На этой неделе я читала Journal of Katherine Mansfield (тот самый репринт первого издания под редакцией ее мужа) и цеплялась за описания болезни, жизни с ней и (в конце концов) примирения с неизбежностью смерти. Вот так она писала в декабре 1919:

All these two years I have been obsessed by the fear of death. This grew and grew and grew gigantic, and this it was that made me cling so, I think. Ten days ago it went, I care no more. It leaves me perfectly cold... Life either stays or goes.
I must put down here a dream. The first night I was in bed here, i.e. after my first day in bed, I went to sleep. And suddenly I felt my whole body breaking up. It broke up with a violent shock—an earthquake—and it broke like glass. A long terrible shiver, you understand—the spinal cord and the bones and every bit and particle quaking. It sounded in my ears a low, confused din, and there was a sense of floating greenish brilliance, like broken glass. When I woke I thought that there had been a violent earthquake. But all was still. It slowly dawned upon me—the conviction that in that dream I died. I shall go on living now—it may be for months, or for weeks or days or hours. Time is not. In that dream I died. The spirit that is the enemy of death and quakes so and is so tenacious was shaken out of me. I am (December 15, 1919) a dead woman, and I don't care. It might comfort others to know that one gives up caring; but they'd not believe any more than I did until it happened. And, oh, how strong was its hold upon me! How I adored life and dreaded death!
I'd like to write my books and spend some happy time with J. (not very much faith withal) and see L. in a sunny place and pick violets—all kinds of flowers. I'd like to do heaps of things, really. But I don't mind if I do not do them. … Honesty (why?) is the only thing one seems to prize beyond life, love, death, everything. It alone remaineth. O you who come after me, will you believe it? At the end truth is the only thing worth having: it's more thrilling than love, more joyful and more passionate. It simply cannot fail. All else fails. I, at any rate, give the remainder of my life to it and it alone.

Ее слова не успокаивают меня надолго — я всегда в одном шаге от затягивающей в себя спирали тревоги и отчаяния — но хотя бы на чуть-чуть я обретаю покой и говорю себе: да, пока что поживем, пока что поработаем и будем находить крупицы удовольствия в этих моментах без слишком уж настороженного взгляда вперед.

О сути вещей

«Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, — я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно — истина. Остальное всё — ложь».

«Исповедь», Лев Николаевич Толстой, 1882 год

Если хотите чуть лучше ориентироваться в кино, а особенно современном и актуальном, то вот отличные новости (которых не хватает).

Моя дорогая подруга Алиса Таёжная запускает свой независимый онлайн-курс про кино! «Голливуд сейчас» — это авторский курс Алисы в формате дискуссионной группы, где будут разбирать и обсуждать кино от «Все везде и сразу» через «Стражей Галактики» к Нолану, Финчеру и другим легендам последних десятилетий. Цена очень адекватная, а приятных эмоций в кругу единомышленников гарантировано будет много.

Бегите записываться к Алисе вот тут — https://filmswithalisa.tilda.ws/. Запись открыта до 1 марта, еще можно успеть себе обеспечить досуг или другу или подруге подарить!

Хоронят прошлое, надеясь на будущее

В марте 1894 года в Венгрию пришла новость, которая многих парализовала. Она гласила: Лайош Кошут тяжело болеет. Ежегодные праздничные мероприятия в честь революции 1848–1849 годов были отменены. Все напряженно ждали.

Лайош Кошут — прославленный революционер, один из героев Венгерской революции 1848–1849 годов, бывший президент борющейся Венгрии, популярный журналист и издатель. Он уже почти полвека жил в эмиграции в Турине. После того как в 1849 году венгерские войска капитулировали и сдались российским войскам Паскевича, Кошут с небольшим отрядом покинул Венгрию, уйдя сперва в Османскую империю, затем в Англию, и, наконец, в Италию. Турин стал местом в котором он жил следующие десятилетия. В империи Габсбургов он был приговорен к смертной казни через повешение.

В марте 1894 года телеграммы с бюллетенем о здоровье Кошута приходили в Будапешт каждый час, рассказывая о том, как ухудшается его самочувствие. О Кошуте в Венгрии думали, его помнили: несмотря на то, что многие десятилетия его нога не ступала на венгерскую землю, его популярность только росла. К нему приезжали делегации учителей и муниципальных служащих, в честь него назывались читательские клубы в Венгрии, его фотокарточки продавались на рынках и в магазинах канцелярских товаров. Интересно, что репродукции его портрета были разрешены к продаже только в 1867 году, после того как Габсбургская монархия стала дуалистичной, когда у Венгрии появилась своя автономная имперскость.

