Из допроса свидетеля об обстоятельствах еврейского погрома в Кишиневе в 1903 году
«Я приехал с женой на праздники к родственникам в Кишинев. В субботу на Страстной все было спокойно в городе. В первый день в часу третьем прислуга сообщила мне, что на базаре ходят толпы мальчишек, которые бросают камни в окна еврейских домов и производят сильный шум, призывая взрослых бить евреев и их имущество. Часа в четыре или в половине пятого я поехал с моим родственником посмотреть, что происходит на улицах; проехав по нескольким улицам, параллельным главной — Александровской, мы встретили очень много кучек простонародья, которые разбивали исподтишка окна в еврейских домах камнями, которыми у них были набиты карманы; постороннего народа, а особенно евреев почти совсем не было, они попрятались куда попало.
Затем от некоторых очевидцев часов в 8 вечера я узнал, что на базаре и за базаром начали уже громить лавки и дома. Когда я шел часов в восемь-девять по Александровской улице, слышны были крики издалека „ура“ грабителей, удары ломов в рамы и звон разбиваемых стекол; можно было подумать, что начинается нашествие неприятеля. Масса простонародья, т. е. больше прислуга, кучера, кухарки и т. п., бежали на погром с веселыми лицами и приговаривая: „Слава богу, наконец-то жидов бьют, не будут больше нашу кровь сосать, уже мы им покажем!“ Полиция, т. е. двое городовых, стояли возле губернаторского дома, в других местах я не видел ни одного.
С улицы я отправился домой часов в десять приблизительно и время от времени выходил на крыльцо и прислушивался к происходившему волнению. Крики и стук слышен был повсюду, но в особенности ужасный шум был около Скулянской рогатки. Всю ночь продолжался шум. <...> Я вошел в одну из разбитых лавок и увидел, что тут комнаты разбиты в пух и прах, а в 4-ой столпились и дрожат от страха несколько евреев и евреек. Еврейки плакали и показывали, как разорвали на мелкие кусочки их платья, и у кого из них отняты все золотые и серебряные вещи. Затем, вернувшись домой, я наскоро позавтракал и отправился ходить по городу, где я пробыл весь день, наблюдая полнейшую анархию. Первым делом я пошел по Александровской по направлению к вокзалу.
Во дворе губернаторского дома я увидел массу пехотных солдат и трех конных вестовых; в этой части города все было спокойно, т. е. не было громил; пройдя дальше, я увидел военный патруль около бульвара и Швейцарской гостиницы, но буянов не было. Только что я подошел к Пушкинской улице, как услышал свист в пальцы и в полицейские свистки, коими были снабжены многие из буянов. Обернувшись по направлению к Пушкинской улице, я увидел человек 10 мальчишек, которые бросали камнями в окна магазинов, а несколько человек взрослых указывали им, куда бросать; публика, в большом количестве стоявшая по сторонам, одобряла возгласами буянов и весело сопровождала их от магазина к магазину. <...> Из переулка выбегают пять человек буянов, из которых старшему могло быть лет не более 20–23, и начали громко переговариваться: за что им приняться?
Тогда один указал на стоявший на углу большой столб с фотографическими портретами; и вот, на глазах у полиции и публики, очень в начале этого дела немногочисленной, началось разрушение столба и его принадлежностей. Я не выдержал, подошел к полицейским чиновникам и предложил им вопрос: отчего они так равнодушно относятся к такому безобразию? На это один из чиновников, который, как оказалось, только что на Пасхе получил какое-то новое назначение, ответил мне: „Не угодно ли вам сунуться и водворить порядок?“ На это я ответил, что это не мое дело, а будь я полицейский, несомненно сделал бы все возможное для прекращения этого безобразия. „Ну и у нас нет никаких распоряжений от начальства, и поэтому пускай так и будет!“
<...>
В этот момент можно было подойти, застрелить на глазах у всех какого-нибудь еврея и остаться тут же без смущения, никто бы не тронул. Масса интеллигенции видна была в толпе, дамы весьма интеллигентные приговаривали: „Отлично, отлично, это хорошо, так их, логаных жидов, и нужно!“»
«Я приехал с женой на праздники к родственникам в Кишинев. В субботу на Страстной все было спокойно в городе. В первый день в часу третьем прислуга сообщила мне, что на базаре ходят толпы мальчишек, которые бросают камни в окна еврейских домов и производят сильный шум, призывая взрослых бить евреев и их имущество. Часа в четыре или в половине пятого я поехал с моим родственником посмотреть, что происходит на улицах; проехав по нескольким улицам, параллельным главной — Александровской, мы встретили очень много кучек простонародья, которые разбивали исподтишка окна в еврейских домах камнями, которыми у них были набиты карманы; постороннего народа, а особенно евреев почти совсем не было, они попрятались куда попало.
