Петербург в 1913 году
За заставой воет шарманка,
Водят мишку, пляшет цыганка
На заплеванной мостовой.
Паровозик идет до Скорбящей,
И гудочек его щемящий
Откликается над Невой.
В черном ветре злоба и воля.
Тут уже до Горячего Поля,
Вероятно, рукой подать.
Тут мой голос смолкает вещий,
Тут еще чудеса похлеще,
Но уйдем — мне некогда ждать.
1961 г.
За заставой воет шарманка,
Водят мишку, пляшет цыганка
На заплеванной мостовой.
Паровозик идет до Скорбящей,
И гудочек его щемящий
Откликается над Невой.
В черном ветре злоба и воля.
Тут уже до Горячего Поля,
Вероятно, рукой подать.
Тут мой голос смолкает вещий,
Тут еще чудеса похлеще,
Но уйдем — мне некогда ждать.
1961 г.
❤9
О войне после мира
«Я навсегда запомнил тот летний день. Часто говорят, что значит в жизни человека первая любовь. А то была первая настоящая война — и для меня, и для людей, меня окружавших. Сорок четыре года — немалый срок; участники франко-прусской войны успели умереть или одряхлеть; над их рассказами молодые смеялись. Никто из нас не знал, что такое война.
Ко второй мировой войне долго готовились, успели привыкнуть к тому, что она неизбежна; накануне Мюнхенского соглашения французы увидали генеральную репетицию: проводы запасных, затемнение. А первая мировая война разразилась внезапно — затряслась земля под ногами. Только много недель спустя я вспомнил, что „Эко де Пари“ призывала вернуть Эльзас и Лотарингию, что еще в России на собраниях я клеймил союз Франции с царем — „царь получил аванс под пушечное мясо“, что владелец булочной много раз говорил мне: „Нам нужна хорошая, настоящая война, тогда сразу все придет в порядок“. А когда я проезжал через Германию, я видел заносчивых немецких офицеров. Все готовилось давно, но где-то в стороне, а разразилось внезапно.
Меня взяли зуавы в свою теплушку. (Прежде я видел надписи на вагонах: в России — „40 человек, 8 лошадей“, во Франции — „36 человек“ и никогда не задумывался, о каких „людях“ идет речь). Было тесно, жарко. Поезд шел медленно, останавливался на разъездах, дожидаясь встречных эшелонов. На станциях женщины провожали мобилизованных; многие плакали. Нам совали в вагон литровые бутылки с красным вином. Зуавы пили из горлышка, давали и мне. Все кружилось, вертелось. Солдаты храбрились. На многих вагонах было написано мелом: „Увеселительная экскурсия в Берлин“.
Я пошел к русским друзьям. Все кричали, никто никого не слушал. Один повторял: „Франция — это свобода, я пойду воевать за свободу…“ Другой уныло бубнил: „Дело не в царе, дело в России… Если пустят — поеду, нет — запишусь здесь в добровольцы…“»
Илья Эренбург, "Люди. Годы. Жизнь"
«Я навсегда запомнил тот летний день. Часто говорят, что значит в жизни человека первая любовь. А то была первая настоящая война — и для меня, и для людей, меня окружавших. Сорок четыре года — немалый срок; участники франко-прусской войны успели умереть или одряхлеть; над их рассказами молодые смеялись. Никто из нас не знал, что такое война.
Ко второй мировой войне долго готовились, успели привыкнуть к тому, что она неизбежна; накануне Мюнхенского соглашения французы увидали генеральную репетицию: проводы запасных, затемнение. А первая мировая война разразилась внезапно — затряслась земля под ногами. Только много недель спустя я вспомнил, что „Эко де Пари“ призывала вернуть Эльзас и Лотарингию, что еще в России на собраниях я клеймил союз Франции с царем — „царь получил аванс под пушечное мясо“, что владелец булочной много раз говорил мне: „Нам нужна хорошая, настоящая война, тогда сразу все придет в порядок“. А когда я проезжал через Германию, я видел заносчивых немецких офицеров. Все готовилось давно, но где-то в стороне, а разразилось внезапно.
