О цензуре и свободе высказывания

«В газете „Русская Воля“ 22 Января 1917 г.[ода] № 21 была напечатана статья под заглавием Этюды, подписанная Александром Амфитеатровым. Статья эта обратила на себя внимание своею редакцией, не выясняющей в напечатанном ее виде существа дела. Несколько дней спустя она была, так сказать, расшифрована и для того чтобы понять ее и прочитать надо выписать первые буквы каждого слова и тогда получится следующее:

„Решително ни очем писат нельзя предварителная цензура безобразничаэт чудовищно положение плачевнее нежели тридцат лэт назад мне недавно зачеркнули анекдот коим я начинал свою кариеру фелиетониста марают даже басни крилова куда же далше идти извиняюс читатели что с седою головою приходится прибегат к подобному средству общения с вами, но что поделаеш узник в тюрме пишет где и чем может не заботяс обо орфографи протопопов заковал нашу печат в колодки более усерднаго холопа реакция еще не знвала страшно и подумат куда он ведет страну его власт безумная провокация революционнаго урагана“».

Амфитеатрова за эту статью в очередной раз вышлют — в Иркутск, — но до места ссылки он не доедет из-за того, что в стране свергнут монархию. Дальше все стандартно — оппозиционные статьи в прессе в 1917 году, критика большевизма, работа на Горького. В 1921 году сможет сбежать в Финляндию.

​​Первое интервью на «Кенотафе»! И сразу с Александром Горбачёвым — не просто пристальным и внимательным наблюдателем за русской культурой в начале XXI века, но и деятельным её подвижником. Только с таким опытом за плечами и можно подходить к той глыбище, которой Горбачёв посвятил свой новый проект — подкаст «Он увидел солнце» о судьбе Егора Летова.

#интервью_кенотафа #простаков

https://telegra.ph/S-Letovym-kotoryj-zakonchilsya-bezopasno-imet-delo-Aleksandr-Gorbachyov-o-svoyom-novom-podkaste-o-lidere-Grazhdanskoj-oborony-09-11

Анекдот о разнице между русским и английским офицером

Из дневника генерала Феликса Ростковского:

«25 Марта 1917 года
(Суббота)

Наташа и Феля рассказали мне следующий случай. В вагоне сидел Преображенского полка Офицер и рядом с ним английский Офицер. Напротив сидел русский солдат, куривший папиросу и дымивший Офицерам. Русский Офицер молчал, но английский не выдержал.

Несколько времени спустя английский Офицер по-русски, насколько мог владеть этим языком, говорил, обращаясь к курившим солдатам, что в английской армии, самой свободной, подобное не допускается и потому он этого допустить не может и, сказав это, английский Офицер схватил солдата за шиворот и вытолкнул его на площадку вагона. Это было в поезде Царскосельской железной дороги».

Страх будущего

От его строчек мне становилось страшно.

Горе выпил до дна,
Завтра будет война,
Отпевая весну
Сын ушёл на войну.
Ночь над нами, как чай,
Чайкой в небе печаль,
Ты не отвечай…

В декабре 2012 года я сидел в кинотеатре в центре Петербурга. На экране несся черный джип с людьми внутри: два бандита, пенсионер, проститутка и Олег Гаркуша. Это был фильм «Я тоже хочу» Алексея Балабанова — в тот момент я не знал еще, что это будет последняя работа режиссера, но что-то такое прорывалось — во многом благодаря бесконечно повторяемым строчкам из стихов Введенского, распеваемым Леонидом Федоровым.

Введенский меня пугал. Одно из великих его умений как поэта, которое меня, полного профана в поэзии, совершенно завораживает — создавать страшное и непознаваемое из самых обычных слов. Образы толпятся на его строчках как черти на кончике иглы, так и норовя напасть на тебя и запугать. «Мне страшно что я не трава, мне страшно что я не свеча. Мне страшно что я не свеча трава», — и вот уже эти слова превращаются в «музыкальный воздух», которым опасно душать, но и удержаться от вдоха совершенно невозможно.