Затем от некоторых очевидцев часов в 8 вечера я узнал, что на базаре и за базаром начали уже громить лавки и дома. Когда я шел часов в восемь-девять по Александровской улице, слышны были крики издалека „ура“ грабителей, удары ломов в рамы и звон разбиваемых стекол; можно было подумать, что начинается нашествие неприятеля. Масса простонародья, т. е. больше прислуга, кучера, кухарки и т. п., бежали на погром с веселыми лицами и приговаривая: „Слава богу, наконец-то жидов бьют, не будут больше нашу кровь сосать, уже мы им покажем!“ Полиция, т. е. двое городовых, стояли возле губернаторского дома, в других местах я не видел ни одного.
С улицы я отправился домой часов в десять приблизительно и время от времени выходил на крыльцо и прислушивался к происходившему волнению. Крики и стук слышен был повсюду, но в особенности ужасный шум был около Скулянской рогатки. Всю ночь продолжался шум. <...> Я вошел в одну из разбитых лавок и увидел, что тут комнаты разбиты в пух и прах, а в 4-ой столпились и дрожат от страха несколько евреев и евреек. Еврейки плакали и показывали, как разорвали на мелкие кусочки их платья, и у кого из них отняты все золотые и серебряные вещи. Затем, вернувшись домой, я наскоро позавтракал и отправился ходить по городу, где я пробыл весь день, наблюдая полнейшую анархию. Первым делом я пошел по Александровской по направлению к вокзалу.
Во дворе губернаторского дома я увидел массу пехотных солдат и трех конных вестовых; в этой части города все было спокойно, т. е. не было громил; пройдя дальше, я увидел военный патруль около бульвара и Швейцарской гостиницы, но буянов не было. Только что я подошел к Пушкинской улице, как услышал свист в пальцы и в полицейские свистки, коими были снабжены многие из буянов. Обернувшись по направлению к Пушкинской улице, я увидел человек 10 мальчишек, которые бросали камнями в окна магазинов, а несколько человек взрослых указывали им, куда бросать; публика, в большом количестве стоявшая по сторонам, одобряла возгласами буянов и весело сопровождала их от магазина к магазину. <...> Из переулка выбегают пять человек буянов, из которых старшему могло быть лет не более 20–23, и начали громко переговариваться: за что им приняться?
Тогда один указал на стоявший на углу большой столб с фотографическими портретами; и вот, на глазах у полиции и публики, очень в начале этого дела немногочисленной, началось разрушение столба и его принадлежностей. Я не выдержал, подошел к полицейским чиновникам и предложил им вопрос: отчего они так равнодушно относятся к такому безобразию? На это один из чиновников, который, как оказалось, только что на Пасхе получил какое-то новое назначение, ответил мне: „Не угодно ли вам сунуться и водворить порядок?“ На это я ответил, что это не мое дело, а будь я полицейский, несомненно сделал бы все возможное для прекращения этого безобразия. „Ну и у нас нет никаких распоряжений от начальства, и поэтому пускай так и будет!“
<...>
В этот момент можно было подойти, застрелить на глазах у всех какого-нибудь еврея и остаться тут же без смущения, никто бы не тронул. Масса интеллигенции видна была в толпе, дамы весьма интеллигентные приговаривали: „Отлично, отлично, это хорошо, так их, логаных жидов, и нужно!“»
🤯28🤬10❤4🕊4🔥1
Forwarded from Сьерамадре
«Пускай она (то есть война) очистит нашу общественную жизнь, как грозовая буря освежает атмосферу. Пускай она позволит нам снова ощутить биение жизни и побудит нас поставить на карту собственное существование, как требует того сегодняшний день. Мирное время больше терпеть нет мочи».
Герман Хефкер. Der Kino und die gebildeten: Wege zur Hebung des Kinowesens. 1915 год.
Герман Хефкер. Der Kino und die gebildeten: Wege zur Hebung des Kinowesens. 1915 год.
