И вот еще — штука на которую надо обязательно подписываться; готовим много всего.

«Кенотаф» — это команда единомышленников с опытом работы в российских медиа. Мы, как и все, оказались в катастрофической реальности начала двадцатых. Мы объединились, чтобы попытаться осмыслить происходящее.

Название проекта нагружено мрачными смыслами, но вспомните: когда вы встречаете маленький памятник или крест у дороги с чьим-нибудь именем, то задаетесь вопросами — что случилось? И как? Почему с этим человеком? Как он здесь оказался? От этих вопросов мы и отталкивались, когда придумывали название. Очевидно, на наших глазах умерло нечто, но мы живы и, по крайней мере, можем подумать над ответами.

Мы в равной мере разочарованы во всех формах существования медиа на русском языке. При этом мы убеждены: именно сейчас важнее всего, вопреки обстоятельствам, сохранить себя как профессионалов, продолжить делать то, что всегда считали нужным. Мы объединяемся в команду «Кенотафа», чтобы создавать медиа, которое нам самим хотелось бы читать в 2023 году.

Наша команда состоит из редакторов, журналистов, писателей, музыкантов, критиков — это задаёт вектор и направление нашей мысли. Мы осмысляем российскую действительность последних 30 лет. Мы стартуем как телеграм-канал, в котором будем писать про литературу, философию, культурологию, историю. Здесь же появятся наши специальные проекты, посвящённые феноменам реальности, в которой мы выросли и существуем.

«Кенотаф» — это бывшая «Утопия», продакшн Сергея Простакова и Константина Сперанского. В «Утопии» вышли подкасты «Эпоха крайностей» и «Модернизация». Мы продолжим «Утопию» в рефлексии недавнего прошлого, отражённого в актуальном настоящем. Но пришло время двигаться дальше. В «Кенотафе» нас больше, интересы и опыт у нас различаются, мы открыты для всех.

Нет, мы никем не финансируемся. Да, мы подключим донаты и будем строить сообщество.

У нас есть общая интуиция, что наших единомышленников в окружающем мире намного больше, чем кажется. Поэтому «Кенотаф» — это маяк. Добирайтесь к нам на огонёк сквозь одиночество, уныние и отчаяние. Мы здесь.

@thecenotaph

Провожаем август, встречаем осень. На Сьерамадре — тексты о «летнем» кино.

Наталья Костюкова рассказывает о проекте Дины Караман «91», в котором аудиозаписи дней августовского путча сшиваются с home video 1990-х — https://sieramadre.ru/vacation-2023/91-karaman/

Дана Матвеева и Никита Смирнов рассуждают о режиссуре случайностей в «Летней сказке» Ромера — https://sieramadre.ru/vacation-2023/summer-tale/

Кирилл Старков признается в любви лету и «Ста дням после детства» Соловьева — https://sieramadre.ru/vacation-2023/100-days-soloviev/

Под вечер — небольшое медицинское видео

Пожилая женщина ходит в беспокойстве. У нее — тревожное расстройство, она говорит врачу:

— Чувствую, что сделала все неправильно, все неправильно, вся жизнь была ошибкой, с самого начала.

Крепко сжимает руки.

Закадровый голос сообщает, что при тревожной депрессии можно назначать настойку опия.

Склейка. Кабинет врача:

— Как сегодня вы себя чувствуете?

— Хорошо!


https://www.youtube.com/watch?v=tipHGvgPYh8

Все развлечения «набоковского» Берлина

«Соответственно, игнорируется гротеск, где красуется размашистая подпись эпохи. Берлинские актуальные дэнди разгуливали по Тауэнциенштрассе с лисами и поросятами на поводке: будучи законченным произведением искусства, их перформансы попадали в газеты, но не в сиринскую прозу.

