Хоронят прошлое, надеясь на будущее

В марте 1894 года в Венгрию пришла новость, которая многих парализовала. Она гласила: Лайош Кошут тяжело болеет. Ежегодные праздничные мероприятия в честь революции 1848–1849 годов были отменены. Все напряженно ждали.

Лайош Кошут — прославленный революционер, один из героев Венгерской революции 1848–1849 годов, бывший президент борющейся Венгрии, популярный журналист и издатель. Он уже почти полвека жил в эмиграции в Турине. После того как в 1849 году венгерские войска капитулировали и сдались российским войскам Паскевича, Кошут с небольшим отрядом покинул Венгрию, уйдя сперва в Османскую империю, затем в Англию, и, наконец, в Италию. Турин стал местом в котором он жил следующие десятилетия. В империи Габсбургов он был приговорен к смертной казни через повешение.

В марте 1894 года телеграммы с бюллетенем о здоровье Кошута приходили в Будапешт каждый час, рассказывая о том, как ухудшается его самочувствие. О Кошуте в Венгрии думали, его помнили: несмотря на то, что многие десятилетия его нога не ступала на венгерскую землю, его популярность только росла. К нему приезжали делегации учителей и муниципальных служащих, в честь него назывались читательские клубы в Венгрии, его фотокарточки продавались на рынках и в магазинах канцелярских товаров. Интересно, что репродукции его портрета были разрешены к продаже только в 1867 году, после того как Габсбургская монархия стала дуалистичной, когда у Венгрии появилась своя автономная имперскость.

Между прочим, когда соглашение 1867 года, давшее Венгрии значительную долю автономии, только готовилось, Кошут выступал резко против него, считая, что оно все равно оставляет Венгрию зависимой от Вены. В Вене же надеялись склонить Кошута к тому, чтобы тот согласился на личную амнистию и вернулся в Будапешт — где он, конечно, был бы менее опасен и менее радикален для монархии, чем за границей. Кошут отказался.

20 марта 1894 года Лайош Кошут умер. В считанные дни пасхальные яйца и другие приметы предстоящего праздника исчезли с витрин магазинов и заменены траурными экспозициями, посвященными памяти великого героя. Знаменитая шляпа Кошута, которая была частью его образом, стремительно вернулась в моду и даже была создана ее женская версия. Все были в трауре — даже цыганские ансамбли не играли веселых песен, а лишь пели знаменитый народный хит «Не плачь, не плачь, Лайош Кошут!»

Еще до того как Кошут умер, в Вене было решено запретить похороны главного оппозиционера в Будапеште. Его телу нельзя было возвращаться домой. Но когда он действительно умер, стало понятно, что запрещать это выйдет себе дороже: через три дня после смерти Кошута группы студентов-националистов и сторонников Венгерской партии независимости штурмовали здания Национального театра и Оперы, чтобы заставить их администраторов закрыть оба учреждения и вывесить черные флаги в знак траура.

Франц Иосиф был крайне против похорон, но в итоге венгерское правительство смогло добиться разрешения: было оговорено, что они будут частными, а государственные учреждения официально не примут участия в трауре. На словах так и было.

А на практике… Тело Кошута прибыло в Будапешт 30 марта 1894 года, от имени столицы его принял заместитель мэра Карой Герлоци. В Будапеште гроб с телом Кошута был доставлен с Западного вокзала в Национальный музей, где он простоял два дня. Отсюда 1 апреля траурная процессия направилась на кладбище Керепеши. За этой церемонией наблюдало полмиллиона человек.

Кошута хоронили так, как подобает героям ключевых исторических событий. Перед катафалком Кошута предшествовали 18 экипажей с сотнями погребальных венков от его семьи, сторонников, муниципалитетов, патриотических и ветеранских ассоциаций со всей Венгрии. Процессия шла кругами, через улицы и бульвары Будапешта.

Так был похоронен Лайош Кошут. После его смерти в Венгрии началось низовое движение: разные люди стали доставлять на его могилу ящики с землей, взятой с тех мест, где лилась кровь венгерских патриотов.

Она смешивалась с почвой на могиле Кошута. И превращала его прах в элемент национальной истории.

На Пятницкой стоял человек с плакатом «Остановите войну». Его снимало сразу два фотографа или оператора — человек стоял на фоне Троицкой церкви и, наверное, кадр мог получиться интересным. Или символичным. Не знаю.