Я смотрю на его фотографии. Самая заурядная внешность, будто бы лишенная тех черт, которые мы привыкли называть поэтическими. Похож одновременно на соседа в трамвае и на однокурсника. Но только вот глаза… В них даже не печаль, а мудрость знания — понимания того, что грядет, и тех испытаний, что предстоит пройти на этом пути. Это не страх смерти, который можно иногда разглядеть во взгляде — даже в собственном — это именно понимание того, что будет, но, одновременно, и принятие этой судьбы.

Это умение — стихотворное шаманство вместе с пониманием будущего — невозможно выработать, его можно лишь получить свыше. Именно это меня пугало и завораживало, потому что это будто бы прямо доказывало, что есть вещи, которые сильнее и больше нас, но нам неподвластны. И кому-то дан дар видеть дальше, чем всем остальным, но большинство из нас так и будут ходить в полутьме, лишь иногда угадывая очертания фигур вокруг.

На экране умирал Алексей Балабанов. Все это было так странно и грустно, что хотелось скорее выйти из зала и попытаться освободиться от этих страшных образов. Фильм и правда подошел к концу. Вскоре подошла к концу и жизнь Алексея Балабанова — уже не в кино, а в жизни. А через 40 дней после его смерти рухнула колокольня, которая была центральным образом его последнего фильма. Все не случайно.

На Невском проспекте было холодно и слякотно. Я шел и думал о том, как арестовывали Введенского. Ночная Съезжинская, звонок в дверь, который не дает никакой надежды на другое истолкование. Колотящееся сердце, в полутьме не сразу получается отпереть дверь. За ней — чекисты. «Я нюхал эфир в ванной комнате. Вдруг все изменилось. На том месте, где была дверь, где был выход, стала четвертая стена, и на ней висела повешенная моя мать. Я вспомнил, что мне именно так была предсказана моя смерть». Может быть, именно об этой двери он и думал?

С небольшим усилием я отбросил эти мысли из головы, лишь подумав еще раз о том, что поэзия — это чистая магия и оценивая ее, надо искать именно вот такое волшебство, чудо. Пусть оно будет страшным, но зато впечатляющим.

И пошел домой.

я видел горные потоки,
я видел бури взор жестокий,
и ветер мирный и высокий,
и смерти час напрасный.

#люди_и_годы #сенников

Вечная классика.

​​Право на смерть на своих условиях — такая же неотъемлемая часть свободы, как и право на жизнь. Мысль эта может казаться какой-то самоочевидной, но если задуматься, то легко увидеть, сколь многим в этом праве отказывают. Кому-то отказывает жизнь, кому-то случай, кому-то катастрофа. А кому-то и государство.

В книге невролога и гериатра Валерия Новоселова «Смерть Ленина. Медицинский детектив» мы оказываемся в пространстве умирания. Умирает один человек — Владимир Ленин. Да-да, это Горки, запечатленные Сокуровым в «Тельце»: умирающий вождь, теряющий память и рассудок, окруженный латышскими стрелками, чекистами, врачами, близкими. Он как бы в центре событий, но на самом деле его уже уносит потоком времени — и смерть уже расселась на первом этаже усадьбы.

Книга Новоселова — на любителя. По сути, это прокомментированный и аннотированный дневник, который вели лечащие врачи Ленина во время его болезни: с конца мая 1922 года до января 1924 года. Разный по стилю (записи оставляли несколько врачей), по глубине и подробности описания, это все равно документ, впечатляющий своей инфернальностью. Скрупулезно фиксируя состояния пациента каждый день, он описывает реальность, в которой все, включая больного, знают, что сейчас произойдет, но обходят стороной, умалчивают, отказываются говорить прямо. 