Велосипеды в реальном сиринском Берлине подвергались и другим — помимо лишения колес и погружения в катафалк — изощренным испытаниям. Существовали, скажем, „шестидневные гонки“. 144 часа отводилось спортсмену, чтобы он проехал по замкнутому кольцу „Спортпаласта“ больше километров, чем друзья-соперники. Когда уставал, заныривал в палатку, установленную в середине арены. Там не слишком уютно: на трибунах колобродят болельщики, рядом, во внутреннем круге гонки, звякают вилками рестораны, дрыгоножат канканы, „проститутки высокого класса на глазах у тысяч зрителей ищут себе клиентов“, наяривает оркестр. Нужно столько миллионов раз провернуть педали, чтобы отрубиться на несколько часов, не отметив даже краешком уха, из Моцарта шпарят или современное. На иной вкус, это и есть образ ада, более реалистичный, чем черти со спичками. Во всяком случае, представление ярчайшее, для писателя, казалось бы, лакомое.

А знаете про „публичное голодание“? Человек в прозрачной клетке всенародно не жрет неделями. Не требует ни вывода снусмумриков из Зоорландии, ни регистрации запрещенной партии. Просто не жрет под секундомер. В 1926 году в Берлине было установлено подряд два мировых рекорда в этом мужественном виде спорта: в марте „мастер голодания“ Джолли фиксирует 44 дня жизни без пищи, в апреле его превосходит группа „Гарри и Фастелло“ — 45 дней.

Еще потеха, „индустриальные эстафеты“. В команде толпа народу, первый этап верхом, второй за рулем, третий с веслами, потом просто вплавь, потом бегом. В „КДВ“ Франц видит с моста у Музейного острова двух женщин „в блестящих купальных шлемах, которые, сосредоточенно отфыркиваясь и равномерно разводя руками, плыли рядом, по самой середине водной полосы“. Плавать средь бела дня по рабочему каналу нужды, кажется, особой нет, там снуют грузовые баржи… может быть, Франц застал фрагмент индустриальной эстафеты?»

https://archives.colta.ru/docs/23750

Чему меня научил Игги Поп

Мне 12 лет — и по экрану несется Марк Рентон, уходя от погони. За кадром надрывается Игги Поп; я еще не знаю английского в такой степени, чтобы понимать, что именно он поет. Откуда мне, школьнику, знать, что вся песня переполнена отсылками к Берроузу, личному опыту борьбы с наркозависимостью Игги Попа и популярной культуре 1970-х? Ритмично бьют барабаны, хриплый голос с удивительной бодростью зовет меня вперед-вперед-вперед — и все кажется таким веселым, пусть и страшным. Я слышу этот ритм — он навсегда со мной.

Игги Поп — из тех фигур, которые восхищают тем, насколько над ними не властно время. Начавший выступать еще до того, как родилась моя мама, он продолжает делать это по сей день — с той же задорной молодцеватостью как и 40 лет назад. Обычно вид танцующего старика может показаться смешным и нелепым, но это не случай Игги Попа; он умудряется выглядеть скорее духом и божеством рок-н-ролла, выставляя свои морщины и шрамы в качестве регалий великого знания.

Почему так хочется о нем думать? О чем он?

Нет смысла пересказывать биографию Игги Попа — утонешь в подробностях. Образ бесшабашного панка, который плюет на все приличия, машет членом на сцене и ломает любые правила — это маска, которая к нему давно приросла. Он — не только музыка, которая ускоряла течение крови в венах, но и истории, которые окружали его персону.

О, это он вытребовал у организаторов концерта в Лос-Анджелесе дополнительного героина — и вырубился, выйдя на сцену, не успев даже начать выступление. Да, это ему Боуи таскал кокаин в психиатрическую клинику в Берлине. Резал себя на сцене, заливая кровью фанатов. Заблевывал окружающих. Отмечал свой 29-й день рождения в московском ресторане вместе с Дэвидом Боуи. Это все о нем — и это лишь малая часть его безумств.

В нулевые годы, когда я только узнавал их, они учили меня не бунтарству даже, а какому-то иному способу жизни. Не свободе, а предельной стадии раскрепощения; самому её достигать мне совершенно не хотелось, но восхищало, что в некоторых людях может быть столько отваги и безумия, чтобы на ней оказаться. Помню, как крутил пальцем у виска, слушая рассказ знакомого, который должен был пойти на концерт Игги Попа в Амстердаме, а потом просто передумал: «что я там не видел?» Казалось такой глупостью, а потом, подумав, я решил, что это поведение в духе самого Игги Попа.

