Back to basics: говорим о Дэвиде Линче в Белграде

Для меня Дэвид Линч — не только один из самых любимых и важных режиссеров, не только фантастический художники и удивительный творец, но и человек, который во многом опосредованно определил многое из того, чем я занимался или чем интересовался.

Я писал о кино и до третьего сезона «Твин Пикса», но именно еженедельные рекапы серий этого сериала заставили меня думать о кино глубже и чаще, чем когда-либо до этого и помогли начать карьеру в кинокритике. Мой подкаст, замышленный еще зимой 2018 года (то есть 5 лет назад, как время летит) носит название «Синий бархат» — в честь великого фильма и того настроения тайны, скрытой за обыденностью, которое Линчу удивительным образом удалось создать в фильме. Работа над подкастом привела меня ко многим открытиям, познакомила с новыми людьми — и, в конце концов, превратила меня в автора книги, написанной в духе моего подкаста.

Словом, Линч для меня крайне важен, я много о нем думаю и часто обращаюсь к его работам. А в ближайшую среду у меня будет невероятная возможность поговорить о нем публично — все благодаря проекту Adaptacija. Моя лекция, в которой я постараюсь рассказать не только, да и не столько о «Твин Пиксе», сколько о том, как Дэвид Линч пришел к этому творению, состоится в Белграде, 22 февраля. Если вы, волею судеб, тоже оказались в столице Сербии — приглашаю вас прийти: сможем поговорить, поспорить — и обсудить все, что вам бы хотелось узнать о Дэвиде Линче.

Поговорим о том, откуда пришли к Линчу многие из тех мотивов, что мы видим в сериале, какими режиссерами, художниками и писателями он вдохновлялся, и, конечно, поговорим о том, почему «Твин Пикс» изменил всю историю телевидения и кино.

🤌 Стоимость: 2800 rsd
🕒 Продолжительность: 1,5 - 2 часа
📍 Локация: Dorćol (точную локацию отправим после регистрации)
✏️ Запись: Обязательна регистрация здесь

Как меняется жизнь за год

«В этой атмосфере соревновательного и национально заряженного патриотизма не было необходимости ни в каком вмешательстве со стороны властей, чтобы психологически мобилизовать берлинцев на войну в августе 1914 года. В нарастающем потоке патриотических книг и брошюр, стихов и песен, крайне различных по качеству, большинство авторов призывали к национальному единству. Учитывая победоносное продвижение в Бельгию и особенно после поражения двух русских армий, вторгшихся в Восточную Пруссию, эйфория победы распространилась даже на рабочие районы, такие как Веддинг и Пренцлауэр-Берг, где стали развеваться много черно-бело-красных немецких флагов: „сыщики, имеющие по служебным причинам много работы в рабочих районах, с трудом могут поверить, что это те же самые люди, которые незадолго до этого пели Интернационал на демонстрациях протеста, а теперь переполнены патриотизмом“ — писал в отчете немецкий полицейский.

На многочисленных небольших театральных сценах и кабаре после начала войны шло много очень удачных патриотических комедий, которые юмористически затрагивали тему национальных перемен в Германии и ухода солдат на фронт. Эти быстро сочиненные музыкальные произведения с такими названиями, как Immer feste druff! (Всегда бей сильно), Der Kaiser rief (Кайзер зовет!) или Die Waffen hier! (Принесите сюда оружие), оказали широкое влияние на все социальные классы.

Однако с весны 1915 года они были заменены совершенно невоенными развлекательными произведениями, после того как ужасы войны стали известны дома по сводкам с фронта. По традиции список павших воинов еще в первые недели войны вывешивался в столице на всеобщее обозрение. Однако по мере того как эти списки потерь приобретали все большие размеры, осенью 1914 года, их показ был запрещен. Начальник берлинской полиции отмечал в своем отчете 12 декабря 1914 года: „Количество женщин, одетых в черное, заметно увеличивается, что придает мрачное настроение Рождеству“.

С 1915 года значительная часть населения Берлина стала все острее ощущать на себе последствия неэффективного управления и морской блокады, посредством которой англичане воспрепятствовали ввозу в Германию сырья и продовольствия. В Германии не планировали войну, которая длилась бы несколько лет, и в Берлине большая часть провизии была израсходована за несколько месяцев войны. С осени 1914 года власти пытались вмешиваться в производство и распределение продуктов питания. Плохая ситуация со снабжением и быстрый рост цен привели, в первую очередь, к установлению максимальных цен на продукты питания, за которыми вскоре последовало всеобщее нормирование.

В феврале 1915 года Берлин стал первым городом в Германии, где были введены карточки на хлеб. Рацион, установленный муниципальными властями столицы, первоначально составлял 2 килограмма хлеба в неделю или 225 граммов муки в день на душу населения, но вскоре норму муки сократили до 200 граммов в день. До войны среднедушевое потребление населения составляло 380 граммов. К концу 1915 года большинство продуктов питания в городе было строго нормировано. Несмотря на это, объемы закупаемых продуктов по карточкам были недостаточны для удовлетворения потребности в калориях, так как зачастую указываются продукты, которых просто нет в наличии.