Брели по Замоскворечью, я был как пьяный. Если честно, все было как обычно, никакой особой взвинченности не было вокруг. Только внутри. И вздрагивание от каждого уведомления и звонка. Встретили друзей — случайно. Потом пошли в другом направлении. Звонки. Звонки. Первые попытки кому-то помочь. Письма. Звонки. И ощущение, что желание весны, которое преследовало всю ту зиму, больше не имеет смысла.

Два года прошло с того дня.

Два года торжества смерти. Два года горя. Два года, когда чувства уже ничего не значат, настолько они притупились. Два года, которые вместили в себя море боли, крови и насилия. Два года, которых лучше бы не было. Но они были — и память о них останется навсегда у тех, кто их смог прожить.

​​Мы в «Кенотафе» любим иногда писать целыми циклами материалы, и собравшись воедино, они начинают восприниматься совершенно иначе, нежели когда летят в постоянном потоке телеграма.

Цикл с условным названием 100/10 я писал с конца ноября 2023 года и до начала февраля 2024 года. Идея была предельно простой: отмотать время на сто лет назад и пройти через целый век до сегодняшнего дня, каждую неделю отматывая десять лет. Вот мы заглядываем в дневник Пришвина и читаем стихи поэтов круга Малой Садовой, вот листаем передовицы официальных советских газет, а вот следим за тем, как сходит с ума простой советский обыватель. Каким же покажется этот век после такого персонального эксперимента?

Удивительное ощущение: проскочив через случайные вехи (точкой отсечения был тот день, в который выходил текст, — время отматывалось ровно до того же дня 70, 50, 20 лет назад) целого столетия, я пришел к мысли о том, как все связано и как все, на самом деле, недалеко. Казалось бы, события 1923 года должны казаться чем-то бесконечно далеким. Но на самом деле ниточки от того года тянутся к нашему дню самыми разными путями. И целый век оказывается разминкой для разговора о современности. Разные люди и события смешиваются, превращая нити прошлого в ткань настоящего.

Читайте цикл 100/10 целиком по ссылке: https://teletype.in/@thecenotaph/100-10-series

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Карикатура из «Нового Сатирикона», август 1916 года.

«НЕМЕЦКАЯ ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОСТЬ.

— Скажите, герръ лейтенантъ, почему это однихъ солдатъ перевозять съ западнаго фронта на восточный, а другихъ такихъ же съ восточнаго на западный?!! Что за смыслъ!

— А видите ли: кайзерь находить, что въ пути они лучше сохраняются».

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. 

Маленький человек в маленьком смешном автомобиле появляется в кадре. Он едет — и ты знаешь, что в ближайшие полтора часа тебе будет очень интересно.

Его зовут лейтенант Коломбо — и об этом закадровым голосом тебе сообщает Александр Клюквин.

Понятно, что сериал про лейтенанта полиции Лос-Анджелеса в 1970-х, когда он впервые выходил на американские экраны, и в 1990-х и 2000-х, когда я его увидел впервые в жизни, — воспринимался равно. Для американских 1970-х Коломбо был необычным персонажем для полицейского процедурала — однообразно и неярко одетый (скорее в стиле 1940-х, в духе нуаровских детективов), в своем вечном плаще, лишенный того, что сейчас назвали бы токсичной маскулинностью, вежливый, будто бы даже застенчивый. Все это, дополненное блестящей игрой Питера Фалька, делало его образ многогранным — и приковывающим внимание. Это интеллектуал, который заходит в дорогие и вычурные виллы калифорнийских богачей. Это чуть ли не герой левых, который входит в мир распрей богатых людей и не сдается до конца.

И именно поэтому, как мне кажется, в российском контексте этот персонаж получил дополнительную любовь. Главный типаж следователя в русскоязычной культуре — это Порфирий Петрович из «Преступления и наказания». Он тоже следователь-интеллектуал — и, как и Коломбо, с самого начала понимает, кто виноват в совершенном. Вся его работа в дальнейшем сводится к тому, чтобы заставить самого убийцу признаться в том, что он натворил. Создать такую ситуацию, где у его визави нет шансов спрятаться за маску, прикрытие, классовое сознание. И придется честно во всем раскаяться — бухнуться на колени на Сенной и завопить «Я убил!»

Уже сильно позже я пойму, что сериал «Коломбо» был таким полем экспериментов для сценаристов и режиссеров «нового Голливуда». Тут тебе и две серии Стивена Спилберга (одна — с вынесенным в название именем режиссера), и блестящая роль дирижера-убийцы, сыгранная Кассаветисом (большим другом Фалька, с которым они и работали вместе), и камео великих артистов старшего поколения (от Веры Майлз и Винсента Прайс до Айды Лупино и Рут Гордон), и интересные опыты артистов молодых (Мартин Шин, Рон Рифкин, Лесли Нильсен).

