацией. Интересные ходы вроде собрания Союза писателей, на котором прорабатывают Максудова, чередуются со странными, например со вставленной в фильм песней Булата Окуджавы про черного кота. Сталинские 1930-е рифмуются тут с Югославией 1970-х, и не всегда эта параллель удачна».

Словом, очень советую прочитать — там целое море героев.

​​Смена караула и обустройство в новой реальности

Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь.

Действие требует осмысления. А на рефлексию может уйти время — иногда годы.

В 1923 году границу Советской России пересекают два заметных литератора — Алексей Толстой и Георгий Адамович. Едут они в разных направлениях, но за одним и тем же. Они оба ищут комфорта, признания. Денег. И каждый верит, что найдет их именно в точке назначения.

Первый уже четыре года как в эмиграции. Живет в Париже. Он устал, мечтает о достатке, сытой и спокойной жизни, ему надоели эмигрантские дрязги — и вот он совершил сделку и едет в Москву. Его тошнит от эмигрантов; в предотъездном письме писателю Наживину он язвит:

«Эмиграция гниет, как дохлая лошадь. Создавать из этой дохлятины группу, питаться снова нездоровыми мечтаниями о белом генерале, о возрождении ресторана „Прага“ и липацких извозчиках — невозможно».

Впрочем, только ли в этом дело. Бунин писал:

«Толстой однажды явился ко мне утром и сказал: „Едем по буржуям собирать деньги; нам, писакам, надо затеять свое собственное книгоиздательство, русских журналов и газет в Париже достаточно, печататься нам есть где, но это мало, мы должны еще и издаваться!“»

Адамович — поэт (не такой хороший, как казалось ему самому), литературный критик, ученик Гумилева. И, как говорили злые языки, интриган, пользовавшийся своей близостью к поэту для того, чтобы делать себе имя. А еще — человек, которого преследуют нехорошие слухи о будто бы совершенном при его участии убийстве в Петрограде. История мутная, ее отзвуки широко расходятся по всей эмиграции, но конкретно предъявить Адамовичу нечего. Два грозовых года гражданской войны он проторчал в псковском Новоржеве учителем. Почему, зачем? Неважно, теперь он едет за границу — чтобы никогда не вернуться в Россию.

Москва гудит. Шумит. В Москве бешеный ритм жизни. В Москве выпивают «море пива», как записывает в дневнике Михаил Булгаков. Пьет и «красный граф» Алексей Толстой, вернувшийся на родину: «Из Берлина приехал граф Алексей Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьет».

Адамович, добравшийся до Парижа, времени зря не теряет — идет в редакцию кадетской газеты «Звено». Работы Адамовича листает некогда заметный либеральный политик, а теперь редактор газеты Максим Винавер. Предлагает Адамовичу попробовать написать что-то в ближайший номер. Так и определяется его судьба: Адамович быстро становится одним из постоянных авторов издания. А затем — одним из самых значимых литературных критиков всей русской эмиграции.

Проживет он достаточно долго и скончается в 1972 году в Ницце — не став великим поэтом.

Счастливы ли они? А черт его знает. Толстого власть «окружила заботой», он ни в чем горя не знает, у него дача и дом в Москве, он по праву считается одним из двух флагманов советской литературы. Но на Сочельник 1924 года признается другу:

«Я теперь не Алексей Толстой, а рабкор-самородок Потап Дерьмов. Грязный, бесчестный шут».

Адамович в одной из критических статей, написанных в те же годы, мрачно размышляет о судьбе эмигранта:

«Нельзя же сомневаться, что Россия — это, прежде всего, мы сами? не поставлено ли нам историей, как великое и тяжелое испытание, отлучение… да, от России, — не страшно и не совестно это выговорить, потому что мы говорим о том, что нас самих составляет, от себя отрекаемся, собой жертвуем?»

В письме, написанном перед возвращением, Толстой рассуждал о России:

«Вы скажете — Россия в конце концов развалится под властью большевиков, и Европа займет ее войсками и посадит нам царя? Но Россия не думает разваливаться, — в том-то и дело. Населения в ней от 120–150 мил. и русский народ не имеет желания быть покоренным. Да и кто полезет его покорять? Нет — все это неосновательные мечтания или пессимизм, основанный на незнании того, что в России делается».

Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Адреса:

Центр крови имени О.К. Гаврилова:
— Донорский центр на Беговой - ул.Поликарпова, д.14, стр. 1;
— Донорский центр Царицыно - ул.Бакинская, д.31;
— Донорский центр на Шаболовской - ул.Шаболовка 57.

Полный список по ссылке:

https://donor.mos.ru/donoru/gde-mozhno-stat-donorom/

Как вы можете помочь.

❕Пункты сдачи крови:

— Донорский центр на Беговой - ул.Поликарпова, д.14, стр. 1;
— Донорский центр Царицыно - ул.Бакинская, д.31;
— Донорский центр на Шаболовской - ул.Шаболовка 57.

Полный список можно найти по ссылке.

❕Важные телефоны:

«Горячая линия» Министерства здравоохранения Московской области:

+7(498)602-03-01, +7 (498) 602-03-03

Поступление больных и пострадавших в больницы Москвы за сутки:

+7 (495) 621-43-31

Поступление больных и пострадавших в больницы Москвы за предыдущие дни:

+7 (495) 621-78-87

Поиск пострадавшего по больницам Москвы:

+7 (495) 624-31-52

Бюро регистрации несчастных случаев Московского региона:

+7 (495) 688-22-52 

Единый телефон доверия МЧС России:

+7 (495) 400-99-99, +7 (495) 983-79-01

«Горячая линия» центра экстренной психологической помощи МЧС России:

+7 (495) 989-50-50 (круглосуточно)

Линия психологической помощи Российского Красного Креста:

+7 (800) 250-18-59

друзья, мы отменяем показ в Порядке слов, показ, о котором не успели сообщить здесь.

соболезнования всем, кого коснулась ужасная трагедия. сил нам всем.

Вспомнилось

«Государство на самом деле никогда никому особенно не нравилось, хотя основное большинство населения и не противилось историческому росту его власти, поскольку в государстве видели проводника прогресса. Однако к чему терпеть государство, если оно оказалось не в состоянии выполнить взятую на себя роль? Но в отсутствие государства, кто мог теперь обеспечить безопасность на повседневном уровне?»

Immanuel Wallerstein, «Social Science and the Communist Interlude» (New York, 2000).

О Турции, этнографии и взгляде на женщин

Милорад Павич в своей «Биографии Белграда пишет:

«Зимой 1717 года, из-за того что Дунай покрылся льдом, направлявшийся в Царьград английский посол был вынужден на три недели задержаться в Белграде, которым тогда опять владели турки. Поскольку Дунай продолжал оставаться недоступным для судоходства, власти выделили послу отряд из пятисот янычар, в сопровождении которых он продолжил свой путь по суше. Вместе с ним находилась и его супруга, английская писательница леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762).

Впечатлениями от путешествия она делилась со своими английскими друзьями. В частности, из Белграда она писала поэту Александру Поупу, а из Ниша — принцессе Уэльской. И эти, и другие послания леди Монтегю были опубликованы в книге под названием „Турецкие письма“, которая имела большой успех в Англии и вместе со стихами писательницы переиздается до сих пор».

Леди Монтегю личность действительно примечательная — одна из умнейших женщин своего круга и поколения.

И помимо «Писем из Турецкого Посольства» она сыграла еще важную роль в развитии европейской медицины — деятельность Монтегию повлияла на внедрении прививки от оспы в западную медицину. В Османской империи она стала свидетельницей вариоляции, и продвигала эту практику в Европе.

Она лично сделала прививку своему сыну в 1718 году, а затем и дочери в 1721 году, публично защищая преимущества вакцинации, несмотря на сопротивление со стороны медицинского учреждения. Монтегю смогла убедить членов британской королевской семьи привиться от оспы, а это помогло популяризировать эту практику, несмотря на первоначальные опасения врачей.

Все это помогло усилиям по разработке более безопасных методов вакцинации такими фигурами, как Эдвард Дженнер, что в конечном итоге привело к искоренению оспы.

А вот примечательная цитата из ее писем (целиком их можно прочитать тут).