Читая русский Rolling Stone или мемуары рок-н-ролльщиков, я погружался в историю бесшабашного времени, в котором Игги Поп мне всегда казался первым среди равных. Я никогда не буду в Нью-Йорке или Берлине 1970-х, но образ того времени всегда со мной — и он как будто немного расцвечивает мир вокруг меня, делая его чуточку более сложным.

Но пройдут годы — и я пойму, что на самом деле главное в Игги Попе. Когда я открою для себя его еженедельную передачу на BBC Radio 6, где каждое воскресенье он, своим хрипящим, каким-то просто потусторонним голосом, рассказывает о музыке, которая ему нравится. Его любопытство безмерно: он миксует певицу Нико, мурлыча воспоминания о том, как познакомился с ней в Берлине, с малоизвестными рэперами, а классиков бибопа — с электронщиками-экспериментаторами. И слушая его передачу, я понял, наконец, чем всегда для меня был Игги Поп в годы моего взросления.

Он был неугасимым духом бесконечного любопытства. И искра его огня горит и во мне.

#люди_и_годы #сенников

Предсмертное письмо Бодлера.

О нравах на Нижегородской ярмарке в 1840-х годах

«Неизвестный автор указывал на беспрецедентный и циничный характер разврата, творившегося на ярмарке: «Нигде в целой России, и вероятно нигде в свете, с таким отъявленным бесстыдством, как происходит это в течение последних годов на Нижегородской ярмарке, не является столько публичный разврат и до такой степени наглое непотребство».

Далее автор перечислял основные центры ярмарочного разврата — «главные притоны». «Первое и главнейшее в этом бесчестье» место — это расположенное поблизости от Нижнего Новгорода село Кунавино: «Целые домы отдаются под бесчестный промысел, целые переулки Кунавинские сплошь набиты постыдными артелями. Ничего не может быть отвратительнее зрелища дерзко освещенных во всю ночь нижних этажей сих домов, совершенно видимых с улицы, с накрытыми столами, будто для ужина и расхаживающих, выставляющихся в окошки, зазывающих к себе, тварей этих гнездилищ"898. На второе место автор ставил ярмарочные бани: «Почти при каждой из них содержится несколько своих таких женщин, для немедленных требований, и сверх того, приговорены нарочные извощики для привоза». Затем следует «самое неопрятное место», расположенное за ярмарочным театром: «Тут тесно наставлены войлочные шалаши, и в них набито битком женщин по десяти, и больше». И наконец, «бродячий» притон — «на пристонях и по всему ярмоночному берегу как Оки, так и Волги. Тут укрываются по кустарникам».

Помимо притонов, действовавших несколько ярмарочных недель, существовала и собственно нижегородская инфраструктура разврата. Автор подчеркивал, что жители Нижнего Новгорода избалованы ярмаркой: «В нем не только мещанки и дворовые, но даже купеческие жены и дочери порядочных домов продают себя». Таких особ насчитывалось не менее 200. Летом они из города переходили на ярмарку. Местами локализации сексуальных услуг выступали питейные заведения.

«Необыкновенно многочисленные ярмоночные трактиры, распивочные лавки и питейные домы смело потворствуют распутству, имея нарочные кельи внутри, либо на дворах. В верхних этажах богатых трактиров задаются ночные гульбы, часто с цыганками, также наезжающими из разных губерний», — сообщал автор записки.

Указывал он и количество «непотребных женщин» в отдельные годы: «по внимательному частному исчислению до 2500». Особо оговорив, что «под таким наименованием разумеется самая отъявленная категория: завсегда готовые, только и ищущие случая продать себя"902. Есть сведения и о расценках за услуги: „Пределы цен за порок весьма различны. Бродячие продают себя на пристанях, бурлакам, и за пятиалтынный, даже менее. Вино обыкновенно бывает наддачею. В вертепах, убранных с походною роскошью, рядовая цена 5, 10 и до 25 р. ассигнациями]. В них также стараются затягивать в попойку“».

​​Главный герой фильма «Доживем до понедельника», школьный учитель истории, обрушивался с критикой на своих учеников. Они ему об учебнике истории, а он им — об истине:

«То и дело слышу: “Жорес не учел”, “Герцен не сумел”, “Толстой недопонял”. Словно в истории орудовала компания двоечников».