🕊14🔥7
Forwarded from Кенотаф
Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого.
Ей явно не хватало воздуха. Нет, она не задыхалась — просто набранного в грудь воздуха не хватало для того, чтобы допеть строчку до конца. Приходилось вдыхать еще. И еще. Так поют люди, которые еще не овладели всем мастерством.
Но это все ничего не значило. Сила того, что я увидел тогда в Эрарте летом 2017 года, меня потрясла. Я давно не видел ничего такого сильного — тем более вживую.
Попадала мимо бокала
Пока горел в закате муэдзин
Пока горел в бензобаке бензин
Пока духи огня поджидали меня
Духи огня пожирали меня
В АИГЕЛ я влюбился сразу. У кого-то из музыкантов ты учишься любопытству. У кого-то уму. У иных — шаманству, умению так ввести тебя в транс, что ты только рад отдаться таинственной атмосфере счастья и беспамятства.
АИГЕЛ всегда для меня была образцом силы. Даже в своих самых эмоциональных песнях, несмотря на любое техно, которое выдавал монотонно машущий головой Илья Барамия, дуэт строился не от эмоции, а от всепобеждающей силы, которой был наполнен любой жест Айгель, любой взгляд, любой вздох. С этой силой не хотелось спорить или вступать в противоборство, ей можно было только покориться. И напитаться.
Под снегом ли ты, бьется ли из грудного жерла огонь, мерещится ли тебе земля или ты танцуешь и молчишь — ты стартовал быстро. Все в дыму, дом в дыму, а ты идешь куда-то, пересекая Москву или Петербург с севера на юг или с востока на запад. И все плывет. А ты стартуешь быстро — и идешь, идешь, идешь.
На концертах все время раздавались крики: «Айгель, давай на татарском! Давай на татарском!» Я это слышал часто и для меня это всегда был еще один важный элемент подлинности и силы артиста. Я видел много раз, как двигается Айгель на концертах — в каждом шаге было больше уверенности, чем у меня за всю жизнь. Это была сексуальность и сила во плоти. И все это проникало в меня так глубоко, что я и сам начинал танцевать — хотя где я и где танцы.
Когда вышел альбом «Пыяла», меня занесло в Казань. Я стоял в снегу у казанского Кремля смотрел на реку, на город, слушал АИГЕЛ — и казалось, как будто что-то чувствую такое, чего не смогу выразить словами. Просто не хватит образов. Не хватит таланта. Ума. Но ритмичные потоки силы пробивались через любые языковые и смысловые барьеры и что-то меняли в голове. Техно и голос, техно и голос.
Прошли годы. Когда я писал очередной эпизод своего подкаста, мы умудрились с моей дорогой соавторкой пригласить гостем АИГЕЛ. Я смотрел в окошко в зуме и не верил своему счастью. Задавал Айгель какие-то глупые вопросы — но был счастлив.
Редко удается вот так вот поговорить с чистым проявлением силы — и получить невероятное удовольствие.
Она говорила, говорила — и я был бы рад, если этот разговор никогда бы не закончился.
Здорово. Офигенно.
#люди_и_годы #сенников
Ей явно не хватало воздуха. Нет, она не задыхалась — просто набранного в грудь воздуха не хватало для того, чтобы допеть строчку до конца. Приходилось вдыхать еще. И еще. Так поют люди, которые еще не овладели всем мастерством.
Но это все ничего не значило. Сила того, что я увидел тогда в Эрарте летом 2017 года, меня потрясла. Я давно не видел ничего такого сильного — тем более вживую.
Попадала мимо бокала
Пока горел в закате муэдзин
Пока горел в бензобаке бензин
Пока духи огня поджидали меня
Духи огня пожирали меня
В АИГЕЛ я влюбился сразу. У кого-то из музыкантов ты учишься любопытству. У кого-то уму. У иных — шаманству, умению так ввести тебя в транс, что ты только рад отдаться таинственной атмосфере счастья и беспамятства.
АИГЕЛ всегда для меня была образцом силы. Даже в своих самых эмоциональных песнях, несмотря на любое техно, которое выдавал монотонно машущий головой Илья Барамия, дуэт строился не от эмоции, а от всепобеждающей силы, которой был наполнен любой жест Айгель, любой взгляд, любой вздох. С этой силой не хотелось спорить или вступать в противоборство, ей можно было только покориться. И напитаться.
