​​Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы.

«Крестьяне, жители Московской губернии! Враг рода человеческаго, наказание Божие за грехи наши, дьявольское наваждение, злой француз взошел в Москву: предал ее мечу, пламени; ограбил храмы Божии; осквернил алтари непотребствами, сосуды пьянством, посмешищем; надевал ризы вместо попон; посорвал оклады, венцы со святых икон; поставил лошадей в церкви православной веры нашей».

Это отрывок из одного из воззваний к народу Московской губернии, написанного в 1812 году градоначальником Москвы Федором Ростопчиным. Консерватор, публицист и националист, он был человеком, таланты которого позволили ему стать важной публичной фигурой. Настолько важной, что в условиях войны даже императору Александру, который не питал теплых чувств к Ростопчину, пришлось пойти ему навстречу и назначить московским руководителем.

Своими резкими действиями — вроде публичной расправы над двумя московскими заключенными, заподозренными в симпатиях к Наполеону, — и заявлениями Ростопчин смог завоевать очень большую популярность. Причем как среди дворянства, так и среди мещан и крестьян. Ростопчин смеялся над галломанами, звал народ поднимать на вилы французских оккупантов и разоблачал франкмасонов и мартинистов. Момент славы, впрочем, оказался недолгим: в 1814 году Ростопчина отправили в отставку; вскоре после этого он переехал жить за границу. Дольше всего он жил в Париже.

История Ростопчина — один из показательных примеров судеб российских консерваторов времен Александра I. В книге Александра Мартина «Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I» рассказывается о том, какие выборы приходилось делать и другим сторонникам консервативных взглядов в те времена — адмиралу Шишкову, Николаю Карамзину, Сергею Глинке.

И основным конфликтом в итоге становилась необходимость постоянно балансировать между собственными взглядами и чаяниями, надеждами на некий консервативный поворот и, в то же время, искать благосклонности двора и монарха, к которому многие из консерваторов относились с неприятием, а то и вовсе с презрением. Такая судьба не уникальна для многих консерваторов, их жизнь регулярно оказывалась на перепутье множества дорог, где, в конце концов, всегда приходилось либо соглашаться с минусами путешествия по главной дороге с одобрения монарха, либо претерпевать еще большие неудобства и идти окольными путями.

Ростопчин мог быть сколь угодно пламенным оратором и публицистом, но в итоге оказывался инструментом, который использовался в строго определенное время. Карамзин писал «Записку о древней и новой России», призывая отказаться от любых реформ — и все это имело лишь ограниченный эффект, а от него самого требовалось в итоге совсем иное. Шишков уходил и возвращался множество раз, каждый раз с готовностью вливаясь в новый этап работы монарха и надеясь в этом найти для себя новые возможности.

Это игра, в которую невозможно выиграть. Но многие до сих пор играют.

#сенников

Бац — https://t.me/so_slowly/1383

На русском вышла замечательная книга Марка Пилкингтона о гуманоидах и последствиях пристального взгляда в небо для психики. Исчерпывающее включенное исследование уфомании, больше знать даже вредно.

Приходите в ближайшую среду. Егора покажем с помощью голографических технологий, я тоже буду почти как живой.

Н.С.

"Крайний" и "последний"

Отрывок из знаменитой (и скандальной) телевизионной передачи «Литературный вторник», которая была показана из Ленинграда по всесоюзному телевидению 4 января 1966 года.

Удивительно, что спор о «крайнем» и «последнем» настолько давний — почему-то всегда казалось, что зародился он в более поздние времена.

Впрочем слово таксёр восхищает еще больше:

«Солоухин: Вот сейчас, например, в такси. В такси сегодня утром ехали. Таксер спросил у меня: „Как правильно: крайний или последний?“ Мы ему сказали: „Последний“. Это постоянные разговоры. Мы получаем тысячи писем от самых разных людей. Вот скажите, скажите, как надо говорить правильно, там, по телевидению.
(Переговоры, неразборчиво.)

Лихачёв: И этим объясняется колоссальный успех книг о правильности и чистоте русской речи, различных книг, которые сейчас выходят. Их раскупают моментально, мгновенно. Издательство выпускает их очень много и огромным тиражом. И все-таки их раскупают, потому что, в общем, надо сказать, что советский, русский народ не только самый читающий народ, но, я думаю, что и народ, который очень бережет язык. Стремится беречь язык. Ведь вот для иностранца удивительно, что в Ленинграде…

<Пропуск в стенограмме.>

Успенский: Надо научиться беречь. Реплика: Хотя бы научиться беречь, стремиться к этому.

Лихачёв: Во Владивостоке и в Ленинграде говорят в общем на одном языке. И это удивляет немцев, допустим, они в каждом городе говорят как-то иначе, на таких своеобразных диалектах. Вот это удивляет, что на огромном пространстве язык в общем один и тот же. Правда, мы его недостаточно бережем. Иногда все-таки…

<Пропуск в стенограмме. >

Вот какие-нибудь вывески. В Ленинграде появился на Большом проспекте, на Невском проспекте магазин с вывеской: „Продукты детского питания“».