Между прочим, когда соглашение 1867 года, давшее Венгрии значительную долю автономии, только готовилось, Кошут выступал резко против него, считая, что оно все равно оставляет Венгрию зависимой от Вены. В Вене же надеялись склонить Кошута к тому, чтобы тот согласился на личную амнистию и вернулся в Будапешт — где он, конечно, был бы менее опасен и менее радикален для монархии, чем за границей. Кошут отказался.

20 марта 1894 года Лайош Кошут умер. В считанные дни пасхальные яйца и другие приметы предстоящего праздника исчезли с витрин магазинов и заменены траурными экспозициями, посвященными памяти великого героя. Знаменитая шляпа Кошута, которая была частью его образом, стремительно вернулась в моду и даже была создана ее женская версия. Все были в трауре — даже цыганские ансамбли не играли веселых песен, а лишь пели знаменитый народный хит «Не плачь, не плачь, Лайош Кошут!»

Еще до того как Кошут умер, в Вене было решено запретить похороны главного оппозиционера в Будапеште. Его телу нельзя было возвращаться домой. Но когда он действительно умер, стало понятно, что запрещать это выйдет себе дороже: через три дня после смерти Кошута группы студентов-националистов и сторонников Венгерской партии независимости штурмовали здания Национального театра и Оперы, чтобы заставить их администраторов закрыть оба учреждения и вывесить черные флаги в знак траура.

Франц Иосиф был крайне против похорон, но в итоге венгерское правительство смогло добиться разрешения: было оговорено, что они будут частными, а государственные учреждения официально не примут участия в трауре. На словах так и было.

А на практике… Тело Кошута прибыло в Будапешт 30 марта 1894 года, от имени столицы его принял заместитель мэра Карой Герлоци. В Будапеште гроб с телом Кошута был доставлен с Западного вокзала в Национальный музей, где он простоял два дня. Отсюда 1 апреля траурная процессия направилась на кладбище Керепеши. За этой церемонией наблюдало полмиллиона человек.

Кошута хоронили так, как подобает героям ключевых исторических событий. Перед катафалком Кошута предшествовали 18 экипажей с сотнями погребальных венков от его семьи, сторонников, муниципалитетов, патриотических и ветеранских ассоциаций со всей Венгрии. Процессия шла кругами, через улицы и бульвары Будапешта.

Так был похоронен Лайош Кошут. После его смерти в Венгрии началось низовое движение: разные люди стали доставлять на его могилу ящики с землей, взятой с тех мест, где лилась кровь венгерских патриотов.

Она смешивалась с почвой на могиле Кошута. И превращала его прах в элемент национальной истории.

На Пятницкой стоял человек с плакатом «Остановите войну». Его снимало сразу два фотографа или оператора — человек стоял на фоне Троицкой церкви и, наверное, кадр мог получиться интересным. Или символичным. Не знаю.

Брели по Замоскворечью, я был как пьяный. Если честно, все было как обычно, никакой особой взвинченности не было вокруг. Только внутри. И вздрагивание от каждого уведомления и звонка. Встретили друзей — случайно. Потом пошли в другом направлении. Звонки. Звонки. Первые попытки кому-то помочь. Письма. Звонки. И ощущение, что желание весны, которое преследовало всю ту зиму, больше не имеет смысла.

Два года прошло с того дня.

Два года торжества смерти. Два года горя. Два года, когда чувства уже ничего не значат, настолько они притупились. Два года, которые вместили в себя море боли, крови и насилия. Два года, которых лучше бы не было. Но они были — и память о них останется навсегда у тех, кто их смог прожить.

​​Мы в «Кенотафе» любим иногда писать целыми циклами материалы, и собравшись воедино, они начинают восприниматься совершенно иначе, нежели когда летят в постоянном потоке телеграма.

Цикл с условным названием 100/10 я писал с конца ноября 2023 года и до начала февраля 2024 года. Идея была предельно простой: отмотать время на сто лет назад и пройти через целый век до сегодняшнего дня, каждую неделю отматывая десять лет. Вот мы заглядываем в дневник Пришвина и читаем стихи поэтов круга Малой Садовой, вот листаем передовицы официальных советских газет, а вот следим за тем, как сходит с ума простой советский обыватель. Каким же покажется этот век после такого персонального эксперимента?