Смерть диктатора здесь превращается в сюжет о лишении свободы. Построив систему, которая лучше всего умела охранять саму себя и свои секреты, а также атаковать тех, кто хотел на нее покуситься, Ленин сам оказывается ее заложником. По версии Новоселова, вождь умирает от сифилиса — по крайней мере, именно это следует из всего протокола лечения, который приводится в документе, хранящемся в РГАСПИ. Течение болезни врачам понятно, они фиксируют мелкие изменения: от проблем с пищеварением до реакции на препараты мышьяка, от умения Ленина перемножать в уме до способности произнести слово «утка». 
В какой-то момент Ильич произнесет слова, будто прорвавшиеся из нуарного детектива Дэшила Хэммета: «Смертельный ток». Крупская поймет, что речь идет о желании суицида, о яде — но этого избавления больной не получит. Свободы на прощание с реальностью ему не дадут — и он сам, и его тело, и его смерть ему уже не принадлежат, он утерял их и вернуть уже больше не сможет. Там, за дверями, идут разговоры о нем — еще живом, но уже не совсем настоящем. Он в них участвовать не будет.

Достоверна ли версия Новоселова? Этого я не знаю. Но что знаю точно, так это то, что история эта дает пример того, что происходит при постепенной борьбе со свободой. Борьба эта вечна — и в конце концов приходится уплатить по счету.

#сенников

Про память

Вообще продолжая тему из предыдущего поста — есть что-то фантастически несправедливое в том, что Горки в итоге стали местом памяти только и исключительно о Ленине. Хотя если говорить по совести, он там в общем-то только умер — из всех своих свершений.

Когда осенью 2019 года я впервые в Горках побывал, то был удивлен именно тем, что говоря о Ленине местные гиды каждый раз как-то чуть ли не с любовью и стесненным голосом говорят о том, как именно он там умирал: вот тут в ванной его вскрывали, а вот тут лежало его тело, а вот его посмертная маска. Было в этом всем что-то неестественное.

И чем больше узнавалось об истории усадьбы, тем больше становилось понятно, что вообще здесь недурно было бы устроить музей великой женщины — Зинаиды Морозовой. Невероятно деятельной дамы, которая здесь все перестроила и переустроила, провела телефон, организовало хозяйство, дачный бизнес, да и ветка железной дороги в направлении усадьбы дотянулась благодаря ее усилиям:

«Хлопоты по устройству нового дома заполнили все ее время. Верная себе, она организует хозяйство имения в соответствии с последними достижениями своего времени. Так например, подача кормов, воды на животноводческой ферме, где выращивался породистый скот, была полностью электрифицирована. Приносили немалый доход оранжерея и сад. По сути дела, хозяйственный комплекс усадьбы „Горки“, созданный по замыслу Зинаиды Григорьевны, был прообразом крупнокапиталистической сельскохозяйственной фермы начала XX века».

А для Ленина Горки были эпизодом — и, будем честны, самым неприятным из всех возможных. Так что не знаю, не знаю — имеет ли смысл до сих пор так на него напирать.

Круговорот пуль в природе

Иногда задумываюсь о микросюжете советской истории. В 1936 году были расстреляны Каменев и Зиновьев. Про расстрел двух бывших советских функционеров рассказывают разное — дескать Зиновьев рыдал, молил о пощаде, целовал сапоги чекистам и просил срочно позвонить Сталину, чтобы тот спас от расстрела. Каменев, по тем же слухам, был не в пример спокойнее и советовал Зиновьеву выдохнуть и умереть спокойно.

Верить этим рассказам или нет — это вы сами решайте; мне кажется, что публичные мемуары про казни никогда не могут быть честными и достоверными.

Интересно другое. Пули, которыми были убиты Каменев и Зиновьев, забрал себе нарком НКВД Генрих Ягода. Он хранил их у себя дома — и когда арестовывать пришли уже его самого, пули были изъяты при обыске: вместе с порнофильмами, резиновыми членами, детскими игрушками, шубами, шапками и велосипедами.