Меня взяли зуавы в свою теплушку. (Прежде я видел надписи на вагонах: в России — „40 человек, 8 лошадей“, во Франции — „36 человек“ и никогда не задумывался, о каких „людях“ идет речь). Было тесно, жарко. Поезд шел медленно, останавливался на разъездах, дожидаясь встречных эшелонов. На станциях женщины провожали мобилизованных; многие плакали. Нам совали в вагон литровые бутылки с красным вином. Зуавы пили из горлышка, давали и мне. Все кружилось, вертелось. Солдаты храбрились. На многих вагонах было написано мелом: „Увеселительная экскурсия в Берлин“.
Я пошел к русским друзьям. Все кричали, никто никого не слушал. Один повторял: „Франция — это свобода, я пойду воевать за свободу…“ Другой уныло бубнил: „Дело не в царе, дело в России… Если пустят — поеду, нет — запишусь здесь в добровольцы…“»
Илья Эренбург, "Люди. Годы. Жизнь"
❤17🕊5👌2
Про проблемы с досугом в послевоенном Ленинграде
«В 1945 г. после посещения кинотеатра «Титан», один из зрителей прислал письмо в Управление кинофикации, в котором содержался отзыв следующего содержания:
«В центре Невского [проспекта] есть кино[театр] «Титан». Решили мы посмотреть новую картину «Дорога к звездам». Но мы не знали, что за внешним блеском кроется пренебрежение к зрителю. Издевательство над ним! Шесть раз обрывалась лента. И обязательно срыв на самом волнующем моменте. Решили уйти с этого сеанса. Думаем — зайдем снова, может быть механики будут трезвые. И картину — досмотрим.
И вчера мы окончательно убедились, что «Титан» — первый кандидат на конкурс по халтуре. Полкартины посмотрели. И снова ушли. Кстати, разошлись все зрители, ибо картина шла без звука целых полчаса. Зрители в один голос кричали — «покажите нам сапожников», но все безрезультатно. В зале дали свет, какая-то уборщица вышла в зал и сказала: «можно расходиться — картина испортилась…»
Мы очень желаем, чтобы 900 зрителей сказали ленинградскому населению — «не ходите в этот очаг культуры»
***
«На основании коллективного письма рабочих Ижорского завода, была проведена проверка деятельности директора объединенных кинотеатров „Пламя-Заря“ А. И. Французовой, в ходе которой было установлено, что кинофицированный зал в кинотеатре „Пламя“ в январе 1965 г. использовался не по назначению. Вместо проведения специальных культурно-массовых мероприятий и показа короткометражных фильмов в кинофицированном зале до начала сеанса происходил платный кинопоказ, которые в отдельные дни составляли до 6 сеансов».
***
«выяснилось, неудовлетворительное состояние рекламных витрин в кинотеатре „Ленинград“, материал в которых длительное время не обновлялся. Выставки в фойе кинотеатра устарели, отдельные экспонаты имели неприглядный вид, имелись газеты и журналы, однако условий для чтения создано не было, автоматы газированной воды не работали».
«В 1945 г. после посещения кинотеатра «Титан», один из зрителей прислал письмо в Управление кинофикации, в котором содержался отзыв следующего содержания:
«В центре Невского [проспекта] есть кино[театр] «Титан». Решили мы посмотреть новую картину «Дорога к звездам». Но мы не знали, что за внешним блеском кроется пренебрежение к зрителю. Издевательство над ним! Шесть раз обрывалась лента. И обязательно срыв на самом волнующем моменте. Решили уйти с этого сеанса. Думаем — зайдем снова, может быть механики будут трезвые. И картину — досмотрим.