Под снегом ли ты, бьется ли из грудного жерла огонь, мерещится ли тебе земля или ты танцуешь и молчишь — ты стартовал быстро. Все в дыму, дом в дыму, а ты идешь куда-то, пересекая Москву или Петербург с севера на юг или с востока на запад. И все плывет. А ты стартуешь быстро — и идешь, идешь, идешь.
На концертах все время раздавались крики: «Айгель, давай на татарском! Давай на татарском!» Я это слышал часто и для меня это всегда был еще один важный элемент подлинности и силы артиста. Я видел много раз, как двигается Айгель на концертах — в каждом шаге было больше уверенности, чем у меня за всю жизнь. Это была сексуальность и сила во плоти. И все это проникало в меня так глубоко, что я и сам начинал танцевать — хотя где я и где танцы.
Когда вышел альбом «Пыяла», меня занесло в Казань. Я стоял в снегу у казанского Кремля смотрел на реку, на город, слушал АИГЕЛ — и казалось, как будто что-то чувствую такое, чего не смогу выразить словами. Просто не хватит образов. Не хватит таланта. Ума. Но ритмичные потоки силы пробивались через любые языковые и смысловые барьеры и что-то меняли в голове. Техно и голос, техно и голос.
Прошли годы. Когда я писал очередной эпизод своего подкаста, мы умудрились с моей дорогой соавторкой пригласить гостем АИГЕЛ. Я смотрел в окошко в зуме и не верил своему счастью. Задавал Айгель какие-то глупые вопросы — но был счастлив.
Редко удается вот так вот поговорить с чистым проявлением силы — и получить невероятное удовольствие.
Она говорила, говорила — и я был бы рад, если этот разговор никогда бы не закончился.
Здорово. Офигенно.
#люди_и_годы #сенников
🔥19❤1🤯1
Чего стоят традиции или как биться за землю
Блэк-Хилс — это горный хребет в США, расположенный в Южной Дакоте и Вайоминге. Именно здесь находится гора Рашмор, в которой высечены портреты Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.
А еще это священное место для индейцев народа сиу. В 1874 году экспедиция Джорджа Армстронга обнаружила здесь золото, после чего американское федеральное правительство решило избавиться от индейцев. Им было предписано отправиться к местам резервации зимой, но сиу не стали этого делать — потому что и горы для них святы, и зимние кочевания для них были делом редким.
Конфликт перерос в войну, которая шла почти 2 года (1876–1877 годы). Война шла жестоко. В конце концов, американцы смогли захватить в плен вождей, принудить индейцев к переселению. Договор, подписанный с племенами еще до войны — в 1868 году — подразумевал, что индейцы смогут сохранить за собой Блэк-Хилс, но в итоге правительство принудительно переселило племена в пять резерваций.
Племена стремились вернуть себе земли. В конце 1970-х годов, после выигранного иска, народ сиу оказался перед непростым выбором касательно Блэк-Хилс. Сиу выиграли компенсацию в размере 17,5 миллионов долларов, правительство так же согласилось выплатить им 106 миллионов долларов, сиу отказались от денег. Сиу заявили, что никакая материальная компенсация не сможет когда-либо заменить их священную землю.
С начала 1980-х годов совет племени сиу настаивал на возвращении Блэк-Хилс полностью, требуя справедливости и восстановления территории своих предков.
Последующие судебные апелляции и законопроекты Конгресса не привели к победе. Проблема продолжала обсуждаться, рассматриваться в различных судах, в комитетах Конгресса, но сиу раз за разом отказывались от денег в обмен на землю. При этом сумма компенсации была помещена еще в 1980-х в специальный трастовый фонд, который к тому же пополняется — и поэтому объем возможной компенсации постоянно растет (на 2011 год она составляла около 1,1 млрд долларов)
Блэк-Хилс — это горный хребет в США, расположенный в Южной Дакоте и Вайоминге. Именно здесь находится гора Рашмор, в которой высечены портреты Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.
А еще это священное место для индейцев народа сиу. В 1874 году экспедиция Джорджа Армстронга обнаружила здесь золото, после чего американское федеральное правительство решило избавиться от индейцев. Им было предписано отправиться к местам резервации зимой, но сиу не стали этого делать — потому что и горы для них святы, и зимние кочевания для них были делом редким.