Эта болезнь характерна для любого упрощенного рассказа о прошлом. История предстает чередой событий, где все что-то не сумели сделать. Даже вопрос о свободе в учебниках оказывается делом не коллективным, а индивидуальным. «Император Павел хотел облегчить жизнь крестьян», «Александр I готовился к крестьянской реформе», «Царь Николай хотел освободить крепостных». И каждый раз чего-то не хватает, не достает для обретения народом свободы. Эти последние шаги исчезают в сумраке, как будто злые тени обрушиваются на любые мечты об освобождении.

Книга Олега Абакумова «Третье отделение на страже нравственности и благочиния» дает возможность чуть-чуть взглянуть на эти препоны на пути свободы. И становится ясно, что одним из главных препятствий каждый раз оказывалось дворянство, совсем не желавшее терять свои деньги, права, имущество и привилегии. Которому вовсе не казался интересным разговор о свободе народа, оплаченной за их счет. И у которого хватало коллективных усилий для того, чтобы противодействовать большинству попыток продвинуться чуть дальше к свободе.

Абакумов, рассказывая о том, как Третье отделение — политическая полиция Российской империи — занималось самыми разными проблемами, в части о дворянстве сосредотачивается на вопросах скорее криминальных. Он приводит выдержки, в которых предстают самые неприглядные стороны крепостного права: гаремы из крестьянок, побои, изнасилования.

«Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Он приказал привести к себе и девушку, и ее родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь».

Делали ли так все? Однозначно нет. Но на этом фундаменте строилась система несвободы, которая долгие годы не поддавалась никакому внешнему влиянию. Несвобода — не случайность и не ошибка, это система, которая всегда кому-то нужна. Для кого-то это вопрос денег, для кого-то — собственности. И почти никогда это не вопрос личного садизма. Просто «одно к одному» — и несвобода для кого-то оказывается лучше свободы.

Помните об этом.

#сенников

О благотворительности и времени

В 2021 году я прочитал дневник Марии Илларионовны Васильчиковой. Подробнее о книге, если что, я писал в фб — если у кого-то не откроется, повешу текст здесь. Но если кратко, то Мария (или Мисси) родилась в 1917 году в Петербурге, в семье депутата Государственной думы и представительницы рода Вяземских. Росла в Германии, Швейцарии и Франции, а с начала 1930-х годов жила в Литве — там у её отца осталось поместье.

Осенью 1939 года она вместе со своей сестрой переехала в Берлин — переезд, в общем, оказался вынужденным; летом сестры отдыхали, а осенью дело в Литве стремительно стало катиться к аннексии Советским Союзом, возвращаться «белым» было бы глупо.

Ее дневник — это очень важное и интересное наблюдение за жизнью столицы Нацистской Германии в момент войны; действительно очень рекомендую всем его прочитать. Она дарит удивительное ощущение — возможность посмотреть на жизнь в Нацистской Германии изнутри, да ещё и глазами весьма осведомленного человека, искренне ненавидевшего режим (Гитлера она называла Сатаной и считала, что единственной задачей заговора должно быть его убийство — а не какие-то наивные мечты о мирных переговорах с Союзниками; мать её большую часть войны организовывала помощь советским военнопленным, о которых почти никто не заботился). Жизнь в Нацистской Германии предстаёт очень… обычной? В ней не ощущается «тоталитарности» — она кажется очень разноплановой, здесь есть какие-то кланы и разговоры о внутренней политике.

Есть и место благотворительности — конечно, военного времени.

«Осенью 1942 года Мама провела некоторое время у своей приятельницы Ольги Пюклер в Силезии, где оказался ее муж Карл-Фридрих, приехавший с русского фронта в отпуск. Союзники только что высадились в Северной Африке, и Мама, как всегда, не стеснялась предсказывать то, что станет с Германией, если будет продолжаться ее теперешняя политика в России.

Через две недели в мою комнату в министерстве вошел Йозиас Ранцау, закрыл дверь и молча вручил мне копию письма, подписанного графом Пюклером и адресованного Гестапо. В нем было сказано примерно следующее: „Княгиня Васильчикова — подруга детства моей жены — настроена против нашей политики в России и критически отзывается о нашем отношении к военнопленным. У нее много влиятельных знакомых в лагере союзников, и сведения, которыми она может их снабдить, представляли бы опасность для Германии. Ее не следует выпускать из страны“. Гестапо направило письмо в Министерство иностранных дел с указом не выдавать Мама выездную визу, если она ее запросит.

