Написал для нового номера "Молока" немного на любимую тему, очень рекомендую всем оформить предзаказ

Мы открываем предзаказ на XI номер альманаха moloko plus «Тело»!

Тело — не просто физическая оболочка с головой, руками, ногами и гениталиями. Это — источник удовольствий, желаний и боли; то, с чем человек рождается, живет и умирает.

В одиннадцатом номере мы задумались о том, кто распоряжается человеческими телами, как они становятся объектом контроля, средством заработка и фактором развития психических расстройств, а также о том, какое место смерть занимает в современном мире и можно ли считать человека, наделенного телом, свободным.

Под минималистичной кремовой обложкой вас ждут тексты о биополитике и биохакинге, евгенике и эвтаназии, анорексии и бодибилдинге, хирургии и крионике.

Возможно, после прочтения вам покажется, что ваше тело вам не принадлежит или что ваше право им распоряжаться под угрозой, ведь государство может в любой момент его ограничить. Это нормально. Вам не кажется.

Заказывайте «Тело» прямо сейчас

Из сборника "Нео-Футуризм", 1913 год, Казань

Как важно сохранять контакт с реальностью

В детстве у меня была небольшая книжка рассказов Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Небольшие, лаконичные графические иллюстрации в начале каждой истории запечатлевались в памяти, а шифр из «Пляшущих человечков» вовсе остался со мной на всю жизнь. И дело было не только в том, с какой легкостью Шерлок Холмс решал все проблемы, встречавшиеся ему на пути, и как ловко он разбирался с преступниками. Через эти строчки мне словно подмигивал сам автор — умный, тонкий и ироничный человек, который предлагал с ним вместе отправиться в интеллектуальное путешествие.

Пышные усы, хитрый взгляд. Был момент, когда Конан Дойл был для меня если не кумиром, то образцом — и в том, как можно писать, и в том, как стоит обращаться с созданными писателем мирами. В «Затерянном мире» меня, кажется, больше всего восхищала именно способность автора предложить убедительный выдуманный мир, крайне похожий на наш, но дополненный чем-то желанным, но невероятным.

В фантазиях Дойла меня привлекал не только холодный ум Холмса, но и страстность бригадира Жерара, чудаковатость и самоуверенность профессора Челленджера. Мне, то ли ребенку, то ли младшему подростку, страшно хотелось быть похожими и на них, и на их создателя. Почему-то заранее казалось, что такой человек должен был быть умен, собран и очень последователен. Мне еще предстояло разочароваться.

Была середина августа, лето клонилось к закату. В мой день рождения мне подарили биографию Дойла, которую я с бешеным интересом начал читать. Мы ехали с мамой в электричке из Петербурга в пригород. Напротив нас сидел благообразный старичок в соломенной шляпе и седой бородой; такие, кажется, в основном обитают в пространстве кинематографа сталинских времен, а не пригородных электричках. Он внимательно смотрел на название книги у меня в руках; было заметно, что ему что-то хочется сказать. В конце концов он не выдержал:

— А вы же знаете, что Конан Дойл был спиритом?

Я уже знал — книгу я практически дочитал. Действительно, создатель Шерлока Холмса с конца XIX века увлекся спиритизмом и всерьез поверил в потустороннюю жизнь. Его комично дурили разные проходимцы и «медиумы» — то фотографируя его вместе с духами (на самом деле — простейший фотомонтаж, наложение кадров), то проводя спиритические сеансы. Это меня расстроило: то был один из первых опытов разочарования в кумирах.

Дед же пустился в подробные рассказы о том, что он последователь Дойла и учения индийских йогов. Из кожаного портфеля была извлечена брошюра о том, как достигнуть вечной жизни. Поблескивая очками, мужчина показывал картинки вечно молодых йогов и говорил, что он «хочет как они». В его глазах виделись отблески безумия. Он шуршал, говорил, не замолкая ни на минуту, заговаривался и вспоминал о том, как именно за десять простых действий можно обеспечить себе вечную жизнь. Конан Дойл открыл ему дверь в мир спиритизма, духов и бессмертия.

Мы добрались до нашей остановки. Мужчина напоследок еще раз окинул нас взглядом и сказал:

— Скажу вам по секрету. Вы же знаете, что в городе Лидсе в каждом подвале есть вечный двигатель?

Теперь я знаю.

А Конан Дойл для меня лично так и остался фигурой комической — потерявшей свой лоск и представший в неприглядном виде.

Нельзя очаровываться.

#люди_и_годы #сенников

«МОСКВА КРЕМЛЬ КОСЫГИНУ ПОСКОЛЬКУ Я ЯВЛЯЮСЬ ЕДИНСТВЕННЫМ БЕЗРАБОТНЫМ КИНОРЕЖИССЕРОМ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ УБЕДИТЕЛЬНО ПРОШУ ОТПУСТИТЬ МЕНЯ В ГОЛОМ ВИДЕ ЧЕРЕЗ СОВЕТСКО-ИРАНСКУЮ ГРАНИЦУ».

Такую телеграму якобы отправил в Кремль режиссер Сергей Параджанов в 1973 году. Вскоре его вновь арестовали.

У Параджанова был удивительный путь, оставивший след в культурах сразу трех стран: Армении, Грузии и Украины. Режиссер исследовал национальность, этничность и телесность, но ни он сам, ни его фильмы не вписывались в советскую реальность. О жизни и кино Сергея Параджанова рассказывает Егор Сенников.

«Прошу отпустить меня в голом виде через советско-иранскую границу. Параджанов»

Расскажите про Perito друзьям, если то, что мы делаем, вам нравится.

