​​Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы.

Уже несколько недель кряду я веду этот цикл о несвободе и говорю о самых разных ее проявлениях, образах и формах. Успел за это время подумать о многом и теперь, приближаясь к финалу этого увлекательного цикла, решил, что самое время дать слово другим людям. Все они тоже размышляли о несвободе в самых разных обстоятельствах. Их слова, как мне кажется, могут послужить замечательным дополнением к тому, чтобы разобраться, наконец, что же такое несвобода.

«Как не любить свободы или законности — ибо это одно и то же, — видя, как она исправляет, возвышает людей — и как напротив несвобода их портит, унижает!»
— Николай Тургенев, декабрист, 1822 год, Санкт-Петербург

«Замечательно, как силен не высказываемый заговор людей о том, чтобы скрыть сознание своей несвободы».
— Лев Толстой, писатель, 1870 год, Ясная Поляна

«Вы считаете, что надо свободу религии, печати, слова. Свобода эта в Америке есть, а людям нечего нового печатать, нечего сказать и ходят по воскресеньям в церковь с молитвенниками. У нас же при несвободе есть что сказать и делать».
— Лев Толстой, философ, 1905 год, Ясная Поляна

«Кумовство — это подпольная сторона России (женственность), это чем всякие дела делаются и что мешает вступиться за правду… (шурша по кустам украденною сухою бычьею шкурою, озираясь, прислушиваясь, шли куманьки…) Видел, все видел, а сказать не могу, немыслимо сказать: заедят. Кумовство — это несвобода, кумовские связи — это веревки идеала. Этими веревками на Руси притянута правда к земле».
— Михаил Пришвин, писатель, 1918 год, Москва

«Беспокоит ли меня так уж сильно несвобода личности вообще? Честно говоря — нет! Очень малое число людей достойно этой свободы. Большинство великолепно чувствует себя в рабстве. “Дай работнику небольшую собственность, — говорит Герцен (”С того берега”),- и он станет мещанином, мелким рантье”».
— Анна Баркова, поэтесса, 1957 год, Штеровка близ Луганска

«Борьба — есть крайняя степень “несвободы”. Даже борьба за свободу. Свобода — отсутствие напряжения, естественность речи, простота, добрость. Зло — всегда напряжение».
— Георгий Свиридов, композитор, 1972 год, Москва

«Магия слов и формулировок: “империализм”, “капитализм”, “эксплуатация”, “угнетение”, “освобождение” и словесных формулировок лево-социалистический и коммунистической пропаганды — вызывает чудовище несвободы, смерти — они-то этого не знают. Они-то думают, что эти слова несут энергию света, свободы, что это ещё мир изменится к лучшему. Очень жаль…»
— Алла Сарибан, физик, феминистка, 1982 год, ФРГ

«Шесть танков Таманской дивизии перешли на сторону Президента РСФСР. Все ждут штурма и готовы погибнуть, но не сдаться! Говорят, прощаются друг с другом. Вот это герои! Встаёт Россия, поднимается на дыбы! Не хочет в новую несвободу! А ещё на Манежной площади начался 500-тысячный митинг в поддержку Ельцина. Ура! Уже есть надежда на победу! Только бы не пролилась кровь. Только бы армия не стала стрелять в свой народ».
— Елена Шестакова, жительница Костромы и активист демократического движения, 19 августа 1991 года

#сенников

Проходят столетия, но мемы не меняются.

Карикатура начала XX века, изображающая любовный треугольник Германии (в виде кайзера Вильгельма), Британии (в виде Джона Булля, метафорического символа страны) и Франции (в виде Марианны).

Ох(

Печальная новость из Петербурга.

Умер Аркадий Ипполитов, блестящий искусствовед, куратор, писатель, знаток и певец Италии, лауреат премии The Art Newspaper Russia за книгу "Просто Рим".