Такие ощущения

Barbarella (1968)

​​Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы.

«Напоминаем, что именно на Болотной площади в 1775 году был казнен Емельян Пугачёв. Его приговорили к четвертованию, но палач получил приказ от императрицы Екатерины II о снисхождении к преступнику. Потому Пугачёву и его соратнику Перфильеву сперва отрубили головы, а лишь затем четвертовали».

Я не поручусь здесь за точность цитаты, скорее, это собирательный образ того, что звучало в те дни. В декабре 2011 года мне было 18 лет. В Москве после выборов в Государственную Думу начались протесты, которые в первые несколько дней не утихли, а лишь разгорелись — на 10 декабря был назначен митинг на Болотной. Место было согласовано с властями в закулисных посиделках, на изначально планировавшуюся точкой встречи площадь Революции людей призывали не идти, чтобы «не подставлять под дубинки» (согласитесь, какая абсурдная формулировка в разговоре о протестах против власти).

Следить за протестной политикой мне было интересно, а думать о том, что может выйти из уличных манифестаций, было еще занимательнее. В Петербурге я такой был не один: помню, как шел по декабрьскому Невскому, а рядом со мной шагал юноша, который качал головой в такт своим потаенным мыслям и шептал: «Ре-во-лю-ци-я! Ре-во-лю-ци-я!».

Никакой революцией, конечно, в воздухе не пахло. И это было понятно именно из-за того, что, говоря о Болотной, все оппозиционные СМИ постоянно вспоминали о казни Пугачева как главном событии в истории площади. Тогда, конечно, был еще один большой спор: а что, если бы люди пошли не на Болотную площадь, согласованную с властями, а отправились на площадь Революции. И тогда…

Все это пустое. История поражения Болотной площади была запрограммирована именно тем, что здесь на плаху положили Пугачёва — и все об этом постоянно помнили.

Дело не в Пугачёве самом по себе и не в крестьянской войне, вождем которой он ненадолго стал. А в том, что у любого исторического места есть свои правила, которые сохраняются десятилетиями и столетиями. До тех пор, пока живы те, кто об этом помнит. Пролитая кровь требует не отмщения, а постоянных воспоминаний, и потому освободиться от ее влияния можно лишь забвением. А выходя на площадь, которая в истории России запомнилась прежде всего казнью восставших (а не сомнительным бюстом Репина, который там сиротливо стоит неподалеку от масонских фигур Шемякина), ты сам программируешь то, что произойдет дальше.

Оказаться в заложниках у истории гораздо легче, чем перечеркнуть прошлое и создать что-то новое. Память о прошлом — это предельная форма несвободы, преодолеть которую возможно лишь отказавшись от самого себя. Но этого в 2011 году делать никто не собирался.

Жизнь все равно заставила.

«В самый тот момент пошла стукотня и на прочих плахах, и вмиг после того очутилась голова Пугачева, взоткнутая на железную спицу, на верху столба, а отрубленные его члены и кровавый труп,- лежащими на колесе. А в самую ту ж минуту столкнуты были с лестниц и все висельники; так что мы, оглянувшись, увидели их всех висящими, и лестницы отнятые прочь. Превеликий гул от аханья и многого восклицания раздался тогда по всему несчетному множеству народа, смотревшего на сие редкое и необыкновенное зрелище».

#сенников

Люблю рассказ Тэффи «Городок» — и всегда любил. 1927 год.

«Это был небольшой городок — жителей в нем было тысяч сорок, одна церковь и непомерное количество трактиров.

Через городок протекала речка. В стародавние времена звали речку Секваной, потом Сеной, а когда основался на ней городишко, жители стали называть ее «ихняя Невка». Но старое название все-таки помнили, на что указывает существовавшая поговорка: «живем, как собаки на Сене — худо!»

Жило население скучно: либо в слободке на Пасях, либо на Ривгоше. Занималось промыслами. Молодежь большею частью извозом — служила шоферами. Люди зрелого возраста содержали трактиры или служили в этих трактирах: брюнеты — в качестве цыган и кавказцев, блондины — малороссами.
Женщины шили друг другу платья и делали шляпки. Мужчины делали друг у друга долги.

Кроме мужчин и женщин население городишки состояло из министров и генералов. Из них только малая часть занималась извозом — большая преимущественно долгами и мемуарами.

Мемуары писались для возвеличения собственного имени и для посрамления сподвижников. Разница между мемуарами заключалась в том, что одни писались от руки, другие на пишущей машинке.

Жизнь протекала очень однообразно.

Иногда появлялся в городке какой-нибудь театрик. Показывали в нем оживленные тарелки и танцующие часы. Граждане требовали себе даровых билетов, но к спектаклям относились недоброжелательно. Дирекция раздавала даровые билеты и тихо угасала под торжествующую ругань публики.

