Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. В День святого Валентина — о любви, которая ушла навсегда.

Он меланхолично засовывает в игровой автомат тысячерублевые купюры. На столе рядом стоит початая бутылка «Хайнекена» и лежит пачка «Мальборо». Он выглядит помятым, раскраснелся. Его глаза выдают в нем азартного игрока — усталые, напряженные. Он поворачивается ко мне.

Его зовут Властимил Петржела. Он — главный тренер «Зенита». Мне было 12 лет, я болел за «Зенит», и Петржела для меня был не божеством, конечно, но фигурой удивительной. К Петржеле меня привели специально, чтобы я получил у него автограф. Обмотанный зенитовским шарфом, я протянул ему листок бумаги и ручку. Он засмеялся, размашисто подписал его и пожал мне руку.

Так я встретился с одним из своих тогдашних героев.

Когда-то я очень любил «Зенит». У команды в нулевые было свое очарование — «наши петербургские парни», которые, конечно, до самых высот не доходят, но бьются отчаянно и тем вызывают уважение. Пацаны во дворе любили судачить о том, на какой машине ездил Кержаков (кажется, Audi TT), уйдет ли Аршавин и правда ли, что у Мартина Горака есть фашистские татуировки (кажется, нет, но я за давностью лет не помню).

«Зенит» начала и середины нулевых был веселый, раздолбайский, но вызывавший симпатию. В нем сочеталась удаль с напором, андердоговость с большими амбициями. А огромный десант восточноевропейских футболистов (прежде всего чехов и словаков) придавал ему флёр странной европейской трансграничности.

Смотреть за «Зенитом» было интересно, даже когда он разгромно проигрывал — никогда, видимо, не забуду матч «Динамо» — «Зенит» в мае 2003 года, когда стоявший на воротах у петербуржцев словак Камил Чонтофальски пропустил семь мячей, на которые команда смогла ответить лишь одним. Но тем веселее было, когда «Зенит» выигрывал и по всему городу прокатывалась какая-то волна удовлетворения — даже у тех, кто не интересовался ни футболом, ни «Зенитом».

Руководил всем этим развеселым составом Петржела, который был обаятельным, непривычно раскованным и ироничным. Он вообще иногда казался не тренером, а таким дружелюбным дядькой, который сейчас за кружечкой пива что-то интересное тебе расскажет.

У каждой команды есть свой срок. «Зенит» Петржелы не был исключением — и первым заканчиваться стал сам тренер. Моя встреча с ним в казино не была чем-то необычным: все знали, что он проводил много времени в петербургских игорных домах. По городу ползли слухи о том, что он сдавал игры из-за больших долгов перед казино и получал откаты с трансферов. Слухи были все упорнее, результаты команды все нестабильнее, а амбиции руководства превысили возможности Петржелы. Чемпионат России он так и не выиграл. Из команды решили делать не городской, а национальный проект, и для такой задачи веселый чех-лудоман не годился. В последнем сезоне с «Зенитом» Петржела добрался до шестого места. На этом их пути разошлись.

Где-то в этой точке стали расходиться и мои пути с «Зенитом». Следом были два золотых года с яркими моментами, но после интерес начал угасать.

Превращаясь понемногу в монстра — с неограниченным газпромовским финансированием, бесконечно строящимся грандиозным стадионом, трансферами, которые вызывали у комментаторов на «Спортсе» оторопь (и шутки про пенсионеров и оплату за газ), с лигочемпионскими амбициями и государственным лоббизмом, — клуб мало-помалу терял свою петербургскую идентичность, в итоге превратившись в символ современного российского футбола, вобрав в себя всё, что можно представить сомнительного. От «в цветах „Зенита“ нет черного» до отсутствия петербуржцев в составе, от скупки любых желаемых российских игроков до бесконечных заведомых чемпионств.

«Зенит» я, к сожалению, разлюбил. Но тот раздолбайский, но обаятельный петржеловский «Зенит» со мной навсегда — и вспоминать о нем приятно.

И грустно.

#сенников 

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Молодость/старость: что такое возраст и как о нем рассказывать?

Что меняется с возрастом в человеке? И как научиться его принимать — свой возраст и окружающих? Вопросы эти сложнее, чем могут показаться на первый взгляд. Лично мне, чем дальше, тем сложнее смиряться с ходом времени и с тем, как меняюсь я сам и как меняются люди под воздействием возраста. Словом, здесь есть о чем подумать.

А думать лучше вместе. Вместе с коллегами из Еврейского музея и центра толерантности принял участие в подготовке специального цикла кинопоказов, лекций и мастер-классов «Недостаточно взрослые / недостаточно юные», который стартовал на прошлой неделе показом фильма братьев Дарденн «Тори и Локита».