И вчера мы окончательно убедились, что «Титан» — первый кандидат на конкурс по халтуре. Полкартины посмотрели. И снова ушли. Кстати, разошлись все зрители, ибо картина шла без звука целых полчаса. Зрители в один голос кричали — «покажите нам сапожников», но все безрезультатно. В зале дали свет, какая-то уборщица вышла в зал и сказала: «можно расходиться — картина испортилась…»
Мы очень желаем, чтобы 900 зрителей сказали ленинградскому населению — «не ходите в этот очаг культуры»
***
«На основании коллективного письма рабочих Ижорского завода, была проведена проверка деятельности директора объединенных кинотеатров „Пламя-Заря“ А. И. Французовой, в ходе которой было установлено, что кинофицированный зал в кинотеатре „Пламя“ в январе 1965 г. использовался не по назначению. Вместо проведения специальных культурно-массовых мероприятий и показа короткометражных фильмов в кинофицированном зале до начала сеанса происходил платный кинопоказ, которые в отдельные дни составляли до 6 сеансов».
***
«выяснилось, неудовлетворительное состояние рекламных витрин в кинотеатре „Ленинград“, материал в которых длительное время не обновлялся. Выставки в фойе кинотеатра устарели, отдельные экспонаты имели неприглядный вид, имелись газеты и журналы, однако условий для чтения создано не было, автоматы газированной воды не работали».
👌8🤯3👏1
О надежде
В 1937 году Даниил Хармс написал стихотворение, которое, как это часто у него бывает, на первый взгляд выглядит детским. Лирический герой стихотворения — человек, который вышел из дома «с дубинкой и мешком… и в дальний путь отправился пешком <…>
И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез».
В том году многие люди выходили из дома и больше никогда туда не возвращались. А с писателем Леонидом Добычиным это произошло годом ранее: после разгромной критики на собрании ленинградских писателей он вышел из дома и исчез.
Почему-то хочется верить, что стихотворение Хармса относится не только к сгинувшим в темноте воронка людям, но и к пропавшему в Ленинграде писателю Добычину.
В 1937 году Даниил Хармс написал стихотворение, которое, как это часто у него бывает, на первый взгляд выглядит детским. Лирический герой стихотворения — человек, который вышел из дома «с дубинкой и мешком… и в дальний путь отправился пешком <…>
И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез».
В том году многие люди выходили из дома и больше никогда туда не возвращались. А с писателем Леонидом Добычиным это произошло годом ранее: после разгромной критики на собрании ленинградских писателей он вышел из дома и исчез.
Почему-то хочется верить, что стихотворение Хармса относится не только к сгинувшим в темноте воронка людям, но и к пропавшему в Ленинграде писателю Добычину.
❤34🕊9
Stuff and Docs
О надежде В 1937 году Даниил Хармс написал стихотворение, которое, как это часто у него бывает, на первый взгляд выглядит детским. Лирический герой стихотворения — человек, который вышел из дома «с дубинкой и мешком… и в дальний путь отправился пешком <…>…
(Вслед предыдущему посту — а вот и страница из журнала "Чиж" за 1937 год, где опубликовали стихотворение)
❤23🔥6
Про удачу и неудачу
«О больших арестах знали уже в конце 20-х. Когда меня арестовали, родители получили сто советов — что носить в передачах, что купить на случай высылки, как защититься в тюрьме от вшей, где и как хлопотать. Все в Ленинграде были готовы к неожиданным арестам, ибо в произвольности их не сомневались. Поэтому уверения, что „там разберутся и отпустят“, были совершенно пустыми. Чаще всего так успокаивали семьи сами арестовывавшие. Делали вид, что верят в это, родные арестованных. Это было чистое притворство с обеих сторон.
Большие аресты были в издательстве Академии наук, где я работал ученым корректором. Особенно много было арестовано именно в нашей корректорской, где работали почти сплошь „бывшие“. Расскажу такой случай. После убийства Кирова я встретил в коридоре издательства пробегавшую мимо заведующую отделом кадров, молодую особу, которую все запросто звали Роркой. Рорка на ходу бросила мне фразу: „Я составляю список дворян. Я вас записала“. Я сразу понял, что попасть в такой список не сулит ничего хорошего, и тут же сказал:
„Нет, я не дворянин, вычеркните!“ Рорка отвечала, что в своей анкете я сам записал: „сын личного дворянина“. Я возразил, что мой отец — „личный“, а это означает, что дворянство было дано ему по чину, а к детям не переходит, как у „потомственных“. Рорка ответила на это приблизительно так: „Список длинный, фамилии пронумерованы. Подумаешь, забота — не буду переписывать“. Я сказал ей, что сам заплачу за переписку машинистке. Она согласилась.