Внимание! Если кто-то из моих читателей сейчас в Белграде, то приглашаю на свою лекцию, которая пройдет завтра. Поговорим о том, как закончился социалистический период в Восточной и Центральной Европе, обсудим разные удивительные вещи и попробуем определиться с тем, как и когда постсоциалистический период все-таки закончился.

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого.

Трюкач

В белградском троллейбусе этим летом увидел рекламу фестиваля джазовой музыки в городе Ниш. На афише были указаны артисты, и среди них в уголке скромно примостился кумир моей юности — Tricky. На фотографии он смотрел куда-то вдаль, будто задумавшись о том, какие пируэты проделала его карьеры.

Прокуренный зал «Главклуба» на Кременчугской. Сейчас этого клуба уже нет, тот вечер остался только в моей памяти. Пиво на баре отвратительное, но ничего другого, кроме бутылки минералки, у меня нет. Душно. «Возьми мне еще пива и виски!» — кричит мне в ухо друг.

Again, we go 'round and round
I’ll get the drinks
I guess it’s always my round

Это уже не друг — это со сцены хрипит и тает Tricky, обладатель удивительно хриплого и чарующего голоса, мастер шаманских движений и танцев. Я в восторге — я впервые на его концерте, переслушал все его записи не по одному разу. Мне даже не верится, что он живой. В его пластике есть что-то звериное и одурманивающее.

Сначала в моей жизни появилась группа Red Snapper — выпендрежные британцы, смешивающие электронику с акустическими инструментами; с их записями меня познакомила мама. А дальше для меня открылся мир трип-хопа: Massive Attack (так фанател, что даже перевел на русскую википедию статью про Роберта дель Наю), Morcheeba, Portishead, Wild Bunch, Laika, Recoil… Словом, далее — со всеми остановками.

Я мог разрыдаться от голоса Бет Гиббонс (да и сейчас могу). Мог уйти в транс под Mezzanine. Шутил, что Underwater Love — это идеальная композиция для фоновой музыки в торговом центре. Мрачно пританцовывал на перроне, ожидая электричку и слушая Breakbeat Era. Но никто не завораживал и не гипнотизировал меня сильнее, чем Tricky.

В то время он мне казался удивительным символом сексуальности как идеи. Он каким-то удивительным образом оплетал тебя своим голосом, приглашал пуститься с ним в танец, следить за его движениями. Низкие басы и его шаманский, искаженный голос, ухмылка на лице и фантастическая уверенность в том, как же он крут. Ну как в него можно было не влюбиться? Tricky — и тогда, и сейчас — был для меня удивительным примером того, как можно жить и творить легко, но оставаться серьезным, источать флюиды сексуальности, но не угрозы, быть настоящим — и, в то же время, выдуманным.

На сцене танцевал Tricky, мигавшие прожекторы ловили его движения, подсвечивали — и погружали в темноту. Из-за этого казалось, что перед тобой какая-то странная инсталляция, изображающая идеального человека в движении. Человека, который что-то очень важное понял — и про тебя, и про музыку, и про жизнь.

Человека, который знает. Который, как бы ни шла его карьера, останется подлинным — и даже на разрисованной граффити афише в белградском троллейбусе будет выглядеть круто.

What a fucking game
I hate this fucking pain
What a fucking game
I hate this fucking pain

#люди_и_годы #сенников

Эрцгерцог Франц-Фердинанд примеряет наряд царя Египта, 1894 год

Поговорили

На перроне стоял одноногий мужчина. Он опирался на костыли и смотрел вдаль, выглядывая — не идет ли электричка. Субботнее солнце пригревало. Я встал рядом, достал книжку («Коллекционер» Джона Фаулза), закурил. Мужчина закурил, а потом повернулся ко мне и спросил.

— Тебе сколько лет?
— 15.

Хмыкнул.

В электричке было мало людей, я сел у окна, продолжая читать. Прямо напротив меня сел все тот же мужчина. Посмотрел на желтеющие деревья за окном, на проплывшую махину Ижорского завода. Ему очень что-то хотелось мне сказать — и в итоге он не выдержал и заговорил.

Так часто бывает — со мной постоянно заговаривают незнакомые мне люди, которым почему-то хочется найти нового собеседника. Не знаю, почему они мне доверяют — но случалось такое не раз и не два.

И он заговорил — низким и хриплым голосом. Рассказал, что сам из Колпино, в юности залетел в колонию в Металлострое (с друзьями угнал машину), потом служил в Чечне срочником. Вернулся — и дальше постоянно сидел: то на винте, то в колонии. Пьяным попал в аварию — потерял ногу. Теперь вот вернулся после очередной отсидки, поехал на похороны матери в Колпино: она умерла, пока он отбывал очередной срок. Все знакомо, все проговорено тысячу раз — но никогда до этого мне никогда не говорили об этом вот так легко и спокойно.

Рассказывая о мрачных обстоятельствах своей судьбы, он постоянно улыбался своим щербатым ртом. В нем не было агрессии, не было какого-то напускного бахвальства и, кажется, желания меня обмануть — тоже. Просто рассказывал свою историю, как будто ему надо было обязательно пересказать обстоятельства своей биографии.

Мы подъезжали к станции Обухово. Мне нужно было выходить. Он на прощание протянул мне руку и сказал, что хочет мне на память прочитать любимый стих.

Белая берёза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой.

Я кивнул. А потом, сам не знаю почему, залез в рюкзак и отдал ему на прощание большое зеленое яблоко. Он улыбнулся и сразу же начал его есть.

Электричка уезжала дальше — на Московский вокзал. А я стоял на перроне в Обухово и почему-то не мог перестать думать об этой встрече.