Несмотря на кризисную ситуацию, сфера дешевых развлечений в Берлине выстояла, и в город по-прежнему приезжало много туристов. Люди ходили в театр, мюзик-холлы и кино. Чем дольше длилась война, тем больше публика предпочитала легкие комедии и развлекательные фильмы, в которых отсутствовало все военное и все несчастья».

А также — идут года, но ничего не меняется. Из дневника Егора Гара, военного хирурга, воевавшего в Первую мировую войну

1915, 1 августа.
«Сидим в такой дыре, в какой еще не приходилось ни разу сидеть, живем в одной белорусской деревне по правую сторону уже З. Буга, все отходим назад к брестским позициям. Живем сейчас в этой деревне и сами не знаем для чего.

Мудрое наше начальство таки соблаговолило, чтобы наш отход совершился не сразу, а почему-то двигает по этапам, якобы для случая возможности работы, но работы этой никак не может быть. То оно ставит в глухом месте в стороне тракта, по которому идет отправка раненых, то ставит уже на тракт, как мы сейчас находимся, но в такие условия, при которых мы никак не можем работать, потому что отправка раненых из передовых позиций идет прямо на станцию железной дороги автомобилями. Мы уже стояли в 20 верстах от позиций, а ст. ж. дороги всего в 40 верстах, следовательно через 2 часа уже прибывают с позиций на станцию. Впрочем, секрет распределения госпиталей нам пришлось недавно узнать из первых рук; мой знакомый чертежник на фабрике (он служит в санитарном отделении армии) говорит — мы т. е. он как один из делопроизводителей или письмоводителей смотрит на карту и где видит большие кружки, обозначающие большие поселения, берет их как места остановки госпиталей по пути отхода и то же представляет начальству на утверждение. Вот какое у нас мудрое начальство!

А чтобы посадить одного-двух лодырей врачей, которых несколько в санитарном отделе, которые на месте могли бы обойти и осмотреть предполагаемое место остановки госпиталя и выяснить их степень пригодности! До этого еще не додумались, а бумаг и телеграмм бесконечно изводят, думая что этим дело делается. Ну куда же нам до немцев!

А сегодня прочел в N163 от 16 июля «Русск. Вед." отчет о санитарной и эвакуационной части империи, где говорится, что благодаря достатку врачей оно т. е. Управление ц. начальника санитарной части устраивает более опытных врачей на тыловых военных эвакуационных центрах, а молодых посылает на передовые позиции. Какая насмешка! Я (да я не один) вот уже больше полгода хлопочу, чтобы мне дали место как опытному хирургу в один из тыловых больших госпиталей и из этих хлопот ничего не выходит. Да тут играет роль вовсе не знание и опыт, а тетеньки, маменьки и чины. Все это важно сказать на бумаге, а на деле как обстоит — лучше не говорить; все по-старому.

Это мне сейчас напомнило рассказ о том, что один член Государственной Думы представил один характерный документ на совещание особого воен. промышл. комитета государств. обороны: одно лицо обратилось в начале войны в артиллер. управление с заявлением, что его завод берется готовить снаряды, а ему это Управление вернуло его заявление без ответа, т. к. это заявление не оплачено двумя 75-коп. марками. Да порядки все те же и все эти Авгиевы конюшни должны быть очищены радикально.

В этой деревне грязь невозможная, живем по сараям, благо тепло и вероятно здесь задержимся ненадолго. Кажется недолго остается отходить до конечных позиций, и то уж очень печально все это — газет неделю уже не читали, писем 2 недели как не получали!»

Деколониален ли конфликт в Украине? Является ли Россия в текущем свое образце империей и был ли СССР — «империей позитивного действия»? Как быть белому мужчине из метрополии, осознавшем имперскость своего сознания?

В важнейшем для всей редакции Perito интервью задали десятки вопросов антропологу Сергею Абашину — одному из первых ученых России, который в своих работах и преподавательской деятельности обратился к постколониальной оптике.

«Деколонизация освобождает от одних зависимостей, но несет другие»: антрополог Сергей Абашин — о белом мужчине из метрополии и сложностях деколонизации знания

@prtbrt

Об эмигрантах и отчаянии

Из письма Рене Шикеле писателю Йозефу Роту, 28 января 1934, Франция

«Я всегда питал глубочайшее подозрение к эмигрантам — за их подчеркнутую сентиментальность (друзья Виктора Гюго обвиняли его в том, что он продолжает видеть Францию такой, какой он видел ее в 1851 году, в год своего отъезда), и в особенности к этой волне эмиграции, чья ведущие участники, которых я слишком хорошо знаю. Все они, за редким исключением, наглотались дерьма, пока нацисты не положили этому конец, и им пришлось уйти. Если бы Гитлер не был таким оголтелым антисемитом, сегодня они приветствовали бы его как „меньшее зло“ и приберегали бы свой огонь для большевизма и Штрейхера из Нюрнберга. И теперь они чувствуют себя большими героями, как всегда чувствовали себя люди в тылу. Кто из них всерьез думает о бедолагах, стоящих на переднем крае унижений и оскорблений, неспособных убежать и вынужденных каждый день глотать собственное дерьмо? Я бы простил всех тех в Германии, кто предает себя каждым действием, предписываемым им власть имущими, и кто с каждым новым днем все больше погружаются в презрение к себе. Это те, кого Бог простит первым, их страдания, возможно, даже больше, чем у людей, одаренных физической храбростью, которых просто забивают до смерти или душат.