Знаковые пули забрал себе новый нарком НКВД Николай Ежов. И, видимо, тоже хранил у себя. Что вообще значил этот мрачный сувенир? Напоминал о судьбе предшественников? Принял форму охотничьего трофея? Служил пресс-папье для небольших записок? Черт его знает.

Но затем пришла и очередь Ежова. Когда его положение стало шатким, некоторые его подручные стали стреляться, нарком НКВД Украины Успенский симулировал суицид и подался в бега (но через полгода был пойман по доносу любовницы). Ежова арестовали; в его квартире были обнаружены "следы пьянства и депрессии", порнографические карточки.

Судьба пуль неясна. И интересно думать, не стали ли они своего рода переходящим знаменем для последующих руководителей? Может быть их забрал Берия? И тоже хранил у себя в рабочем столе, иногда вспоминая. И где они теперь? Хранятся в каком-то тайном ведомственном музее? Всякое может быть — и поверить в это будет несложно.

Бесконечная бомба

Так часто бывает — какая-то тема появляется в твоей жизни, хотя ты ее не выкликал и не вызывал к реальности. Несколько лет назад так случилось и со мной: мы с моим другом и коллегой Никитой Смирновым сделали серию текстов, посвященных ядерной угрозе — изучали то, как родился страх атомной бомбы и как он отразился в мировом кинематографе. История страха перед ядерной войной тогда казалась и чем-то интригующим, и тем, что все же осталось в прошлом. В своем временном пузыре.

Как же мы тогда с этим ощущением ошиблись. И страх, и смысл вернулись в реальность — хотя о таком мы, конечно, не спросили.

И вот этим летом история рождения атомной бомбы вновь меня догнала. Выступил в качестве редактора второго сезона подкаста «Черный лебедь», созданного студией Терменвокс — ведущей и сценаристкой сезона стала Лиза Лазерсон.

Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки — это, кажется, и правда такая вещь, про которую можно рефлексировать если не бесконечно, то очень долго. Вышедшая несколько лет назад на русском языке книга Джона Херси "Хиросима" — великолепный пример того, как из 6 историй на фоне гибели можно сплести сюжет, который будет и пугать, и учить. Но здесь, конечно, таких историй гораздо больше. Тут тебе и амбициозные ученые, которые по разным причинам оказались создателями мощнейшего оружия в истории человечества, и хладнокровные пилоты, которые и спустя десятилетия говорили, что ни в коей мере не сожалеют о том, что сделали в 1945 году, и люди, пережившие удар, и священники, сразу заговорившие о том, что произошло нечто невообразимо чудовищное. Мрачная история, про которую хочется думать. И про которую нужно помнить.

Написал для нового номера "Молока" немного на любимую тему, очень рекомендую всем оформить предзаказ

Мы открываем предзаказ на XI номер альманаха moloko plus «Тело»!

Тело — не просто физическая оболочка с головой, руками, ногами и гениталиями. Это — источник удовольствий, желаний и боли; то, с чем человек рождается, живет и умирает.

В одиннадцатом номере мы задумались о том, кто распоряжается человеческими телами, как они становятся объектом контроля, средством заработка и фактором развития психических расстройств, а также о том, какое место смерть занимает в современном мире и можно ли считать человека, наделенного телом, свободным.

Под минималистичной кремовой обложкой вас ждут тексты о биополитике и биохакинге, евгенике и эвтаназии, анорексии и бодибилдинге, хирургии и крионике.

Возможно, после прочтения вам покажется, что ваше тело вам не принадлежит или что ваше право им распоряжаться под угрозой, ведь государство может в любой момент его ограничить. Это нормально. Вам не кажется.