В этой части она критикует одного из британских авторов, писавшего о том, что женщины в Османской империи лишены прав и свободы. Леди Монтегю с этим не может согласиться:

«Очень приятно также наблюдать, как нежно он и все его собратья-путешественники сокрушаются о жалком существовании, которое влачат турецкие дамы, которые на самом деле (возможно) свободнее всех женщин во вселенной и являются единственными женщинами в мире, которые ведут жизнь, наполненную непрерывными удовольствиями, свободную от забот, все время проводящие в гостях, купаниях или в приятном развлечении, тратя деньги и изобретая новую моду.

Здесь мужа сочли бы сумасшедшим, если бы он требовал какой-либо экономии от своей жены, расходы которой ограничиваются только ее собственной фантазией. Это его дело — добывать деньги, а ее — тратить их, и эта благородная прерогатива распространяется на самых подлых представителей пола.

Вот человек, который носит на спине тюк с вышитыми платками на продажу, и это самое жалкое лицо, каким вы можете себе представить, но я уверяю вас, что его жена презирает носить что-либо меньшее, чем золотая парча, у нее есть горностаевые меха, и очень красивый комплект драгоценностей для ее головы.

Женщины едут за границу, когда и куда им заблагорассудится. Это правда, что у них нет других собственных мест, кроме баньо (здесь имеется в виду баня), и там их могут видеть только представители их собственного пола; однако это развлечение им доставляет большое удовольствие».

​​Разговоры о тайном

Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь.

Часть жизни всегда остается за кадром. Есть то, о чем не говорят, будь то производство колбасы или закулисные черты политической жизни. И когда сигналы из этого потаенного мира прорываются на свет Божий, многие вздрагивают.

В 1926 году напечатаны два важных свидетельства из мира, о котором не говорят, — одно в Москве, другое за границей.

В 1920-е годы граница между Советской Россией и эмиграцией была проницаемой. Люди ездили в самых разных направлениях (и Алексей Толстой, и Георгий Адамович не дадут мне соврать). В Берлине встречают советских гостей, — как раз в 1926 году Набоков пишет свою пьесу «Человек из СССР»; в Москве — возвращенцев. В «Новом мире» в те годы есть специальная рубрика «На том берегу», где обозревают эмигрантскую печать и реагируют на критику советской литературы со стороны уехавших.

Открываем июньский номер за 1926 год, читаем, как ругают Бунина за то, что тот саркастически отзывается о писателе Борисе Пильняке и других советских литераторах.

Доходим до последней страницы и вдруг видим странное письмо в редакцию: литератор Воронский рассуждает о том, что в предыдущем номере журнала было опубликовано произведение Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны», посвященное Воронскому и рассказывающее «слухи» и «клевету» о смерти командарма Фрунзе; повесть предварялась издевательским эпиграфом, в котором Пильняк говорит, что читателю не надо думать о Фрунзе, читая повесть. Вронский осуждает Пильняка и отрекается от посвящения; редакция его поддерживает.

Разговор о предыдущем номере — лукавый. Его, собственно, почти никто не видел: выпуск был практически сразу изъят из продажи, само произведение Пильняка большинством читателей не прочитано. Но все кому надо — знают.

Действительно, Борис Пильняк, крупный советский литератор, опубликовал произведение, в котором описал, что важный советский военный и партийный деятель Михаил Фрунзе (неназванный в повести) был убит в ходе ненужной ему медицинской операции. Пильняк намекает, что за убийством стоит Сталин — «негорбящийся человек из дома номер первый». Книга прорвалась в реальность из потайного мира слухов и партийных склок. Сам писатель в этот момент находится в Шанхае — он с февраля путешествует по Японии и Китаю; московские знакомые подозревают, что его отъезд неслучаен — некоторым кажется, что он и не вернется. Но ошибаются.

Главному редактору объявляют строгий выговор. Политбюро осуждает книгу. В сентябре Пильняк все же возвращается в Москву — скандал несколько поутих и он продолжает работу.

Но о его демарше никто не забыл: впереди Пильняка ждут травля, преследование, репрессии и казнь.

Ровно за год до этих событий из Соловецкого лагеря происходит успешный побег, во главе которого стоял бывший офицер-белогвардеец ингуш Созерко Мальсагов. Вместе с товарищами ему удалось совершить страшный изнурительный переход; их преследовали чекисты и красноармейцы, но они не попались им в руки и достигли Финляндии.