На протяжении нескольких недель будут показаны самые разные фильмы, которые, так или иначе затрагивают тему возраста. Здесь будут и фильмы, которые многим известны и вообще, как говорится, «на слуху» — от «Июльского дождя» Марлена Хуциева до «Осенней сонаты» Бергмана. Но есть и те, которые лично мне кажутся настоящими малоизвестными жемчужинами. Например, фильм Лео Маккэри «Уступи место завтрашнему дню» («Make Way for Tomorrow»); удивительный фильм 1937 года, главные герои которого — пожилая пара супругов, которая вынуждена разлучиться навсегда из-за того, что муж потерял работу и не может платить взносы по ипотеке. Сценарий писала Винья Дельмар, блестящая американская писательница — и мне кажется, что это одна из лучших ее работ.

Размышление о возрасте, впрочем, будет принимать самые разные формы. Можно будет познакомиться с байкерской субкультурой 1950-х, взглянув на молодого Брандо в иконической роли в фильме «Дикарь» Ласло Бенедека. Можно оказаться завороженным тем, как Куросава размышляет о смерти в фильме «Жить». Можно побродить по Петербургу вместе с героями «Прогулки» — а после показа обсудить фильм с Алексеем Учителем.

Да, вокруг показов выстроена разнообразная публичная программа. Так, например, на ближайшей встрече — показе «Июльского дождя», который пройдет 25 февраля — после фильма можно будет послушать Евгения Яковлевича Марголита и задать ему вопросы о картине. А после «Дикаря», например, гостей ждет психологическая игра с психотерапевтом и игротехником Центра толерантности Вячеславом Щербаковым. Про «Осеннюю сонату» расскажет мой дорогой друг и соратник Никита Смирнов, а о «Жить» — киновед и японист Александр Симиндейкин.

Наконец, все показы цикла будут обрамлены большим фотопроектом «Два поворота объектива. Самое время», участниками которого станут гости показов.

Подробнее обо всем можно узнать на главной странице цикла, а о каждом конкретном показе — перейдя на его страницу. Ближайшее мероприятие цикла — показ «Июльского дождя» и лекция Евгения Марголита — пройдет уже 25 февраля. Всем рекомендую изучить цикл — что-то вас точно заинтересует.

Новый — бумажный — номер
про эмигрантов

— Как советские власти высылали Александра Солженицына из СССР и почему вернулся победителем: интервью Юрия Сапрыкина с Глебом Моревым

— Как Сергей Довлатов конвертировал внутреннюю эмиграцию во внешнюю / Игорь Гулин

— Как архитектор Любеткин хотел взорвать Лондон принципами социалистического строительства и что у него получилось / Григорий Ревзин

— Мотивы и маршруты перемещения кинорежиссеров в пространстве / Василий Степанов

— Михаил Богин о своей жизни до и после эмиграции / Интервью Константина Шавловского

— Как последняя советская политэмигрантка превратила свой опыт в искусство / Анна Толстова

— Как чилийские режиссеры снимали родину за границей и пережили диктатуру / Андрей Карташов

— 10 фильмов о местах, которые покинули их авторы / Ксения Рождественская

— Почему знаменитый итальянский певец XVIII века прописался в пушкинской Москве / Сергей Ходнев

— Дьяк Котошихин: перебежчик, написавший главную книгу о России XVII века / Иван Давыдов

Чудовищно.

На этой неделе я читала Journal of Katherine Mansfield (тот самый репринт первого издания под редакцией ее мужа) и цеплялась за описания болезни, жизни с ней и (в конце концов) примирения с неизбежностью смерти. Вот так она писала в декабре 1919:

All these two years I have been obsessed by the fear of death. This grew and grew and grew gigantic, and this it was that made me cling so, I think. Ten days ago it went, I care no more. It leaves me perfectly cold... Life either stays or goes.
I must put down here a dream. The first night I was in bed here, i.e. after my first day in bed, I went to sleep. And suddenly I felt my whole body breaking up. It broke up with a violent shock—an earthquake—and it broke like glass. A long terrible shiver, you understand—the spinal cord and the bones and every bit and particle quaking. It sounded in my ears a low, confused din, and there was a sense of floating greenish brilliance, like broken glass. When I woke I thought that there had been a violent earthquake. But all was still. It slowly dawned upon me—the conviction that in that dream I died. I shall go on living now—it may be for months, or for weeks or days or hours. Time is not. In that dream I died. The spirit that is the enemy of death and quakes so and is so tenacious was shaken out of me. I am (December 15, 1919) a dead woman, and I don't care. It might comfort others to know that one gives up caring; but they'd not believe any more than I did until it happened. And, oh, how strong was its hold upon me! How I adored life and dreaded death!
I'd like to write my books and spend some happy time with J. (not very much faith withal) and see L. in a sunny place and pick violets—all kinds of flowers. I'd like to do heaps of things, really. But I don't mind if I do not do them. … Honesty (why?) is the only thing one seems to prize beyond life, love, death, everything. It alone remaineth. O you who come after me, will you believe it? At the end truth is the only thing worth having: it's more thrilling than love, more joyful and more passionate. It simply cannot fail. All else fails. I, at any rate, give the remainder of my life to it and it alone.

Ее слова не успокаивают меня надолго — я всегда в одном шаге от затягивающей в себя спирали тревоги и отчаяния — но хотя бы на чуть-чуть я обретаю покой и говорю себе: да, пока что поживем, пока что поработаем и будем находить крупицы удовольствия в этих моментах без слишком уж настороженного взгляда вперед.