Во время войны в Германии подобный донос обычно приводил жертву в концлагерь. Йозиас сказал мне, что Мама ни в коем случае не должна пытаться уехать из Германии; самое разумное для нее было бы на некоторое время исчезнуть из виду, например, погостить у Татьяны в Кенигсварте, тем более что она уже начинала привлекать к себе „недоброжелательное внимание“ своими усилиями по организации помощи советским военнопленным.

Мама обратилась и к своей тетушке, а моей крестной, графине Софье Владимировне Паниной, которая работала в Толстовском Фонде в Нью-Йорке. Кроме того, она втянула в эту деятельность двоих всемирно известных американских авиаконструкторов русского происхождения: Сикорского и Северского, а также русские православные церкви Северной и Южной Америки. Вскоре была создана специальная организация для помощи пленным, которой удалось собрать столько продуктов, одеял, одежды, лекарств и т. п., что для перевозки этого груза понадобилось несколько кораблей. К тому времени США вступили в войну, так что все это пришлось закупать в нейтральной Аргентине».

Либерализм военного времени — он такой.

О цензуре и свободе высказывания

«В газете „Русская Воля“ 22 Января 1917 г.[ода] № 21 была напечатана статья под заглавием Этюды, подписанная Александром Амфитеатровым. Статья эта обратила на себя внимание своею редакцией, не выясняющей в напечатанном ее виде существа дела. Несколько дней спустя она была, так сказать, расшифрована и для того чтобы понять ее и прочитать надо выписать первые буквы каждого слова и тогда получится следующее:

„Решително ни очем писат нельзя предварителная цензура безобразничаэт чудовищно положение плачевнее нежели тридцат лэт назад мне недавно зачеркнули анекдот коим я начинал свою кариеру фелиетониста марают даже басни крилова куда же далше идти извиняюс читатели что с седою головою приходится прибегат к подобному средству общения с вами, но что поделаеш узник в тюрме пишет где и чем может не заботяс обо орфографи протопопов заковал нашу печат в колодки более усерднаго холопа реакция еще не знвала страшно и подумат куда он ведет страну его власт безумная провокация революционнаго урагана“».

Амфитеатрова за эту статью в очередной раз вышлют — в Иркутск, — но до места ссылки он не доедет из-за того, что в стране свергнут монархию. Дальше все стандартно — оппозиционные статьи в прессе в 1917 году, критика большевизма, работа на Горького. В 1921 году сможет сбежать в Финляндию.

​​Первое интервью на «Кенотафе»! И сразу с Александром Горбачёвым — не просто пристальным и внимательным наблюдателем за русской культурой в начале XXI века, но и деятельным её подвижником. Только с таким опытом за плечами и можно подходить к той глыбище, которой Горбачёв посвятил свой новый проект — подкаст «Он увидел солнце» о судьбе Егора Летова.

#интервью_кенотафа #простаков

https://telegra.ph/S-Letovym-kotoryj-zakonchilsya-bezopasno-imet-delo-Aleksandr-Gorbachyov-o-svoyom-novom-podkaste-o-lidere-Grazhdanskoj-oborony-09-11

Анекдот о разнице между русским и английским офицером

Из дневника генерала Феликса Ростковского:

«25 Марта 1917 года
(Суббота)

Наташа и Феля рассказали мне следующий случай. В вагоне сидел Преображенского полка Офицер и рядом с ним английский Офицер. Напротив сидел русский солдат, куривший папиросу и дымивший Офицерам. Русский Офицер молчал, но английский не выдержал.

Несколько времени спустя английский Офицер по-русски, насколько мог владеть этим языком, говорил, обращаясь к курившим солдатам, что в английской армии, самой свободной, подобное не допускается и потому он этого допустить не может и, сказав это, английский Офицер схватил солдата за шиворот и вытолкнул его на площадку вагона. Это было в поезде Царскосельской железной дороги».