Прошло две или три недели, как-то утром я пришел в корректорскую, начал читать корректуру и примерно через час замечаю — корректорская пуста, сидят только двое-трое. Заведующий корректорской Штурц и технический редактор Лев Александрович Федоров тоже сидят за корректурами. Я подхожу к Федорову и спрашиваю: „Что это никого нет? Может быть, производственное собрание?“ Федоров, не поднимая головы и не отрывая глаз от работы, тихо отвечает: „Что вы, не понимаете, что все арестованы!“ Я сел на место…»
Дмитрий Лихачев
«О больших арестах знали уже в конце 20-х. Когда меня арестовали, родители получили сто советов — что носить в передачах, что купить на случай высылки, как защититься в тюрьме от вшей, где и как хлопотать. Все в Ленинграде были готовы к неожиданным арестам, ибо в произвольности их не сомневались. Поэтому уверения, что „там разберутся и отпустят“, были совершенно пустыми. Чаще всего так успокаивали семьи сами арестовывавшие. Делали вид, что верят в это, родные арестованных. Это было чистое притворство с обеих сторон.
Большие аресты были в издательстве Академии наук, где я работал ученым корректором. Особенно много было арестовано именно в нашей корректорской, где работали почти сплошь „бывшие“. Расскажу такой случай. После убийства Кирова я встретил в коридоре издательства пробегавшую мимо заведующую отделом кадров, молодую особу, которую все запросто звали Роркой. Рорка на ходу бросила мне фразу: „Я составляю список дворян. Я вас записала“. Я сразу понял, что попасть в такой список не сулит ничего хорошего, и тут же сказал:
„Нет, я не дворянин, вычеркните!“ Рорка отвечала, что в своей анкете я сам записал: „сын личного дворянина“. Я возразил, что мой отец — „личный“, а это означает, что дворянство было дано ему по чину, а к детям не переходит, как у „потомственных“. Рорка ответила на это приблизительно так: „Список длинный, фамилии пронумерованы. Подумаешь, забота — не буду переписывать“. Я сказал ей, что сам заплачу за переписку машинистке. Она согласилась.
Прошло две или три недели, как-то утром я пришел в корректорскую, начал читать корректуру и примерно через час замечаю — корректорская пуста, сидят только двое-трое. Заведующий корректорской Штурц и технический редактор Лев Александрович Федоров тоже сидят за корректурами. Я подхожу к Федорову и спрашиваю: „Что это никого нет? Может быть, производственное собрание?“ Федоров, не поднимая головы и не отрывая глаз от работы, тихо отвечает: „Что вы, не понимаете, что все арестованы!“ Я сел на место…»
Дмитрий Лихачев
🤯24👌11❤2🕊1
То, чего не было
— Сдал?
— Да, — говорю. И смеюсь.
Душный летний день. Несколько часов ждешь, чтобы наконец ответить на свой вопрос на экзамене (история политических учений? социология? Точно уже не скажешь, но что-то такое). Бегаете курить во двор, ожидая своей очереди, болтаете с друзьями на скамейке: кто-то уже отстрелялся, кто-то еще надеется доучить еще один билет. Смотрю на все это отвлеченно: больше всего волнуюсь из-за того, что время уходит на это унылое ожидание. Вызывают по фамилии, моя ближе к концу списка — словом, надо ждать.
На улице жарко, но здесь, в колодце двора — прохладно и даже немного сыро. На кирпичной кладке бегают солнечные зайчики от окон аудитории. Двор немного захламлен, в конце его какие-то полусараи, полугаражи, внутри которых можно найти самые вычурные вещи — вроде старого кресла.