Заказывайте «Тело» прямо сейчас

Из сборника "Нео-Футуризм", 1913 год, Казань

Как важно сохранять контакт с реальностью

В детстве у меня была небольшая книжка рассказов Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Небольшие, лаконичные графические иллюстрации в начале каждой истории запечатлевались в памяти, а шифр из «Пляшущих человечков» вовсе остался со мной на всю жизнь. И дело было не только в том, с какой легкостью Шерлок Холмс решал все проблемы, встречавшиеся ему на пути, и как ловко он разбирался с преступниками. Через эти строчки мне словно подмигивал сам автор — умный, тонкий и ироничный человек, который предлагал с ним вместе отправиться в интеллектуальное путешествие.

Пышные усы, хитрый взгляд. Был момент, когда Конан Дойл был для меня если не кумиром, то образцом — и в том, как можно писать, и в том, как стоит обращаться с созданными писателем мирами. В «Затерянном мире» меня, кажется, больше всего восхищала именно способность автора предложить убедительный выдуманный мир, крайне похожий на наш, но дополненный чем-то желанным, но невероятным.

В фантазиях Дойла меня привлекал не только холодный ум Холмса, но и страстность бригадира Жерара, чудаковатость и самоуверенность профессора Челленджера. Мне, то ли ребенку, то ли младшему подростку, страшно хотелось быть похожими и на них, и на их создателя. Почему-то заранее казалось, что такой человек должен был быть умен, собран и очень последователен. Мне еще предстояло разочароваться.

Была середина августа, лето клонилось к закату. В мой день рождения мне подарили биографию Дойла, которую я с бешеным интересом начал читать. Мы ехали с мамой в электричке из Петербурга в пригород. Напротив нас сидел благообразный старичок в соломенной шляпе и седой бородой; такие, кажется, в основном обитают в пространстве кинематографа сталинских времен, а не пригородных электричках. Он внимательно смотрел на название книги у меня в руках; было заметно, что ему что-то хочется сказать. В конце концов он не выдержал:

— А вы же знаете, что Конан Дойл был спиритом?

Я уже знал — книгу я практически дочитал. Действительно, создатель Шерлока Холмса с конца XIX века увлекся спиритизмом и всерьез поверил в потустороннюю жизнь. Его комично дурили разные проходимцы и «медиумы» — то фотографируя его вместе с духами (на самом деле — простейший фотомонтаж, наложение кадров), то проводя спиритические сеансы. Это меня расстроило: то был один из первых опытов разочарования в кумирах.

Дед же пустился в подробные рассказы о том, что он последователь Дойла и учения индийских йогов. Из кожаного портфеля была извлечена брошюра о том, как достигнуть вечной жизни. Поблескивая очками, мужчина показывал картинки вечно молодых йогов и говорил, что он «хочет как они». В его глазах виделись отблески безумия. Он шуршал, говорил, не замолкая ни на минуту, заговаривался и вспоминал о том, как именно за десять простых действий можно обеспечить себе вечную жизнь. Конан Дойл открыл ему дверь в мир спиритизма, духов и бессмертия.

Мы добрались до нашей остановки. Мужчина напоследок еще раз окинул нас взглядом и сказал:

— Скажу вам по секрету. Вы же знаете, что в городе Лидсе в каждом подвале есть вечный двигатель?

Теперь я знаю.

А Конан Дойл для меня лично так и остался фигурой комической — потерявшей свой лоск и представший в неприглядном виде.

Нельзя очаровываться.

#люди_и_годы #сенников

«МОСКВА КРЕМЛЬ КОСЫГИНУ ПОСКОЛЬКУ Я ЯВЛЯЮСЬ ЕДИНСТВЕННЫМ БЕЗРАБОТНЫМ КИНОРЕЖИССЕРОМ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ УБЕДИТЕЛЬНО ПРОШУ ОТПУСТИТЬ МЕНЯ В ГОЛОМ ВИДЕ ЧЕРЕЗ СОВЕТСКО-ИРАНСКУЮ ГРАНИЦУ».

Такую телеграму якобы отправил в Кремль режиссер Сергей Параджанов в 1973 году. Вскоре его вновь арестовали.