Страх будущего

От его строчек мне становилось страшно.

Горе выпил до дна,
Завтра будет война,
Отпевая весну
Сын ушёл на войну.
Ночь над нами, как чай,
Чайкой в небе печаль,
Ты не отвечай…

В декабре 2012 года я сидел в кинотеатре в центре Петербурга. На экране несся черный джип с людьми внутри: два бандита, пенсионер, проститутка и Олег Гаркуша. Это был фильм «Я тоже хочу» Алексея Балабанова — в тот момент я не знал еще, что это будет последняя работа режиссера, но что-то такое прорывалось — во многом благодаря бесконечно повторяемым строчкам из стихов Введенского, распеваемым Леонидом Федоровым.

Введенский меня пугал. Одно из великих его умений как поэта, которое меня, полного профана в поэзии, совершенно завораживает — создавать страшное и непознаваемое из самых обычных слов. Образы толпятся на его строчках как черти на кончике иглы, так и норовя напасть на тебя и запугать. «Мне страшно что я не трава, мне страшно что я не свеча. Мне страшно что я не свеча трава», — и вот уже эти слова превращаются в «музыкальный воздух», которым опасно душать, но и удержаться от вдоха совершенно невозможно.

Я смотрю на его фотографии. Самая заурядная внешность, будто бы лишенная тех черт, которые мы привыкли называть поэтическими. Похож одновременно на соседа в трамвае и на однокурсника. Но только вот глаза… В них даже не печаль, а мудрость знания — понимания того, что грядет, и тех испытаний, что предстоит пройти на этом пути. Это не страх смерти, который можно иногда разглядеть во взгляде — даже в собственном — это именно понимание того, что будет, но, одновременно, и принятие этой судьбы.

Это умение — стихотворное шаманство вместе с пониманием будущего — невозможно выработать, его можно лишь получить свыше. Именно это меня пугало и завораживало, потому что это будто бы прямо доказывало, что есть вещи, которые сильнее и больше нас, но нам неподвластны. И кому-то дан дар видеть дальше, чем всем остальным, но большинство из нас так и будут ходить в полутьме, лишь иногда угадывая очертания фигур вокруг.

На экране умирал Алексей Балабанов. Все это было так странно и грустно, что хотелось скорее выйти из зала и попытаться освободиться от этих страшных образов. Фильм и правда подошел к концу. Вскоре подошла к концу и жизнь Алексея Балабанова — уже не в кино, а в жизни. А через 40 дней после его смерти рухнула колокольня, которая была центральным образом его последнего фильма. Все не случайно.

На Невском проспекте было холодно и слякотно. Я шел и думал о том, как арестовывали Введенского. Ночная Съезжинская, звонок в дверь, который не дает никакой надежды на другое истолкование. Колотящееся сердце, в полутьме не сразу получается отпереть дверь. За ней — чекисты. «Я нюхал эфир в ванной комнате. Вдруг все изменилось. На том месте, где была дверь, где был выход, стала четвертая стена, и на ней висела повешенная моя мать. Я вспомнил, что мне именно так была предсказана моя смерть». Может быть, именно об этой двери он и думал?

С небольшим усилием я отбросил эти мысли из головы, лишь подумав еще раз о том, что поэзия — это чистая магия и оценивая ее, надо искать именно вот такое волшебство, чудо. Пусть оно будет страшным, но зато впечатляющим.

И пошел домой.

я видел горные потоки,
я видел бури взор жестокий,
и ветер мирный и высокий,
и смерти час напрасный.

#люди_и_годы #сенников

Вечная классика.

​​Право на смерть на своих условиях — такая же неотъемлемая часть свободы, как и право на жизнь. Мысль эта может казаться какой-то самоочевидной, но если задуматься, то легко увидеть, сколь многим в этом праве отказывают. Кому-то отказывает жизнь, кому-то случай, кому-то катастрофа. А кому-то и государство.

В книге невролога и гериатра Валерия Новоселова «Смерть Ленина. Медицинский детектив» мы оказываемся в пространстве умирания. Умирает один человек — Владимир Ленин. Да-да, это Горки, запечатленные Сокуровым в «Тельце»: умирающий вождь, теряющий память и рассудок, окруженный латышскими стрелками, чекистами, врачами, близкими. Он как бы в центре событий, но на самом деле его уже уносит потоком времени — и смерть уже расселась на первом этаже усадьбы.