О любви

«Люблю писать. Люблю наблюдать приятных мне людей. Люблю наблюдать красивых женщин. Люблю есть. Люблю курить трубку. Люблю петь. Люблю голым лежать в жаркий день на солнце возле воды, но чтобы вокруг меня было много приятных людей, в том числе много интересных женщин. Люблю маленьких гладкошерстных собак. Люблю хороший юмор. Люблю нелепое. Люблю часы, особенно толстые, карманные. Люблю записные книжки, чернила, бумагу и карандаши. Люблю гулять пешком в Петербурге, а именно: по Невскому, по Марсову полю по Летнему саду, по Троицкому мосту. Люблю гулять в Екатерининском парке Царского Села. Люблю гулять возле моря, на Лахте, в Ольгино, в Сестрорецке и на курорте. Люблю гулять один. Люблю находиться среди деликатных людей».

Даниил Хармс, сентябрь 1933 года

Что объединяет известного террориста Шакала, президента Палестины Махмуда Аббаса и диктатора из Никарагуа Даниэля Ортегу? Все они учились в университете дружбы народов, сейчас РУДН.

В середине XX века эра колониального правления европейских метрополий подходила к концу. Выстраивая внешнюю политику по отношению к новым независимым странам, Советский Союз стремился оказаться силой, которая будет указывать им путь. Так и появился Университет дружбы народов в Москве.

Perito разбирается, чем был и остается РУДН: специально созданной кузницей революционных кадров, попыткой колониального влияния на элиты в странах Глобального юга, приметой времени холодной войны или инструментом построения международной политики.

Кузница кадров для «борьбы с империализмом»: как был создан и менялся РУДН — университет дружбы народов

Расскажите про Perito друзьям, если то, что мы делаем, вам нравится.

У всех есть возможность сказать свое последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В рубрике «Последние слова» мы очищаем последние слова от налета времени и даем вам возможность посмотреть на них отвлеченно.

Сегодня — последние строки из последнего письма Льва Толстого своей жене. 12-13 ноября 1910 года.

#последние_слова

19 ноября в 19.30 в Порядке слов» презентация книги «Волки на Невском. Сны и явь Петербурга». Книгу представят авторы Анна Север и Ольга Васильева, коллекционер, критик и куратор Николай Кононихин.

«Стоит Медный всадник, высится памятник Екатерине II, едут машины, спешат туристы, а "под городом древний хаос шевелится", и где-то среди прохожих с работы идет человек, который видит клады прошедших столетий… И где-то живет историк, который ежедневно, до изнеможения, водит экскурсии, а по ночам видит сны с волками на Невском, гуляет с Пушкиным и ищет папироску для Блока. Где-то на острове, в тихом дворе живет художник, который рисует дыры в мосту, упакованные памятники и выстрелы пушки.Книга наша о личном, субъективном восприятии Петербурга двух авторов — культуролога Анны Север и художника Ольги Васильевой. О психогеографии городов — эмоциональном воздействии конкретных мест на конкретных людей — в середине ХХ века заговорили французские философы», — издатель Николай Кононихин.

Вход свободный по регистрации.

Продолжаем публикацию коллекции объявлений о смене фамилий в 1920–1930-х годов. На прошлой неделе мы собрали Ленских. В этот раз – новых обладателей фамилии из пушкинской же эпохи – Раевских.

🗃 Источник: Архив ЕУСПб. Ф. Л-17. Оп. 3. Ед. хр. 1.

21 ноября в 19:30 в «Порядке слов» пройдет показ фильма Рауля Руиса и Валерии Сармиенто «Блуждающая мыльная опера» (2017). Фильм открывает серию встреч совместного киноклуба «Порядка слов» и проекта «Сьерамадре» кинокуратора Егора Сенникова и киноведа Никиты Смирнова.

Чилийский алхимик кино, Руис оставил нас в 2011 году с сотней своих фильмов и еще несколькими неоконченными работами, которые с той поры довершает вдова режиссера, его постоянная монтажерка Валерия Сармиенто. «Блуждающая мыльная опера», одна из таких работ, снималась в 1990-м, когда Руис вернулся на родину, освободившуюся от правления Пиночета. В «Опере» Руис создает, пользуясь словами его словами, «коллаж из клише», репрезентируя чилийскую действительность как одуревшую бесконечность телевизионного сериала, которому нет ни начала, ни конца — одна только середина. О диктатуре и ощущении бесконечности, о магии фильма и преображающей рамке телеэкрана поговорим во вторник.