Серии снимали самые разные люди — Сэм Уонамейкер (запрещенный еще в 1950-е во времена маккартизма; пройдут десятилетия, и Тарантино изобразит его в качестве режиссера пилотной серии, в которой снимается Рик Далтон из «Однажды в Голливуде»), артист Бен Газзара, долгожитель Норман Ллойд.

Но все это не имело бы никакого значения, если бы не сам Питер Фальк. Его герой, сыгранный им глубоко и подробно, это человек, которым нельзя не восхищаться. Типичный «маленький человек», прячущийся за стареньким «Пежо» и неизменным плащом, которые он выставляет впереди себя как щит и маску. Он обычный человек: у него есть собака, он женат, он с грустью копается в полупустом бумажнике. Но что он скрывает за своими доспехами? Недюжинный ум. Хитрость. Умение трезво мыслить. Усидчивость. Упорность. Отвагу.

И интеллект.

«Еще один вопрос!» — говорит Коломбо. И этот-то вопрос и будет самым неприятным, ставящим убийцу в тупик и заставляющим отделываться нелепым враньем. Сила детектива — не в пудовых кулачищах и не в большом пистолете. Это не грязный Гарри, который носится по Сан-Франциско в мыле и крови. Это не герои Богарта, которые добиваются ответов при помощи доброго слова и пистолета. Это человек, который разделывает кого угодно свободным движением мысли — и наслаждающийся тем, что может рассечь любого противника острым как нож вопросом.

Такому хочется научиться. Но, конечно, овладеть этой практикой в таком совершенстве как Коломбо попросту невозможно.

Коломбо — это образец честного человека, который достигает успеха благодаря уму. Он стремится не к деньгам, а к интеллектуальным победам. Но умудряется остаться человеком.

За это и любим.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Как ходить по кругу, привлекая внимание санитаров

Слышишь вдруг: «да такого не было никогда». А ты вспоминаешь, как было — хотя ты, конечно, этого не видел. И не мог видеть.

Есть такой замечательный английский фильм «Жизнь и смерть полковника Блимпа» — картина великого творческого дуэта режиссеров Прессбургера и Пауэлла. Сюжет фильма охватывает несколько десятилетий, начиная с англо-бурской войны — мы следим за жизнью британского офицера Клайва Уайн-Кэнди, который живет в мире, где на условную стабильность глобального мира до Первой мировой накатываются волны войн. Сначала ничего не предвещает того, что какая-то из этих волн полностью сметет этот мир, но, конечно, в итоге именно это и происходит.

У главного героя есть друг — немецкий офицер Тео Кречмар-Шульдорф. Он — пруссак с твердыми представлениями о чести и правилах; он воспитан в представлении о некой джентльменской войне и уважения к противнику. Вообще война в его глазах — это такое противостояние благородных людей, которые уважают друг друга; после того как пушки смолкают, эти аристократы немного помолчат в память о погибших, а потом протянут друг другу руки и выпьют вина. Конечно же, жизнь оказывается совсем не такой, как виделось герою Кречмара.

И вот в фильме он прибывает в Британию уже в 1939 году, где живет после отъезда из Нацистской Германии. Сцена его общения с офицером контрразведки (по роли его, впрочем, называют судьей), который выясняет — кто же этот немец — поставлена и написана блестяще; когда я смотрел ее, мне казалось, что мне показывают кино про современность. А на самом деле жизнь меняется не так уж сильно — тем более за такие короткие в историческом масштабе сроки.

СУДЬЯ
Когда вы приехали в эту страну?

ТЕО
6 июня 1935.

СУДЬЯ
Из?

ТЕО
Париж, Франция. Я приехал в Париж 15 января 1934 года.

СУДЬЯ
Из Германии?

ТЕО
Да.

СУДЬЯ
Почему вы уехали из Германии?

ТЕО
Мои взгляды на жизнь не совпадают со взглядами нацистов.

СУДЬЯ
Большинство беженцев покинули Германию в начале 1933 года, когда к власти пришел Гитлер…

ТЕО
Мне нечего было бояться от Гитлера. По крайней мере, я так думал. Мне потребовалось восемь месяцев, чтобы понять, что я был неправ.