Удивительное ощущение: проскочив через случайные вехи (точкой отсечения был тот день, в который выходил текст, — время отматывалось ровно до того же дня 70, 50, 20 лет назад) целого столетия, я пришел к мысли о том, как все связано и как все, на самом деле, недалеко. Казалось бы, события 1923 года должны казаться чем-то бесконечно далеким. Но на самом деле ниточки от того года тянутся к нашему дню самыми разными путями. И целый век оказывается разминкой для разговора о современности. Разные люди и события смешиваются, превращая нити прошлого в ткань настоящего.

Читайте цикл 100/10 целиком по ссылке: https://teletype.in/@thecenotaph/100-10-series

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Карикатура из «Нового Сатирикона», август 1916 года.

«НЕМЕЦКАЯ ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОСТЬ.

— Скажите, герръ лейтенантъ, почему это однихъ солдатъ перевозять съ западнаго фронта на восточный, а другихъ такихъ же съ восточнаго на западный?!! Что за смыслъ!

— А видите ли: кайзерь находить, что въ пути они лучше сохраняются».

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. 

Маленький человек в маленьком смешном автомобиле появляется в кадре. Он едет — и ты знаешь, что в ближайшие полтора часа тебе будет очень интересно.

Его зовут лейтенант Коломбо — и об этом закадровым голосом тебе сообщает Александр Клюквин.

Понятно, что сериал про лейтенанта полиции Лос-Анджелеса в 1970-х, когда он впервые выходил на американские экраны, и в 1990-х и 2000-х, когда я его увидел впервые в жизни, — воспринимался равно. Для американских 1970-х Коломбо был необычным персонажем для полицейского процедурала — однообразно и неярко одетый (скорее в стиле 1940-х, в духе нуаровских детективов), в своем вечном плаще, лишенный того, что сейчас назвали бы токсичной маскулинностью, вежливый, будто бы даже застенчивый. Все это, дополненное блестящей игрой Питера Фалька, делало его образ многогранным — и приковывающим внимание. Это интеллектуал, который заходит в дорогие и вычурные виллы калифорнийских богачей. Это чуть ли не герой левых, который входит в мир распрей богатых людей и не сдается до конца.

И именно поэтому, как мне кажется, в российском контексте этот персонаж получил дополнительную любовь. Главный типаж следователя в русскоязычной культуре — это Порфирий Петрович из «Преступления и наказания». Он тоже следователь-интеллектуал — и, как и Коломбо, с самого начала понимает, кто виноват в совершенном. Вся его работа в дальнейшем сводится к тому, чтобы заставить самого убийцу признаться в том, что он натворил. Создать такую ситуацию, где у его визави нет шансов спрятаться за маску, прикрытие, классовое сознание. И придется честно во всем раскаяться — бухнуться на колени на Сенной и завопить «Я убил!»

Уже сильно позже я пойму, что сериал «Коломбо» был таким полем экспериментов для сценаристов и режиссеров «нового Голливуда». Тут тебе и две серии Стивена Спилберга (одна — с вынесенным в название именем режиссера), и блестящая роль дирижера-убийцы, сыгранная Кассаветисом (большим другом Фалька, с которым они и работали вместе), и камео великих артистов старшего поколения (от Веры Майлз и Винсента Прайс до Айды Лупино и Рут Гордон), и интересные опыты артистов молодых (Мартин Шин, Рон Рифкин, Лесли Нильсен).

Серии снимали самые разные люди — Сэм Уонамейкер (запрещенный еще в 1950-е во времена маккартизма; пройдут десятилетия, и Тарантино изобразит его в качестве режиссера пилотной серии, в которой снимается Рик Далтон из «Однажды в Голливуде»), артист Бен Газзара, долгожитель Норман Ллойд.

Но все это не имело бы никакого значения, если бы не сам Питер Фальк. Его герой, сыгранный им глубоко и подробно, это человек, которым нельзя не восхищаться. Типичный «маленький человек», прячущийся за стареньким «Пежо» и неизменным плащом, которые он выставляет впереди себя как щит и маску. Он обычный человек: у него есть собака, он женат, он с грустью копается в полупустом бумажнике. Но что он скрывает за своими доспехами? Недюжинный ум. Хитрость. Умение трезво мыслить. Усидчивость. Упорность. Отвагу.