Вход свободный по регистрации.

Как мечтать о независимости?

Вышел мой текст для Perito, посвященный индийскому революционеру Гуламу Лохани, который волею судеб оказался членом Коминтерна и поселился в Москве в середине 1920-х годов.

Лохани не был очень известным революционером; скорее, на его примере интересно посмотреть на судьбу типового члена Коминтерна той поры. Индийские сторонники независимости создавали множество политических организаций в Индии и вне ее пределов в начале XX века. Видение у всех было разное, да и союзники тоже — во время Первой мировой многие стали ориентироваться на Германию. В Берлине даже создали организацию, которая поддерживалась властями Германии и ставила своей задачей революции в Индии, освобождение ее от Британии и провозглашение социальной республики.

А после войны немалая часть индийских оппозиционеров решила, что СССР может заменить Германию в качестве союзника — тем более, что из Москвы шли сигналы поддержки делу индийцев. И так в Москве появилась большая община политических эмигрантов из Индии.

И вот Лохани — это человек, который был вовлечен в политическую деятельность и активизм с юности; сближался то с одним эмигрантским кругом, то с другим, в конце концов оказался в Москве. Финал его был мрачен — как и у многих людей, которые вступали в Коминтерн в 1920-е годы и дожили в Москве до 1930-х — Лохани расстреляли в Коммунарке.

В общем, очень советую прочитать!

«Берлин стал одним из крупнейших центров индийской оппозиции, но не единственным. В Кабуле находилось временное правительство в изгнании, которое возглавил революционер Махендра Пратап. В США, Австралии и Англии была активна партия сикхов „Гхадар“. В Индии работал Индийский национальный конгресс, к которому в 1915 году присоединился Махатма Ганди.

После поражения Германии в Первой мировой войне индийская оппозиция, искавшая нового союзника, нашла поддержку у большевиков. Представители антиколониальных движений начали выстраивать отношения с Москвой. Махендра Пратап одним из первых отправился в столицу СССР.

Ленин убеждал гостей, что революция в России — это только начало перемен во всем мире, большевики представляют всех угнетенных, а антиимпериалисты должны объединяться. Представители индийской оппозиции ему поверили».

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого.

Я не перечитывал Ремарка с 16 лет. И не хочу этого делать — ведь все знают, что книги, которые ты любил в подростковые годы, имеют свойство плохо состариваться и превращаться в набор ходульных схем и патетического романтизма. И про Ремарка я знаю, что, скорее всего, с ним так и будет.

Но когда мне было 12–14 лет, его книги были для меня настоящим откровением. Они открыли мне мир, к которому совершенно не хотелось прикасаться, но который нужно было понять. Искалеченные войной люди, мрачно глядящие в туманное будущее эмигранты, противники диктатуры, которые учатся молчать, но еще не знают, что это их не спасет. Солдаты, которые хоть и вернулись с войны, но так на ней и остались — и застряли в бесконечном проигрывании в памяти лучших моментов своей юности, прошедшей в окопах. Нищета, инфляция, отчаянные попытки заработать хоть что-то — и странное братство растерянных людей, не желающих принимать реальность.

«Ночь в Лиссабоне», «Триумфальная арка», «Три товарища», «Искра жизни», «Тени в раю», «Черный обелиск», «Время жить и умирать» — каждая из этих книг что-то оставила во мне навсегда. Я до сих пор помню не только фабулу этих книг, но и довольно подробно могу рассказать о деталях сюжета, а некоторые образы даже преследуют меня во снах — трагические (смерть Лилиан от туберкулеза), комичные (русский друг доктора Равика и его работа в кабаре), скабрезные (фрау Бекман, вытаскивающая задницей гвозди из стены).