СУДЬЯ
Долго же до вас доходило.

ТЕО молчит.

СУДЬЯ
Вы так не думаете?

ТЕО
Пожалуйста, я не хочу никого обидеть, но у вас в Англии на это ушло пять лет.

<…>

СУДЬЯ (сочувственно) Лично я не сомневаюсь в вашей добросовестности. Но я здесь, чтобы защищать интересы моей страны. Вы можете быть антинацистом. Можете им не быть. В такие времена один враг среди нас может причинить больше вреда, чем десять по ту сторону Ла-Манша. Если бы вы приехали сюда чтобы работать на врага, что бы вы сказали мне сейчас? Точно то же, что говорите вы — и что наш враг это и ваш враг. Я знаю, что это тяжело понять тем, кто действительно за нас. Но это должно быть для них лучшей гарантией того, что на этот раз мы настроены бороться серьезно. Если вы друг, наши меры предосторожности — это ваши меры предосторожности, а наши интересы — это ваши интересы. Потому что наша победа будет вашей победой. Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы добавить?

Взгляд из 1939 в 2020-е

В первый день весны — размышление Егора Сенникова о том, как некоторые даты в истории отягощаются дополнительными смыслами: политическими, культурными, социальными.

Есть эта вечная путаница из-за старого и нового стиля, которая превращает точные даты исторических событий в условные. Октябрьская революция происходит в ноябре, а Февральская — связывается с антивоенными митингами 8 марта. Даты публикации важных статей, годовщины рождений и смертей — все это сопровождается всегда в российской истории скобками, как будто отменяющими точность, необходимую для правильных воспоминаний.

Первое марта в этом смысле дата особенно загадочная. «Первый день весны» — говорят. Хотя все знают, что российская зима не начинается и не заканчивается по календарю. Ноябрь и март — это ее полноправные владения, а нередко она и начинается, и длится дольше отмеренных природой пределов. Но все равно, стоит дожить до первого марта — и радуешься; пусть на улице снег, пусть еще будут метели, а все равно — весна. И значит, скоро смертельной бледности зимы конец. Весенний воздух бодрит, придает сил и делает отважнее.

И эта путаница с датами дает первому марта в российской истории больший вес. Вот шутили в XIX веке, что царь дал вольность барам и мужикам с разницей в один день: «Манифест о вольности дворянства» 18 февраля, а манифест об отмене крепостного права — 19 февраля. Шутка, конечно, злая: с разницей в день — но и в целый век. В 1762 году дворянам разрешили не служить, а в 1861 году крепостным объявили, что теперь они вольные люди. Но тут еще вкрадывается разница в датах: 18 февраля — это 1 марта по старому стилю, а вот 19 февраля — это 3 марта, дело еще в том, что за век набегает лишний день. То есть первый день весны — это для России дата, связанная со свободой. Пусть с ограниченной, но все же.

Но не только с ней. 1 марта 1881 года (а на самом деле 13 марта) на набережной Екатерининского канала гремит взрыв — это народовольцы совершают успешный теракт, убивая императора Александра II. А ведь мог и выжить: после первого взрыва царь выходит из экипажа, идет к террористу Рысакову, убеждается в том, что тот мещанин, и благодарит Бога, что не ранен. В этот момент бомбу под ноги Александру бросает Игнатий Гриневицкий. Взрыв. Царь смертельно ранен. Он и его убийца умирают в один день.

Так в российскую историю входят «первомартовцы» — участники цареубийства. Процесс над ними идет стремительно: уже в апреле пятерых заговорщиков вешают на плацу Семеновского полка и тайно хоронят на юге Петербурга.

«Кронштадт восстал. Объявлено чрезвычайное осадное положение. Ходить можно только до 9 часов вечера. Расклеены прокламации Зиновьева о том, что „черносотенно-эсеровская агитация“ и т. д.», — пишет Мариэта Шагинян в Петрограде в 1921 году. С надеждой пишет о Кронштадтском восстании Михаил Кузмин: «Солнце и мороз. Выбегал за хлебом. Вдали палят. Слава Богу, значит, не сдались… Дома пили пустой чай и читали „Кота Мурра“, но настроение и мое, и Юрочкино, кажется, немного лучше, хотя вообще-то я не знаю, что мы будем делать. На Кронштадт я почему-то не надеюсь, но, конечно, скоро им конец. Неужели еще до Пасхи?!».