И интеллект.

«Еще один вопрос!» — говорит Коломбо. И этот-то вопрос и будет самым неприятным, ставящим убийцу в тупик и заставляющим отделываться нелепым враньем. Сила детектива — не в пудовых кулачищах и не в большом пистолете. Это не грязный Гарри, который носится по Сан-Франциско в мыле и крови. Это не герои Богарта, которые добиваются ответов при помощи доброго слова и пистолета. Это человек, который разделывает кого угодно свободным движением мысли — и наслаждающийся тем, что может рассечь любого противника острым как нож вопросом.

Такому хочется научиться. Но, конечно, овладеть этой практикой в таком совершенстве как Коломбо попросту невозможно.

Коломбо — это образец честного человека, который достигает успеха благодаря уму. Он стремится не к деньгам, а к интеллектуальным победам. Но умудряется остаться человеком.

За это и любим.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Как ходить по кругу, привлекая внимание санитаров

Слышишь вдруг: «да такого не было никогда». А ты вспоминаешь, как было — хотя ты, конечно, этого не видел. И не мог видеть.

Есть такой замечательный английский фильм «Жизнь и смерть полковника Блимпа» — картина великого творческого дуэта режиссеров Прессбургера и Пауэлла. Сюжет фильма охватывает несколько десятилетий, начиная с англо-бурской войны — мы следим за жизнью британского офицера Клайва Уайн-Кэнди, который живет в мире, где на условную стабильность глобального мира до Первой мировой накатываются волны войн. Сначала ничего не предвещает того, что какая-то из этих волн полностью сметет этот мир, но, конечно, в итоге именно это и происходит.

У главного героя есть друг — немецкий офицер Тео Кречмар-Шульдорф. Он — пруссак с твердыми представлениями о чести и правилах; он воспитан в представлении о некой джентльменской войне и уважения к противнику. Вообще война в его глазах — это такое противостояние благородных людей, которые уважают друг друга; после того как пушки смолкают, эти аристократы немного помолчат в память о погибших, а потом протянут друг другу руки и выпьют вина. Конечно же, жизнь оказывается совсем не такой, как виделось герою Кречмара.

И вот в фильме он прибывает в Британию уже в 1939 году, где живет после отъезда из Нацистской Германии. Сцена его общения с офицером контрразведки (по роли его, впрочем, называют судьей), который выясняет — кто же этот немец — поставлена и написана блестяще; когда я смотрел ее, мне казалось, что мне показывают кино про современность. А на самом деле жизнь меняется не так уж сильно — тем более за такие короткие в историческом масштабе сроки.

СУДЬЯ
Когда вы приехали в эту страну?

ТЕО
6 июня 1935.

СУДЬЯ
Из?

ТЕО
Париж, Франция. Я приехал в Париж 15 января 1934 года.

СУДЬЯ
Из Германии?

ТЕО
Да.

СУДЬЯ
Почему вы уехали из Германии?

ТЕО
Мои взгляды на жизнь не совпадают со взглядами нацистов.

СУДЬЯ
Большинство беженцев покинули Германию в начале 1933 года, когда к власти пришел Гитлер…

ТЕО
Мне нечего было бояться от Гитлера. По крайней мере, я так думал. Мне потребовалось восемь месяцев, чтобы понять, что я был неправ.

СУДЬЯ
Долго же до вас доходило.

ТЕО молчит.

СУДЬЯ
Вы так не думаете?

ТЕО
Пожалуйста, я не хочу никого обидеть, но у вас в Англии на это ушло пять лет.

<…>

СУДЬЯ (сочувственно) Лично я не сомневаюсь в вашей добросовестности. Но я здесь, чтобы защищать интересы моей страны. Вы можете быть антинацистом. Можете им не быть. В такие времена один враг среди нас может причинить больше вреда, чем десять по ту сторону Ла-Манша. Если бы вы приехали сюда чтобы работать на врага, что бы вы сказали мне сейчас? Точно то же, что говорите вы — и что наш враг это и ваш враг. Я знаю, что это тяжело понять тем, кто действительно за нас. Но это должно быть для них лучшей гарантией того, что на этот раз мы настроены бороться серьезно. Если вы друг, наши меры предосторожности — это ваши меры предосторожности, а наши интересы — это ваши интересы. Потому что наша победа будет вашей победой. Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы добавить?