О сути вещей

«Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, — я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно — истина. Остальное всё — ложь».

«Исповедь», Лев Николаевич Толстой, 1882 год

Если хотите чуть лучше ориентироваться в кино, а особенно современном и актуальном, то вот отличные новости (которых не хватает).

Моя дорогая подруга Алиса Таёжная запускает свой независимый онлайн-курс про кино! «Голливуд сейчас» — это авторский курс Алисы в формате дискуссионной группы, где будут разбирать и обсуждать кино от «Все везде и сразу» через «Стражей Галактики» к Нолану, Финчеру и другим легендам последних десятилетий. Цена очень адекватная, а приятных эмоций в кругу единомышленников гарантировано будет много.

Бегите записываться к Алисе вот тут — https://filmswithalisa.tilda.ws/. Запись открыта до 1 марта, еще можно успеть себе обеспечить досуг или другу или подруге подарить!

Хоронят прошлое, надеясь на будущее

В марте 1894 года в Венгрию пришла новость, которая многих парализовала. Она гласила: Лайош Кошут тяжело болеет. Ежегодные праздничные мероприятия в честь революции 1848–1849 годов были отменены. Все напряженно ждали.

Лайош Кошут — прославленный революционер, один из героев Венгерской революции 1848–1849 годов, бывший президент борющейся Венгрии, популярный журналист и издатель. Он уже почти полвека жил в эмиграции в Турине. После того как в 1849 году венгерские войска капитулировали и сдались российским войскам Паскевича, Кошут с небольшим отрядом покинул Венгрию, уйдя сперва в Османскую империю, затем в Англию, и, наконец, в Италию. Турин стал местом в котором он жил следующие десятилетия. В империи Габсбургов он был приговорен к смертной казни через повешение.

В марте 1894 года телеграммы с бюллетенем о здоровье Кошута приходили в Будапешт каждый час, рассказывая о том, как ухудшается его самочувствие. О Кошуте в Венгрии думали, его помнили: несмотря на то, что многие десятилетия его нога не ступала на венгерскую землю, его популярность только росла. К нему приезжали делегации учителей и муниципальных служащих, в честь него назывались читательские клубы в Венгрии, его фотокарточки продавались на рынках и в магазинах канцелярских товаров. Интересно, что репродукции его портрета были разрешены к продаже только в 1867 году, после того как Габсбургская монархия стала дуалистичной, когда у Венгрии появилась своя автономная имперскость.

Между прочим, когда соглашение 1867 года, давшее Венгрии значительную долю автономии, только готовилось, Кошут выступал резко против него, считая, что оно все равно оставляет Венгрию зависимой от Вены. В Вене же надеялись склонить Кошута к тому, чтобы тот согласился на личную амнистию и вернулся в Будапешт — где он, конечно, был бы менее опасен и менее радикален для монархии, чем за границей. Кошут отказался.

20 марта 1894 года Лайош Кошут умер. В считанные дни пасхальные яйца и другие приметы предстоящего праздника исчезли с витрин магазинов и заменены траурными экспозициями, посвященными памяти великого героя. Знаменитая шляпа Кошута, которая была частью его образом, стремительно вернулась в моду и даже была создана ее женская версия. Все были в трауре — даже цыганские ансамбли не играли веселых песен, а лишь пели знаменитый народный хит «Не плачь, не плачь, Лайош Кошут!»

Еще до того как Кошут умер, в Вене было решено запретить похороны главного оппозиционера в Будапеште. Его телу нельзя было возвращаться домой. Но когда он действительно умер, стало понятно, что запрещать это выйдет себе дороже: через три дня после смерти Кошута группы студентов-националистов и сторонников Венгерской партии независимости штурмовали здания Национального театра и Оперы, чтобы заставить их администраторов закрыть оба учреждения и вывесить черные флаги в знак траура.

Франц Иосиф был крайне против похорон, но в итоге венгерское правительство смогло добиться разрешения: было оговорено, что они будут частными, а государственные учреждения официально не примут участия в трауре. На словах так и было.

А на практике… Тело Кошута прибыло в Будапешт 30 марта 1894 года, от имени столицы его принял заместитель мэра Карой Герлоци. В Будапеште гроб с телом Кошута был доставлен с Западного вокзала в Национальный музей, где он простоял два дня. Отсюда 1 апреля траурная процессия направилась на кладбище Керепеши. За этой церемонией наблюдало полмиллиона человек.

Кошута хоронили так, как подобает героям ключевых исторических событий. Перед катафалком Кошута предшествовали 18 экипажей с сотнями погребальных венков от его семьи, сторонников, муниципалитетов, патриотических и ветеранских ассоциаций со всей Венгрии. Процессия шла кругами, через улицы и бульвары Будапешта.

Так был похоронен Лайош Кошут. После его смерти в Венгрии началось низовое движение: разные люди стали доставлять на его могилу ящики с землей, взятой с тех мест, где лилась кровь венгерских патриотов.

Она смешивалась с почвой на могиле Кошута. И превращала его прах в элемент национальной истории.