Конфликт перерос в войну, которая шла почти 2 года (1876–1877 годы). Война шла жестоко. В конце концов, американцы смогли захватить в плен вождей, принудить индейцев к переселению. Договор, подписанный с племенами еще до войны — в 1868 году — подразумевал, что индейцы смогут сохранить за собой Блэк-Хилс, но в итоге правительство принудительно переселило племена в пять резерваций.
Племена стремились вернуть себе земли. В конце 1970-х годов, после выигранного иска, народ сиу оказался перед непростым выбором касательно Блэк-Хилс. Сиу выиграли компенсацию в размере 17,5 миллионов долларов, правительство так же согласилось выплатить им 106 миллионов долларов, сиу отказались от денег. Сиу заявили, что никакая материальная компенсация не сможет когда-либо заменить их священную землю.
С начала 1980-х годов совет племени сиу настаивал на возвращении Блэк-Хилс полностью, требуя справедливости и восстановления территории своих предков.
Последующие судебные апелляции и законопроекты Конгресса не привели к победе. Проблема продолжала обсуждаться, рассматриваться в различных судах, в комитетах Конгресса, но сиу раз за разом отказывались от денег в обмен на землю. При этом сумма компенсации была помещена еще в 1980-х в специальный трастовый фонд, который к тому же пополняется — и поэтому объем возможной компенсации постоянно растет (на 2011 год она составляла около 1,1 млрд долларов)
🤯4❤3🔥3👌1
На съемках фильма Сергея Эйзенштейна "Октябрь", Ленинград, 1927 год
🔥12❤3👏1🤯1
Forwarded from Кенотаф
Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы.
Уже несколько недель кряду я веду этот цикл о несвободе и говорю о самых разных ее проявлениях, образах и формах. Успел за это время подумать о многом и теперь, приближаясь к финалу этого увлекательного цикла, решил, что самое время дать слово другим людям. Все они тоже размышляли о несвободе в самых разных обстоятельствах. Их слова, как мне кажется, могут послужить замечательным дополнением к тому, чтобы разобраться, наконец, что же такое несвобода.
«Как не любить свободы или законности — ибо это одно и то же, — видя, как она исправляет, возвышает людей — и как напротив несвобода их портит, унижает!»
— Николай Тургенев, декабрист, 1822 год, Санкт-Петербург
«Замечательно, как силен не высказываемый заговор людей о том, чтобы скрыть сознание своей несвободы».
— Лев Толстой, писатель, 1870 год, Ясная Поляна
«Вы считаете, что надо свободу религии, печати, слова. Свобода эта в Америке есть, а людям нечего нового печатать, нечего сказать и ходят по воскресеньям в церковь с молитвенниками. У нас же при несвободе есть что сказать и делать».
— Лев Толстой, философ, 1905 год, Ясная Поляна
«Кумовство — это подпольная сторона России (женственность), это чем всякие дела делаются и что мешает вступиться за правду… (шурша по кустам украденною сухою бычьею шкурою, озираясь, прислушиваясь, шли куманьки…) Видел, все видел, а сказать не могу, немыслимо сказать: заедят. Кумовство — это несвобода, кумовские связи — это веревки идеала. Этими веревками на Руси притянута правда к земле».
— Михаил Пришвин, писатель, 1918 год, Москва
«Беспокоит ли меня так уж сильно несвобода личности вообще? Честно говоря — нет! Очень малое число людей достойно этой свободы. Большинство великолепно чувствует себя в рабстве. “Дай работнику небольшую собственность, — говорит Герцен (”С того берега”),- и он станет мещанином, мелким рантье”».
— Анна Баркова, поэтесса, 1957 год, Штеровка близ Луганска
«Борьба — есть крайняя степень “несвободы”. Даже борьба за свободу. Свобода — отсутствие напряжения, естественность речи, простота, добрость. Зло — всегда напряжение».
— Георгий Свиридов, композитор, 1972 год, Москва
«Магия слов и формулировок: “империализм”, “капитализм”, “эксплуатация”, “угнетение”, “освобождение” и словесных формулировок лево-социалистический и коммунистической пропаганды — вызывает чудовище несвободы, смерти — они-то этого не знают. Они-то думают, что эти слова несут энергию света, свободы, что это ещё мир изменится к лучшему. Очень жаль…»
— Алла Сарибан, физик, феминистка, 1982 год, ФРГ
«Шесть танков Таманской дивизии перешли на сторону Президента РСФСР. Все ждут штурма и готовы погибнуть, но не сдаться! Говорят, прощаются друг с другом. Вот это герои! Встаёт Россия, поднимается на дыбы! Не хочет в новую несвободу! А ещё на Манежной площади начался 500-тысячный митинг в поддержку Ельцина. Ура! Уже есть надежда на победу! Только бы не пролилась кровь. Только бы армия не стала стрелять в свой народ».