Книга Новоселова — на любителя. По сути, это прокомментированный и аннотированный дневник, который вели лечащие врачи Ленина во время его болезни: с конца мая 1922 года до января 1924 года. Разный по стилю (записи оставляли несколько врачей), по глубине и подробности описания, это все равно документ, впечатляющий своей инфернальностью. Скрупулезно фиксируя состояния пациента каждый день, он описывает реальность, в которой все, включая больного, знают, что сейчас произойдет, но обходят стороной, умалчивают, отказываются говорить прямо. 

Смерть диктатора здесь превращается в сюжет о лишении свободы. Построив систему, которая лучше всего умела охранять саму себя и свои секреты, а также атаковать тех, кто хотел на нее покуситься, Ленин сам оказывается ее заложником. По версии Новоселова, вождь умирает от сифилиса — по крайней мере, именно это следует из всего протокола лечения, который приводится в документе, хранящемся в РГАСПИ. Течение болезни врачам понятно, они фиксируют мелкие изменения: от проблем с пищеварением до реакции на препараты мышьяка, от умения Ленина перемножать в уме до способности произнести слово «утка». 
В какой-то момент Ильич произнесет слова, будто прорвавшиеся из нуарного детектива Дэшила Хэммета: «Смертельный ток». Крупская поймет, что речь идет о желании суицида, о яде — но этого избавления больной не получит. Свободы на прощание с реальностью ему не дадут — и он сам, и его тело, и его смерть ему уже не принадлежат, он утерял их и вернуть уже больше не сможет. Там, за дверями, идут разговоры о нем — еще живом, но уже не совсем настоящем. Он в них участвовать не будет.

Достоверна ли версия Новоселова? Этого я не знаю. Но что знаю точно, так это то, что история эта дает пример того, что происходит при постепенной борьбе со свободой. Борьба эта вечна — и в конце концов приходится уплатить по счету.

#сенников

Про память

Вообще продолжая тему из предыдущего поста — есть что-то фантастически несправедливое в том, что Горки в итоге стали местом памяти только и исключительно о Ленине. Хотя если говорить по совести, он там в общем-то только умер — из всех своих свершений.

Когда осенью 2019 года я впервые в Горках побывал, то был удивлен именно тем, что говоря о Ленине местные гиды каждый раз как-то чуть ли не с любовью и стесненным голосом говорят о том, как именно он там умирал: вот тут в ванной его вскрывали, а вот тут лежало его тело, а вот его посмертная маска. Было в этом всем что-то неестественное.

И чем больше узнавалось об истории усадьбы, тем больше становилось понятно, что вообще здесь недурно было бы устроить музей великой женщины — Зинаиды Морозовой. Невероятно деятельной дамы, которая здесь все перестроила и переустроила, провела телефон, организовало хозяйство, дачный бизнес, да и ветка железной дороги в направлении усадьбы дотянулась благодаря ее усилиям:

«Хлопоты по устройству нового дома заполнили все ее время. Верная себе, она организует хозяйство имения в соответствии с последними достижениями своего времени. Так например, подача кормов, воды на животноводческой ферме, где выращивался породистый скот, была полностью электрифицирована. Приносили немалый доход оранжерея и сад. По сути дела, хозяйственный комплекс усадьбы „Горки“, созданный по замыслу Зинаиды Григорьевны, был прообразом крупнокапиталистической сельскохозяйственной фермы начала XX века».

А для Ленина Горки были эпизодом — и, будем честны, самым неприятным из всех возможных. Так что не знаю, не знаю — имеет ли смысл до сих пор так на него напирать.

Круговорот пуль в природе

Иногда задумываюсь о микросюжете советской истории. В 1936 году были расстреляны Каменев и Зиновьев. Про расстрел двух бывших советских функционеров рассказывают разное — дескать Зиновьев рыдал, молил о пощаде, целовал сапоги чекистам и просил срочно позвонить Сталину, чтобы тот спас от расстрела. Каменев, по тем же слухам, был не в пример спокойнее и советовал Зиновьеву выдохнуть и умереть спокойно.