Я вспомнил об этом дне и об этом дворе, потому что увидел фотографию этого двора, снятую больше ста лет назад. Тот самый двор, та же кирпичная кладка. Во дворе, прямо рядом с тем местом, где я буду сидеть с сокурсниками на скамейке, выстроен в две шеренги батальон женщин в военной форме. Это знаменитый «женский батальон смерти» Марии Бочкаревой, созданный в 1917 году в агитационных и пропагандистских целях. По просьбе Керенского батальону отвели часть помещений на Торговой улице, 16 — тут была женская гимназия.
Смотрю на это фото и почему-то ощущается странная связь времен и обстоятельств. Вот тут, в этом самом дворе я провел веселенькие деньки — шутили, веселились, выпивали даже, обсуждали преподавателей, жизнь и всякие мелочи. Слова на ветру, от которых не осталось даже шума. Прошлое, которое живет на моих старых снимках, но, преимущественно, в памяти.
И почему-то с этим ходом времени помогает смиряться именно то, что ты не первый в этом ряду. И тут стояли ряды до некоторой степени карикатурного батальона, смотрели в объектив камеры фотографа Якова Штейнберга. И вот стоит перед строем нелепая Бочкарева, как-то по-медвежьи расставив ноги; жесткая, до свирепости женщина, используемая Керенским в рекламных целях. Играющая в эти военно-политические игры. И генерал Половцов — февралист, соратник Керенского, богатый интриган и масон. Он чуть ли не со смехом пишет о том, как проводил этот смотр, запечатленный на фотографии:
«Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме „штатская одежда“ и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производят оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов. Удивительные молодцы женщины, когда зададутся определенной целью».
И вот в этом ряду мельтешащих людей: воспитанниц гимназии, женщин-военных, генералов, фотографов, чьими глазами мы смотрим на эпоху, школьники, школьницы. И в этом ряду - я; сидящий в этом кирпичном дворе, смотрящий в небо и ждущий когда друг сдаст экзамен.
— Сдал!
— Сдал?
— Да, — говорю. И смеюсь.
Душный летний день. Несколько часов ждешь, чтобы наконец ответить на свой вопрос на экзамене (история политических учений? социология? Точно уже не скажешь, но что-то такое). Бегаете курить во двор, ожидая своей очереди, болтаете с друзьями на скамейке: кто-то уже отстрелялся, кто-то еще надеется доучить еще один билет. Смотрю на все это отвлеченно: больше всего волнуюсь из-за того, что время уходит на это унылое ожидание. Вызывают по фамилии, моя ближе к концу списка — словом, надо ждать.
На улице жарко, но здесь, в колодце двора — прохладно и даже немного сыро. На кирпичной кладке бегают солнечные зайчики от окон аудитории. Двор немного захламлен, в конце его какие-то полусараи, полугаражи, внутри которых можно найти самые вычурные вещи — вроде старого кресла.
Я вспомнил об этом дне и об этом дворе, потому что увидел фотографию этого двора, снятую больше ста лет назад. Тот самый двор, та же кирпичная кладка. Во дворе, прямо рядом с тем местом, где я буду сидеть с сокурсниками на скамейке, выстроен в две шеренги батальон женщин в военной форме. Это знаменитый «женский батальон смерти» Марии Бочкаревой, созданный в 1917 году в агитационных и пропагандистских целях. По просьбе Керенского батальону отвели часть помещений на Торговой улице, 16 — тут была женская гимназия.
Смотрю на это фото и почему-то ощущается странная связь времен и обстоятельств. Вот тут, в этом самом дворе я провел веселенькие деньки — шутили, веселились, выпивали даже, обсуждали преподавателей, жизнь и всякие мелочи. Слова на ветру, от которых не осталось даже шума. Прошлое, которое живет на моих старых снимках, но, преимущественно, в памяти.
И почему-то с этим ходом времени помогает смиряться именно то, что ты не первый в этом ряду. И тут стояли ряды до некоторой степени карикатурного батальона, смотрели в объектив камеры фотографа Якова Штейнберга. И вот стоит перед строем нелепая Бочкарева, как-то по-медвежьи расставив ноги; жесткая, до свирепости женщина, используемая Керенским в рекламных целях. Играющая в эти военно-политические игры. И генерал Половцов — февралист, соратник Керенского, богатый интриган и масон. Он чуть ли не со смехом пишет о том, как проводил этот смотр, запечатленный на фотографии:
«Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме „штатская одежда“ и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производят оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов. Удивительные молодцы женщины, когда зададутся определенной целью».