Восстание матросов началось 1 марта 1921 года и стало грозным сигналом для советской власти: от них отвернулись те, кто помог им взойти на вершину. Пасха в том году была на Первомай — до нее матросы не дотянули, восстание жестоко подавлено. Хотели применить и химическое оружие, но не стали.

На улицах Кронштадта валялись трупы. Несколько тысяч матросов сбежали в Финляндию — Сталин о них не забыл и после Второй мировой войны потребовал их отдать. Но 1 марта 1921 года было опасным сигналом — время военного коммунизма заканчивалось, вскоре был объявлен переход к НЭПу.

Для Сталина 1 марта тоже оказалось важным днем — в ночь с 1 на 2 марта 1953 года его разбил инсульт. Утром его нашли охранники, лежащим в моче и не способным ни встать, ни сказать хоть что-то. Следующие дни он провел умирая.

Первое марта — дата особая. Весенняя. Будоражащая.

И страшная. Для некоторых.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Неприятность эту мы не факт, что переживем. Но попробуем.

О слухах и диктатуре

«В 1983 году чилийский режим готовился отпраздновать десятилетие своего правления. А по всей стране нарастали волнения. Неолиберальная экономическая политика, проводимая военным режимом, в сочетании с изменениями на международных рынках и ростом цен на нефть привела к экономическому спаду. Безработица, высокие цены, банкротства стали самыми острыми проблемами к концу года.

Профсоюзы стали оказывать общественное давление и проводить демонстрации, чтобы заставить правительство принять меры, которые смягчили бы последствия кризиса. В апреле 1983 года Confederación de Trabajadores del Cobre (Профсоюз чилийских медников) призвал к национальной акции протеста 11 ма. С этого момента экономический спад превратился в политический кризис для режима, поскольку тысячи чилийцев вышли на улицы, устроив то, что стало известно как первый День национального протеста.

Год, который Пиночет намеревался сделать праздником в честь десятилетия правления, стал годом широкомасштабной дискуссии о конце военного правления. Масштабность общественной реакции на протест 11 мая удивила как правительство, так и демонстрантов. Однако режим отреагировал быстро и разработал стратегию противостояния политическому кризису, которая заключалась в переговорах с более умеренными и правыми секторами и применении выборочных репрессий к более радикальным и маргинальным секторам. Профсоюзы были быстро умиротворены, и правительство объявило о специальных субсидиях и программах помощи сельскому хозяйству, транспорту и малому бизнесу. Режим также начал диалог с лидерами политических партий и пообещал краткосрочную политическую либерализацию, что эффективно отвлекло и разделило политическую оппозицию.

А против беднейших слоев Сантьяго были начаты репрессии. 14 мая, после того как первая акция протеста закончилась, режим направил тайную полицию в рабочие кварталы Сантьяго, чтобы провести массовые рейды под предлогом поиска правонарушителей. Между часом и тремя часами ночи всех мужчин старше четырнадцати лет вытащили из домов и заставили стоять и ждать двенадцать часов во время проверки документов. Пока мужчины находились снаружи, женщины и дети находились внутри, наблюдая, как их дома обыскивают и уничтожают их имущество.

Военное правительство эффективно разделило оппозицию. К июлю 1983 года профсоюзы были полностью демобилизованы, а политические партии изо всех сил пытались найти общие стратегии и сформировать единый фронт в переговорах с режимом. Профсоюзы доказали свою слабость, и лидеры политических партий взяли на себя роль руководства переговорами. По мере раскола в руководстве оппозиции средний класс, как правило, сдержанно реагировал на последующие призывы к протесту. Каждый раз, когда объявлялся общенациональный день протеста, жители рабочих кварталов отключали источники электричества, вызывая отключения электроэнергии, и заполняли баррикады, зажигая на них огни, чтобы не пускать силы безопасности в свои дома. Эта акция создала огненное кольцо вокруг Сантьяго и заставила режим разработать тактику подавления беспорядков.

За три дня протестов в августе 1983 года правительство направило 18 000 солдат, чтобы взять под контроль эти районы Сантьяго. Жертвами беспорядков стали 27 убитых человек. Репрессии не смогли сдержать народное волнение, и 8 сентября, на пятый день национальных протестов, окраины города снова загорелись. Разрыв между руководством оппозиции, средним классом и рабочим классом стал заметен, поскольку как протесты, так и репрессии продолжались на периферии Сантьяго в течение нескольких дней после того, как жители других секторов вернулись домой. Поскольку в народных кругах не удалось добиться прямых репрессий, режим попытался разделить низшие классы, пустив в ход слухи.