Верить этим рассказам или нет — это вы сами решайте; мне кажется, что публичные мемуары про казни никогда не могут быть честными и достоверными.

Интересно другое. Пули, которыми были убиты Каменев и Зиновьев, забрал себе нарком НКВД Генрих Ягода. Он хранил их у себя дома — и когда арестовывать пришли уже его самого, пули были изъяты при обыске: вместе с порнофильмами, резиновыми членами, детскими игрушками, шубами, шапками и велосипедами.

Знаковые пули забрал себе новый нарком НКВД Николай Ежов. И, видимо, тоже хранил у себя. Что вообще значил этот мрачный сувенир? Напоминал о судьбе предшественников? Принял форму охотничьего трофея? Служил пресс-папье для небольших записок? Черт его знает.

Но затем пришла и очередь Ежова. Когда его положение стало шатким, некоторые его подручные стали стреляться, нарком НКВД Украины Успенский симулировал суицид и подался в бега (но через полгода был пойман по доносу любовницы). Ежова арестовали; в его квартире были обнаружены "следы пьянства и депрессии", порнографические карточки.

Судьба пуль неясна. И интересно думать, не стали ли они своего рода переходящим знаменем для последующих руководителей? Может быть их забрал Берия? И тоже хранил у себя в рабочем столе, иногда вспоминая. И где они теперь? Хранятся в каком-то тайном ведомственном музее? Всякое может быть — и поверить в это будет несложно.

Бесконечная бомба

Так часто бывает — какая-то тема появляется в твоей жизни, хотя ты ее не выкликал и не вызывал к реальности. Несколько лет назад так случилось и со мной: мы с моим другом и коллегой Никитой Смирновым сделали серию текстов, посвященных ядерной угрозе — изучали то, как родился страх атомной бомбы и как он отразился в мировом кинематографе. История страха перед ядерной войной тогда казалась и чем-то интригующим, и тем, что все же осталось в прошлом. В своем временном пузыре.

Как же мы тогда с этим ощущением ошиблись. И страх, и смысл вернулись в реальность — хотя о таком мы, конечно, не спросили.

И вот этим летом история рождения атомной бомбы вновь меня догнала. Выступил в качестве редактора второго сезона подкаста «Черный лебедь», созданного студией Терменвокс — ведущей и сценаристкой сезона стала Лиза Лазерсон.

Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки — это, кажется, и правда такая вещь, про которую можно рефлексировать если не бесконечно, то очень долго. Вышедшая несколько лет назад на русском языке книга Джона Херси "Хиросима" — великолепный пример того, как из 6 историй на фоне гибели можно сплести сюжет, который будет и пугать, и учить. Но здесь, конечно, таких историй гораздо больше. Тут тебе и амбициозные ученые, которые по разным причинам оказались создателями мощнейшего оружия в истории человечества, и хладнокровные пилоты, которые и спустя десятилетия говорили, что ни в коей мере не сожалеют о том, что сделали в 1945 году, и люди, пережившие удар, и священники, сразу заговорившие о том, что произошло нечто невообразимо чудовищное. Мрачная история, про которую хочется думать. И про которую нужно помнить.

Написал для нового номера "Молока" немного на любимую тему, очень рекомендую всем оформить предзаказ

Мы открываем предзаказ на XI номер альманаха moloko plus «Тело»!

Тело — не просто физическая оболочка с головой, руками, ногами и гениталиями. Это — источник удовольствий, желаний и боли; то, с чем человек рождается, живет и умирает.

В одиннадцатом номере мы задумались о том, кто распоряжается человеческими телами, как они становятся объектом контроля, средством заработка и фактором развития психических расстройств, а также о том, какое место смерть занимает в современном мире и можно ли считать человека, наделенного телом, свободным.

Под минималистичной кремовой обложкой вас ждут тексты о биополитике и биохакинге, евгенике и эвтаназии, анорексии и бодибилдинге, хирургии и крионике.

Возможно, после прочтения вам покажется, что ваше тело вам не принадлежит или что ваше право им распоряжаться под угрозой, ведь государство может в любой момент его ограничить. Это нормально. Вам не кажется.

Заказывайте «Тело» прямо сейчас