И вот в этом ряду мельтешащих людей: воспитанниц гимназии, женщин-военных, генералов, фотографов, чьими глазами мы смотрим на эпоху, школьники, школьницы. И в этом ряду - я; сидящий в этом кирпичном дворе, смотрящий в небо и ждущий когда друг сдаст экзамен.
— Сдал!
👌21❤8🔥3
1 мая 1924 года. Евгений Лансере в этот день в Ленинграде рисует эскизы, Пришвин бродит по подмосковным лесам, Ходасевич гуляет по Парижу. А на площадь Урицкого (бывшую Дворцовую) в Ленинграде в день Труда выкатилась целая колонна представителей советских газет и журналов.
Один из лозунгов кажется уже сильно устаревшим даже по тому времени — на телеге висит полотно с надписью «ДОЛОЙ ЖЕЛТЫЙ СОЦИАЛИЗМ».
Желтыми социалистами до Первой мировой называли юнионистов, сторонников Пьера Бьетри — тот считал, что вместо марксистского пути рабочим нужно стремиться к созданию максимально независимых и сильных профсоюзов, которые вступали бы в договорные отношения с бизнесменами и руководством предприятий. Конечно для марксистов все это было соглашательством и прислужничеством капиталу, но до Первой мировой и до 1917 года у этого подхода было немало сторонников (а где-то он, в общем, и победил — как в США).
Но советские газетчики, конечно, не могли не поведать о борьбе с умиравшим движением. В общем, Ильф с Петровым не врали:
«В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база коммунистической идеологии. На пузыре „Уйди-уйди“ изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в „Известиях“. В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук „Мечта ударника“, толстовка „Гладковка“, гипсовая статуэтка „Купающаяся колхозница“ и дамские пробковые подмышники „Любовь пчел трудовых“».
Один из лозунгов кажется уже сильно устаревшим даже по тому времени — на телеге висит полотно с надписью «ДОЛОЙ ЖЕЛТЫЙ СОЦИАЛИЗМ».
Желтыми социалистами до Первой мировой называли юнионистов, сторонников Пьера Бьетри — тот считал, что вместо марксистского пути рабочим нужно стремиться к созданию максимально независимых и сильных профсоюзов, которые вступали бы в договорные отношения с бизнесменами и руководством предприятий. Конечно для марксистов все это было соглашательством и прислужничеством капиталу, но до Первой мировой и до 1917 года у этого подхода было немало сторонников (а где-то он, в общем, и победил — как в США).
Но советские газетчики, конечно, не могли не поведать о борьбе с умиравшим движением. В общем, Ильф с Петровым не врали:
«В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база коммунистической идеологии. На пузыре „Уйди-уйди“ изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в „Известиях“. В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук „Мечта ударника“, толстовка „Гладковка“, гипсовая статуэтка „Купающаяся колхозница“ и дамские пробковые подмышники „Любовь пчел трудовых“».
👏11❤2
Что говорить, когда незачем
В одном разговоре этой весной, мой собеседник, говорил о войне, которую ему пришлось пережить как современнику событий (и как гражданину страны, которая вела ее). Он сформулировал для меня важную мысль: что бы ты ни сказал о войне, какую бы ты позицию ни высказал, ты окажешься под градом критики с какой-то из сторон. Неважно что, неважно в каких выражениях ты выскажешься — все это не имеет значения; стрелы неодобрения полетят в любом случае.
Можно молчать, хоть это и грустно. Можно плюнуть на все и все-таки заговорить. Можно вообще удалиться от жизни. Мой собеседник свой выбор сделал, но постарался все равно для него найти своего рода пространство вненаходимости. Он, по сути, превратил свой опыт проживания в опыт антропологического и социологического исследования, который стал диссертацией, статьями, книгами — но со временем. Метод мне очень импонирующий, но не уверен, что у меня хватит ума, мастерства и таланта для таких вещей.