У Параджанова был удивительный путь, оставивший след в культурах сразу трех стран: Армении, Грузии и Украины. Режиссер исследовал национальность, этничность и телесность, но ни он сам, ни его фильмы не вписывались в советскую реальность. О жизни и кино Сергея Параджанова рассказывает Егор Сенников.

«Прошу отпустить меня в голом виде через советско-иранскую границу. Параджанов»

Расскажите про Perito друзьям, если то, что мы делаем, вам нравится.

Внимание! Если кто-то из моих читателей сейчас в Белграде, то приглашаю на свою лекцию, которая пройдет завтра. Поговорим о том, как закончился социалистический период в Восточной и Центральной Европе, обсудим разные удивительные вещи и попробуем определиться с тем, как и когда постсоциалистический период все-таки закончился.

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого.

Трюкач

В белградском троллейбусе этим летом увидел рекламу фестиваля джазовой музыки в городе Ниш. На афише были указаны артисты, и среди них в уголке скромно примостился кумир моей юности — Tricky. На фотографии он смотрел куда-то вдаль, будто задумавшись о том, какие пируэты проделала его карьеры.

Прокуренный зал «Главклуба» на Кременчугской. Сейчас этого клуба уже нет, тот вечер остался только в моей памяти. Пиво на баре отвратительное, но ничего другого, кроме бутылки минералки, у меня нет. Душно. «Возьми мне еще пива и виски!» — кричит мне в ухо друг.

Again, we go 'round and round
I’ll get the drinks
I guess it’s always my round

Это уже не друг — это со сцены хрипит и тает Tricky, обладатель удивительно хриплого и чарующего голоса, мастер шаманских движений и танцев. Я в восторге — я впервые на его концерте, переслушал все его записи не по одному разу. Мне даже не верится, что он живой. В его пластике есть что-то звериное и одурманивающее.

Сначала в моей жизни появилась группа Red Snapper — выпендрежные британцы, смешивающие электронику с акустическими инструментами; с их записями меня познакомила мама. А дальше для меня открылся мир трип-хопа: Massive Attack (так фанател, что даже перевел на русскую википедию статью про Роберта дель Наю), Morcheeba, Portishead, Wild Bunch, Laika, Recoil… Словом, далее — со всеми остановками.

Я мог разрыдаться от голоса Бет Гиббонс (да и сейчас могу). Мог уйти в транс под Mezzanine. Шутил, что Underwater Love — это идеальная композиция для фоновой музыки в торговом центре. Мрачно пританцовывал на перроне, ожидая электричку и слушая Breakbeat Era. Но никто не завораживал и не гипнотизировал меня сильнее, чем Tricky.

В то время он мне казался удивительным символом сексуальности как идеи. Он каким-то удивительным образом оплетал тебя своим голосом, приглашал пуститься с ним в танец, следить за его движениями. Низкие басы и его шаманский, искаженный голос, ухмылка на лице и фантастическая уверенность в том, как же он крут. Ну как в него можно было не влюбиться? Tricky — и тогда, и сейчас — был для меня удивительным примером того, как можно жить и творить легко, но оставаться серьезным, источать флюиды сексуальности, но не угрозы, быть настоящим — и, в то же время, выдуманным.

На сцене танцевал Tricky, мигавшие прожекторы ловили его движения, подсвечивали — и погружали в темноту. Из-за этого казалось, что перед тобой какая-то странная инсталляция, изображающая идеального человека в движении. Человека, который что-то очень важное понял — и про тебя, и про музыку, и про жизнь.

Человека, который знает. Который, как бы ни шла его карьера, останется подлинным — и даже на разрисованной граффити афише в белградском троллейбусе будет выглядеть круто.

What a fucking game
I hate this fucking pain
What a fucking game
I hate this fucking pain

#люди_и_годы #сенников

Эрцгерцог Франц-Фердинанд примеряет наряд царя Египта, 1894 год