Совершенно чудовищные времена в изложении Ремарка иногда представлялись даже чем-то привлекательным — так здорово он умел придавать романтический флер ситуации гибели и распада. Но я не понимал тогда, что это книги про меня. Про вас. Про мир, в котором мы оказались. Все это представлялось атрибутом времени давно ушедшего, тяжелый запах которого можно почувствовать лишь открыв страницы старых книг. Времени, вонявшего сталью и кровью, но дополненного мелодиями фокстрота и танго. Я не видел этого, хотя иногда параллели невозможно было игнорировать.

Самой главной книгой Ремарка для меня навсегда осталась «На Западном фронте без перемен». Я перечитывал ее раз за разом — не только потому, что она мне так нравилась, но и в надежде разгадать какую-то тайну, которую я чувствовал в нехитром сюжете о страданиях рядового Боймера и его друзей. Ремарк недоговаривал — и я это чувствовал. Иногда казалось, что я понял, а потом это ощущение понимания ускользало от меня. И я вновь брел по горестным страницам романа, следя за путешествием от воровства гуся до гибели Ката. И вновь горе — и никакого исхода.

Пригородная электричка, за окном — станция Обухово. В вагон входит одноногий мужчина в военной форме. На правой руке нет трех пальцев. Когда поезд трогается, он громко говорит, что он ветеран «войн на Северном Кавказе» и заводит песню. У него нет усилителя или гитары, с которыми обычно ходят его собратья по ремеслу. Он поет казачью песню и топает себе в такт ногой. «На горееее стоял казаааак». Небольшой шаг вперед — и протянутая к людям левая рука, в которую кладут мелочь и мятые десятки. «Я тебяяяяяя не трооооону, ты не беспокойся». Еще шажок. И еще. Он прошел весь вагон — и выходя в тамбур, посмотрел мне в глаза.

В этот момент я понял, что секретный элемент Ремарка — это огромное количество горя. В самых разных его формах, видах и типах. Горе, разлитое по страницам книги, замаскировано, прикрыто, не названо собственным именем. Но оно там есть — в каждой букве и строчке.

Не самое великое откровение. В свое оправдание скажу, что мне было всего 13 лет.

Я боюсь этого горя — его и так достаточно в жизни.

Я думаю, что боюсь перечитывать Ремарка не из-за того, что в нем разочаруюсь (хотя это вполне вероятно), а потому, что вновь столкнусь с этим сжатым горем, которое будет обжигать все сильнее с каждой прочитанной страницей.

#люди_и_годы #сенников

Всегда любил историю о том, как архитектор Прянишников во время блокады Ленинграда создал гномоны — солнечные часы. Городские часы были большей частью повреждены — и солнечные часы Прянишникова оказались очень нужны горожанам во время войны. Ими пользовались до 1945 года, а затем разобрали. Но спустя годы их решили воссоздать.

Поминки и праздники: Москва в 1990 году

Отличный материал из 1990 года — статья-дневник Крэйга Рейна, английского поэта о том, как он побывал в Москве

«Пятница. 9 февраля 1990 года.
Мы проезжаем ставшую знаменитой очередь у „Макдональдса“, где, как мне сказали, люди ждут четыре часа снаружи, а затем час с четвертью внутри, прежде чем их обслужат. С другой стороны, как может всего одна точка обслуживать девять миллионов жителей Москвы? Баскин Роббинс уже здесь. Pizza Hut, как я вижу по рекламным щитам, на подходе. Кристиан Диор — еще один бренд, который я замечаю.

В нашем номере в отеле „Россия“ включили телевизор и радио. Андрей, наш переводчик, добывает деньги на наши расходы, питание и так далее. Расписываемся за получение по 130 рублей каждый. Андрей получает три рубля в день. Мы распаковываем вещи, пьем купленный в дьюти-фри „Джеймсонс“ и направляемся на Красную площадь, которая находится в пяти минутах ходьбы от гостиницы. Большая часть пяти минут уходит на то, чтобы выбраться из огромного отеля. Снаружи, несмотря на то, что я одет в ватник, к нам подходят люди, продающие ордена, медали и другие, более очевидные сувениры. Большая группа американцев фотографирует друг друга возле могилы Ленина. Они шумные, резвые, невозмутимые, торжествующие. Почему нет? Я спорю сам с собой. В витринах ГУМа товаров теперь значительно больше, чем раньше. Кроссовки, спортивные костюмы, лыжная одежда. Есть электрогитара, еще более уродливая, чем все, что я видел на Западе. Ее футуристическая форма напоминает хоккейную клюшку.