Для себя я осознанно все свои высказывания увел в личные записки, заметки и разговоры с узким кругом людей — о чем не жалею. В момент, когда все горит, кого-то учить и переубеждать — пустой труд в особенности. Нет, диалога в это время просто не существует и не стоит себя обманывать тем, что публичные высказывания что-то значат. В такой момент все это слишком дешевый товар.
Реальная задача, которая стоит перед каждым — и забывать о которой нельзя — выжить и остаться человеком, не предав ни себя, ни людей. Это не так-то легко, как может показаться, да и публичность для этой задачи совершенно необязательна.
Конечно, выборы все делают каждый для себя — здесь нет правильной или неправильной точки зрения. И выборы могут быть разными. Но все равно, каждый раз, когда я вижу как кто-то решает заниматься тем, чтобы учить окружающих жизни с позиции какого-то единственно правильного знания — мне удивительно. Это буквально разговор тех, кто не может слышать с теми, кто не хочет видеть. И в этом разговоре вдруг появляется самоуверенный человек с поднятым пальчиком и думает, что сейчас он всех научит жить.
В этом пожаре даже слова и понятия переплавляются в нечто новое, теряя старые смыслы. А термины, будто бы давно исчезнувшие из употребления вдруг возвращаются из ниоткуда — и становятся частью новостей. Даже думать об этом страшно, пока тебя несет этим потоком. Что уж говорить о попытке диалога. Всех уносит рекой огня и слова теряются на ветру.
В одном разговоре этой весной, мой собеседник, говорил о войне, которую ему пришлось пережить как современнику событий (и как гражданину страны, которая вела ее). Он сформулировал для меня важную мысль: что бы ты ни сказал о войне, какую бы ты позицию ни высказал, ты окажешься под градом критики с какой-то из сторон. Неважно что, неважно в каких выражениях ты выскажешься — все это не имеет значения; стрелы неодобрения полетят в любом случае.
Можно молчать, хоть это и грустно. Можно плюнуть на все и все-таки заговорить. Можно вообще удалиться от жизни. Мой собеседник свой выбор сделал, но постарался все равно для него найти своего рода пространство вненаходимости. Он, по сути, превратил свой опыт проживания в опыт антропологического и социологического исследования, который стал диссертацией, статьями, книгами — но со временем. Метод мне очень импонирующий, но не уверен, что у меня хватит ума, мастерства и таланта для таких вещей.
Для себя я осознанно все свои высказывания увел в личные записки, заметки и разговоры с узким кругом людей — о чем не жалею. В момент, когда все горит, кого-то учить и переубеждать — пустой труд в особенности. Нет, диалога в это время просто не существует и не стоит себя обманывать тем, что публичные высказывания что-то значат. В такой момент все это слишком дешевый товар.
Реальная задача, которая стоит перед каждым — и забывать о которой нельзя — выжить и остаться человеком, не предав ни себя, ни людей. Это не так-то легко, как может показаться, да и публичность для этой задачи совершенно необязательна.
Конечно, выборы все делают каждый для себя — здесь нет правильной или неправильной точки зрения. И выборы могут быть разными. Но все равно, каждый раз, когда я вижу как кто-то решает заниматься тем, чтобы учить окружающих жизни с позиции какого-то единственно правильного знания — мне удивительно. Это буквально разговор тех, кто не может слышать с теми, кто не хочет видеть. И в этом разговоре вдруг появляется самоуверенный человек с поднятым пальчиком и думает, что сейчас он всех научит жить.
В этом пожаре даже слова и понятия переплавляются в нечто новое, теряя старые смыслы. А термины, будто бы давно исчезнувшие из употребления вдруг возвращаются из ниоткуда — и становятся частью новостей. Даже думать об этом страшно, пока тебя несет этим потоком. Что уж говорить о попытке диалога. Всех уносит рекой огня и слова теряются на ветру.
❤61🕊10👏7🔥4🤯1🤬1