— Елена Шестакова, жительница Костромы и активист демократического движения, 19 августа 1991 года
#сенников
Уже несколько недель кряду я веду этот цикл о несвободе и говорю о самых разных ее проявлениях, образах и формах. Успел за это время подумать о многом и теперь, приближаясь к финалу этого увлекательного цикла, решил, что самое время дать слово другим людям. Все они тоже размышляли о несвободе в самых разных обстоятельствах. Их слова, как мне кажется, могут послужить замечательным дополнением к тому, чтобы разобраться, наконец, что же такое несвобода.
«Как не любить свободы или законности — ибо это одно и то же, — видя, как она исправляет, возвышает людей — и как напротив несвобода их портит, унижает!»
— Николай Тургенев, декабрист, 1822 год, Санкт-Петербург
«Замечательно, как силен не высказываемый заговор людей о том, чтобы скрыть сознание своей несвободы».
— Лев Толстой, писатель, 1870 год, Ясная Поляна
«Вы считаете, что надо свободу религии, печати, слова. Свобода эта в Америке есть, а людям нечего нового печатать, нечего сказать и ходят по воскресеньям в церковь с молитвенниками. У нас же при несвободе есть что сказать и делать».
— Лев Толстой, философ, 1905 год, Ясная Поляна
«Кумовство — это подпольная сторона России (женственность), это чем всякие дела делаются и что мешает вступиться за правду… (шурша по кустам украденною сухою бычьею шкурою, озираясь, прислушиваясь, шли куманьки…) Видел, все видел, а сказать не могу, немыслимо сказать: заедят. Кумовство — это несвобода, кумовские связи — это веревки идеала. Этими веревками на Руси притянута правда к земле».
— Михаил Пришвин, писатель, 1918 год, Москва
«Беспокоит ли меня так уж сильно несвобода личности вообще? Честно говоря — нет! Очень малое число людей достойно этой свободы. Большинство великолепно чувствует себя в рабстве. “Дай работнику небольшую собственность, — говорит Герцен (”С того берега”),- и он станет мещанином, мелким рантье”».
— Анна Баркова, поэтесса, 1957 год, Штеровка близ Луганска
«Борьба — есть крайняя степень “несвободы”. Даже борьба за свободу. Свобода — отсутствие напряжения, естественность речи, простота, добрость. Зло — всегда напряжение».
— Георгий Свиридов, композитор, 1972 год, Москва
«Магия слов и формулировок: “империализм”, “капитализм”, “эксплуатация”, “угнетение”, “освобождение” и словесных формулировок лево-социалистический и коммунистической пропаганды — вызывает чудовище несвободы, смерти — они-то этого не знают. Они-то думают, что эти слова несут энергию света, свободы, что это ещё мир изменится к лучшему. Очень жаль…»
— Алла Сарибан, физик, феминистка, 1982 год, ФРГ
«Шесть танков Таманской дивизии перешли на сторону Президента РСФСР. Все ждут штурма и готовы погибнуть, но не сдаться! Говорят, прощаются друг с другом. Вот это герои! Встаёт Россия, поднимается на дыбы! Не хочет в новую несвободу! А ещё на Манежной площади начался 500-тысячный митинг в поддержку Ельцина. Ура! Уже есть надежда на победу! Только бы не пролилась кровь. Только бы армия не стала стрелять в свой народ».
— Елена Шестакова, жительница Костромы и активист демократического движения, 19 августа 1991 года
#сенников
❤11🔥2
Forwarded from The Art Newspaper Russia
Печальная новость из Петербурга.
Умер Аркадий Ипполитов, блестящий искусствовед, куратор, писатель, знаток и певец Италии, лауреат премии The Art Newspaper Russia за книгу "Просто Рим".
Умер Аркадий Ипполитов, блестящий искусствовед, куратор, писатель, знаток и певец Италии, лауреат премии The Art Newspaper Russia за книгу "Просто Рим".
🤯18❤6