Была в городишке и газета, которую тоже все желали получать даром, но газета крепилась, не давалась и жила.

Общественной жизнью интересовались мало. Собирались больше под лозунгом русского борща, но небольшими группами, потому что все так ненавидели друг друга, что нельзя было соединить двадцать человек, из которых десять не были бы врагами десяти остальных. А если не были, то немедленно делались.

Местоположение городка было очень странное. Окружали его не поля, не леса, не долины, — окружали его улицы самой блестящей столицы мира, с чудесными музеями, галереями, театрами. Но жители городка не сливались и не смешивались с жителями столицы и плодами чужой культуры не пользовались. Даже магазинчики заводили свои. И в музеи и галереи редко кто заглядывал. Некогда, да и к чему — «при нашей бедности такие нежности».

Жители столицы смотрели на них сначала с интересом, изучали их нравы, искусство, быт, как интересовался когда-то культурный мир ацтеками.
Вымирающее племя… Потомки тех великих славных людей, которых… которые… которыми гордится человечество!

Потом интерес погас.

Из них вышли недурные шоферы и вышивальщицы для наших увруаров. Забавны их пляска и любопытна их музыка…

Жители городка говорили на странном арго, в котором, однако, филологи легко накопили славянские корни.

Жители городка любили, когда кто-нибудь из их племени оказывался вором, жуликом или предателем. Еще любили они творог и долгие разговоры по телефону.

Они никогда не смеялись и были очень злы».

Увидел, как кто-то в твиттере удивлялся советскому телевизионному репортажу, в котором, собственно, воспроизводились основные принципы политики СССР касательно Израиля. «Израильская военщина», параллели между нацистами и армией Израиля, критика США — короче, не буду повторять; ничего нового в том, что Советский Союз на Ближнем Востоке поддерживал арабов и арабские государства нет.

Но я сразу вспомнил еще более показательный ролик — отрывок из «Международной панорамы» от 26 декабря 1982 года. Ведущим в тот раз был Бовин, знаменитый советский политолог, спичрайтер Брежнева и, позднее, первый посол СССР и России в Израиле (после восстановления дипломатических отношений). Отрывок относится ко временам после Ливанской войны и, конечно, весь выстроен вокруг последствий конфликта для мирного ливанского населения.

Рекомендую посмотреть — это и просто показательный весьма артефакт времени, да и вообще весьма поучительно. Не встречал, но наверняка после Ливанской войны у советского телевидения просто обязан был быть репортаж о резне в Сабре и Шатиле, было бы интересно посмотреть — тема крайне благодатная для осуждения.

Я специально еще оставил в видео финал передачи — там Бовин, обсудив «израильскую военщину», переходит к разговору о праздновании Нового года (выпуск то предновогодний). Обсуждает год Кабана, «увлечение разнузданным сексом» и суевериями на тему того, в одежде какого цвета нужно встречать 1983 год.

О заговорах и консерваторах

Главной книгой, прочитанной летом, стала для меня работа Александра Мартина «Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I». Это очень поучительное чтение о том, как во времена Александра I различные консерваторы (от Карамазина и Шишкова до Стурдзы и Ростопчина) пытались воздействовать на двор с той целью, чтобы их идеи по консервативному курсу во внутренней политике возобладали. Это интересное хитросплетение и личных амбиций, и представлений об общественном благе, и о том, как можно смотреть на ситуацию, грозящую кризисом, но надеяться избежать катастрофы. Подробный пост может быть напишу позже — а пока цитата о том, как рождалось представление о заговорах.

«Ростопчин с большим искусством выбирал и использовал основные темы и приемы современной политической полемики, эффективно применявшиеся и в старорежимной Европе.

Одной из этих тем была франкофобия, которую насаждали в России Шишков и другие. Еще одной была теория заговоров: начиная с 1789 года и консерваторы, и революционеры все чаще и чаще оправдывали все несовершенства реальности „подлыми загово-рами“ тайных обществ.

После 1815 года царь Александр также уверовал в то, что где-то в Западной Европе имеется некий руководящий центр, который организует революции, тем самым мешая ему проводить внешнюю политику. В период между 1789 и 1815 годами среди консерваторов широко распространились страхи перед иллюминатами и прочими масонскими организациями. (Иллюминаты были немецким обществом, просуществовавшим недолго и запрещенным в 1780-х годах; название общества стало для всех консерваторов Европы синонимом тайной подрывной деятельности.) О них было мало что известно, но общественное мнение полагало их революционерами.

„Иллюминизм“ и „мартинизм“ стали удобными расплывчатыми клише, которые употреблялись без разбора против всех, кто был связан с революционной деятельностью или реформами. Как и в отношении „Мыслей вслух на Красном крыльце“, трудно определить, отражают ли высказывания Ростопчина его убеждения, или он просто использует политический язык той эпохи».

Вариант ансамбля вдоль реки Смоленки в Петербурге.
Н. Баранов, 1968.