Мальсагов уже был в эмиграции после окончания Гражданской войны, но поверил большевистской амнистии и в 1923 году вернулся в СССР. В Батуми над ним только посмеялись и сказали, что «сейчас покажут ему амнистию». Следующие два года он провел в лагерях и тюрьмах. И вот — снова свобода.

В 1926 году на английском языке выходит его книга «Адские острова: Советская тюрьма на Дальнем Севере» в которой он предельно подробно рассказывает о своем тюремном опыте. Он пишет о пытках на Соловках, о том, как чекисты расстреливают заложников, оставляют заключенных голыми в лесу на «съедение комарам», о страданиях «на Секирке», о чекистских попойках.

Потайной страшный мир, о котором знали лишь узники и чекисты вдруг становится достоянием общественности. О нем узнали — и это уже не скрыть.

Говорят об этом и шепотом, и громко. Но теперь этот тайный мир хотя бы назван по имени.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Воспоминания о неслучившемся: Веймарская республика глазами очевидца

В London Review of Books в январе 2008 года был опубликован интересный мемуар историка Эрика Хобсбаума о Веймарской Германии, в которой он провел важные годы взросления (1931-1933) и где застал крах той политической системы. Рекомендую всем прочитать целиком, а тут приведу отрывок:

«Республика просуществовала всего 14 лет, и из них только шесть лет, зажатых между убийственным периодом рождения и заключительная катастрофа Великой депрессии, имели подобие нормальности. Огромный международный интерес к Веймарской Германии возник во многом посмертно, как следствие ее свержения Гитлером. В первую очередь именно вопрос о приходе Гитлера к власти и о том, можно ли было его избежать, это вопросы, которые до сих пор дискутируются среди историков.

Эрик Вайц, как и многие другие, заключает, что „в этом развитии не было ничего неизбежного“, а „Третий Рейх не должен был возникнуть“, но его собственные аргументы лишают это утверждение большей части смысла. В любом случае тем из нас, кто жил в 1932 году, было ясно, что Веймарская республика находится на смертном одре. Поддержка единственной политической партии, приверженной делу республики, сократилась до 1,2% голосов, а в газетах, которые мы читали дома, обсуждались вопросы, есть ли место в политике для ее сторонников.

Именно Гитлер создал сообщество беженцев, которые позднее стали играть непропорционально заметную роль в странах своего убежища и которым так много обязана память о Веймаре. Конечно, они были гораздо более заметными (за исключением мира балета), чем гораздо более многочисленная русская эмиграция после 1917 года. Возможно, они оказали незначительное влияние на давно укоренившиеся профессии — медицину, право — но их влияние на свободные искусства и, в конечном итоге, на науку и общественную жизнь было весьма примечательным. В Британии эмигранты изменили историю искусства и визуальную культуру, а также средства массовой информации благодаря инновациям континентальных издателей, журналистов, фотографов и дизайнеров.

<…>

Что было такого характерного в культуре недолговечной немецкой республики, которую никто на самом деле не желал и которую большинство немцев воспринимали в лучшем случае как faute de mieux? Каждый немец пережил три катастрофических события: Великую войну; настоящую, хоть и неудавшуюся немецкую революция, свергнувшую кайзера; и Великую инфляцию 1923 года, рукотворную катастрофу, которая внезапно обесценила деньги. Политические правые, традиционалисты, антисемиты, авторитаристы, глубоко укоренившиеся в институтах, унаследованных от кайзеровского рейха (я до сих пор помню название книги Теодора Пливье 1932 года «Кайзер ушёл, генералы остались») полностью отвергали республику. Они считали Веймарский договор нелегитимным, а Версальский договор — незаслуженным национальным позором и стремилось как можно скорее избавиться от них обоих.

И почти все немцы, включая коммунистов, были горячо против Версаля и иностранных оккупантов. Я до сих пор помню, как в детстве видел из поезда французский флаг, развевающийся над крепостями Рейнской области, с любопытным ощущением, что это как-то неестественно. Будучи одновременно англичанином и евреем (в школе я был «дер англичанином»), я не поддался искушению немецкого национализма моих школьных друзей, не говоря уже о нацизме, но я вполне мог понять привлекательность того и другого для немецких мальчиков. Как показывает Вайц, авторитарные правые всегда представляли главную опасность как в политическом, так и в культурном плане, из-за их стойкой враждебности к „культурбольшевизму“».