Суббота, 10 февраля.
Автобус в Переделкино, поселок писателей. Джереми Треглоун здесь, но где Ричард Гир и Бернардо Бертолуччи? Где Курт Воннегут? Автобус ползет по мокрым дорогам, окруженным будто бы почерневшими кусками мятного пирога „Кендал“, а мы направляемся в крошечную церковь Переделкино, где должна состояться служба в память Пастернака.

Хор еще не прибыл, а в церкви тесно и душно. Джереми, Майкл, моя жена и я, а также Андрей решаем осмотреть могилу Пастернака до прибытия основной группы. Кладбище расположено на склоне холма. Каждая могила окружена железной оградой. Дорожки идут между них.

Евтушенко — тамада, хорошо заметный в черно-бело-красном пиджаке, похожем на мексиканское одеяло. Вокруг меня люди спрашивают, приехала ли Раиса Горбачева. Она этого не сделала, хотя накануне вечером присутствовала на торжестве в Большом театре: наш переводчик обернулся, увидел ее, спонтанно поздоровался и был немедленно оттеснен ее охраной. Я вижу пару деятельных русских, пытающихся провести Артура Миллера к могиле. Протискиваясь мимо, он виновато переступает с ноги на ногу, пытаясь протиснуться — но не приближается к эпицентру встречи, в котором находится Евтушенко и телекамеры.

Евтушенко спешно представляет каждого выступающего, а затем игнорирует то, что они говорят, потому что настойчивыми жестами он молча уговаривает следующего человека подойти к камере. Сейчас уже ясно, что эти торжества преследуют двойную цель — отдать дань уважения великому поэту (Евтушенко) и продемонстрировать всему миру продолжающуюся силу гласности. Все громкие слова, которые делают нас такими несчастными, громко звучат в устах каждого говорящего. Решаем вернуться в церковь, чтобы согреться.

<…>

Когда мы добираемся до дачи, Евтушенко и Вознесенский снова предстают перед нами, чтобы провозгласить новый статус дачи как музея Пастернака. Красноречивый, но ограниченный словарный запас обоих мужчин не ослабевает. Собралась огромная толпа.

<…>

Вернувшись в Москву, мы приглашаем группу родственников на обед в ресторан отеля. Во время еды я выпиваю несколько стаканов водки (einmal ist keinmal, уверяет меня одна из кузин) и слушаю о „Памяти“, новом русско-националистическом движении, которое, хотя и поддерживается некоторыми действительно хорошими писателями, такими как Распутин, имеет антисемитских прихлебателей, силу которых невозможно измерить. Теперь, похоже, евреи несут ответственность за каждую коммунистическую неудачу, от коллективизации до КГБ. Митинг в Союзе писателей разогнали антисемиты».

Ушел из жизни российский киновед, кинокритик, фестивальный куратор Андрей Михайлович Шемякин.

Он был членом Киноакадемии «Ника», с момента её основания. На протяжении многих лет научным сотрудником НИИ Киноискусства. В 2011–2015 годах был президентом Гильдии киноведов и кинокритиков России. С 2003 года — автор и ведущий программы «Документальная камера» на канале «Культура». Количество регалий и заслуг можно продолжать ещё долго... Но в первую очередь, Андрей Михайлович был блестящим эрудитом, просветителем и неутомимым исследователем, посвятившим всего себя кинематографу.

На протяжении своей жизни Андрей Михайлович неоднократно сотрудничал с Госфильмофондом. Буквально весной текущего года в кинотеатре "Иллюзион" прошли показы его авторской программы "Личная история кино. Андрей Шемякин".

Госфильмофонд выражает соболезнования родным и близким.