Любопытно, с какой готовностью жертвы перенимают привычки тюремщиков! Кто мстит, тот не только зол, но и глуп. Если жертвы еще не правят миром, это может быть только из-за этого. Приходит час, приходит час мести, и интеллектуальная жертва с радостью превращается в палача. Нет конца циклам горя и мести. Империя Христа едва только началась. Как только он умер, его генерал взял на себя управление всем предприятием. Его звали Павел. Он был глупым и честолюбивым парнем, еще одним генералом, который баловался политикой.

Истинный всадник Апокалипсиса — Глупость, остальные только рысью следуют за ним.

Вы говорите об антихристе, дорогой Йозеф Рот. Но вы недооцениваете его, если думаете, что он носит только одну форму. Он есть в каждом лагере. И именно это делает его таким могущественным. Он подталкивает своих врагов к такому стилю поведения, который неизбежно превращает их в его создания».

Война как горизонт

С начала 1960-х годов Португалия оказалась в состоянии масштабной колониальной войны сразу на трех африканских фронтах — в Гвинее, Анголе и Мозамбике. Война казалась бесконечной — и, собственно, продолжалась до самой «революции гвоздик» или, если говорить проще, до левого военного переворота, который открыл дорогу Португалии к демократии.

Все началось с восстания, вспыхнувшего в Анголе в 1961 году — пока африканские колонии других европейских государств получали независимость и начинали новый этап своей истории, португальское руководство во главе с Салазаром не планировало прощаться со своей колониальной империей.

«В течение тринадцати лет после 1961 года, когда вспыхнул конфликт в Анголе, португальское общество привыкло к тому, что молодые люди отправляются на военную службу за границу. Поскольку боевые действия также начались в Португальской Гвинее (1963 год) и Мозамбике (1964 год), поддержание трех фронтов конфликта означало, что необходимо больше призывников. Достигнув совершеннолетия, молодые люди со всех уголков Португалии, разного происхождения и с разным уровнем грамотности, должны были явиться в местные органы власти для прохождения «военной инспекции».

Одним из тысяч мобилизованных был Феликс Кайшейро (1941 г. р.), 21-летний парень из бедной семьи из деревни на юге Португалии, которого отправили в Анголу в 1962 году. Этот водитель хорошо помнит момент мобилизации:

«Уверен, что никогда в жизни я не забуду этот момент […] сорок пять лет назад, я вижу себя на перекличке — вижу помощника сержанта, который приказал военнослужащим построиться и начал называть номера военнослужащих, которые были мобилизованы, — когда он назвал мой номер, я почувствовал, как будто подо мной вырыли яму […] моя первая мысль была не о войне, смерти […] моя мысль была о том, что я теряю, о вещах, которые я оставлял позади. Общение с друзьями — быть рядом с моей девушкой — словом, я имею в виду то, что было моей повседневной жизнью — я собирался потерять это».

Лишь меньшинство радовалось мобилизации. Эти бывшие комбатанты в основном оправдывают свой энтузиазм наивностью юности и стремлением увидеть дальние страны и отправиться на поиски новых приключений. Не обращая внимания на подробности своего будущего пребывания в Африке, некоторые предвидели какой-то экзотический «отпуск». Например, Абилиу Силва, родом из небольшой горной деревушки в центральной Португалии, завербованный в 1968 г. в Лиссабоне, где он жил и работал с двенадцати лет, объяснял свое счастье мобилизацией в Анголу ожидание увидеть „огромную“, „сказочную“ территорию.

В основном молодые и неопытные — „практически дети“ — большинство моих собеседников подчеркивали в то время свое политическое невежество, интерпретируя мобилизацию в Африку в соответствии с идеалами беззаветной преданности целостности родины, пропагандируемыми салазарианским режимом, долгом выполнение которого, вероятно, означало и участие в конфликте.

Избежать этого обязательства путем уклонения или дезертирства — не всегда по политическим причинам, но очень часто, чтобы избежать личной опасности на войне — представлялось возможностью многим из тех, кто уже был призван на службу в Африку. Однако серьезные последствия отказа от военной службы были весьма обескураживающими. Те, кто выбрал этот маршрут, понимали, что когда их поймают, накажут тюремным заключением и военным судом в Африке. На практике этот вариант требовал нахождения за границей на неопределенный срок, отчуждения от страны и семьи (в некоторых случаях от жен и детей), невозможности посещать или общаться, чтобы избежать обнаружения и ареста, а также получения социального клейма, предназначенного для „трусов“. Учитывая невозможность предсказать демократический поворот 1974 года, это было трудное и рискованное путешествие — Франция была предпочтительным пунктом назначения».