Зимой 1788 года — за несколько месяцев до того, как во Франции впервые за почти 200 лет собрались Генеральные штаты, — заодно с выборами монарх предложил подданным подавать ему так называемые «тетради жалоб»: документы, в которых излагались коллективные ощущения жителей разных мест от французской политики и экономики вообще и от положения в их городах и деревнях в частности. Изучение этих тетрадей дает невероятную панораму народных мнений: кто-то требует больше экономических свобод, кто-то больше патернализма и государственного контроля за ценами и сбытом продукции; кто-то жалуется на жадных суверенов, кто-то на не дающих покоя чиновников — и так далее, и так далее. Взятые вместе эти тетради представляют собой беспрецедентный материал для изучения состояния умов в конце XVIII века. Впрочем, то, что последовало за их сбором — бунт третьего сословия, преображение Генеральных штатов в Учредительное собрание (а потом в Законодательное собрание и в Конвент), взятие Бастилии, принятие первой Конституции, радикальная церковная реформа, попытка бегства короля, его низложение и казнь, объявление республики, якобинский террор и так далее, и так далее — было еще более беспрецедентно.

Я давно хотел прочитать какую-то более-менее ультимативную книгу про Французскую революцию (Великой ее называют только в России, про это интересно написано в книге Александра Чудинова «Французская революция: История и мифы») — все-таки она в значительной степени проявила основные ценностные конфликты современности и заложила ее цивилизационные основы; ну и в конце концов — это просто страшно интересно. Хотелось, с одной стороны, чтобы не просто популярная история, но и чтобы не совсем исследовательское бубубу с анализом годовых оборотов ткацких мастерских; казалось, что на таком материале это более чем возможно. В итоге: на русском такой общей книги про всю Революцию, кажется, не существует вовсе. А на английском существует куча. Методом просвещенного тыка я в итоге выбрал «Citizens» английского историка Саймона Шамы — почти тысячестраничный том, вышедший в 1989-м, в год двухсотлетия взятия Бастилии. Результаты — амбивалентные.

Шама пишет историю как нарратив — с героями и характерами, которые воплощают или перемежают собой более сложную социальную / экономическую / политическую аналитику. Это максимально близкий мне метод — и писатель из Шамы правда отличный, немного даже слишком отличный с точки зрения богатства языка (мне приходилось часто смотреть в словарь; впрочем, это жалоба невежественного человека). У него прекрасный нюх на детали, яркие сравнения, мощные сцены, и в результате все эти герои правда увлекают, тем более что в их галерее очевидные, с детства знакомые имена соседствуют с неочевидными. Отважный, но простоватый солдат Лафайетт; хитрый делец Талейран; человек-ураган Мирабо; неистовый публицист-мученик Марат, забальзамированное сердце которого было торжественно выставлено в зале клуба Кордельеров; благородный старик Малешерб, вызвавшийся защищать на суде Людовика XVI, а через пару лет сгинувший на гильотине вместе со всей семьей; художник-политик Жак-Луи Давид; инфернальный вождь санкюлотов Эбер; пьяный палач Луары Клод Жавог и многие другие — все эти реальные люди действуют в реальных исторических обстоятельств, но выглядят как абсолютно, иногда даже чересчур литературные персонажи.

Отчасти потому что ими и являются — Шама посвящает много места демонстрации связей между руссоизмом, идеалами сентиментализма и тем, что происходило в головах революционных вождей и на улицах управляемых ими городов (оттого, кстати, и Давид, а также Жан-Батист Грез, Бомарше и другие художники и писатели того времени тут важные действующие лица); между инновационными полетами на воздушном шаре — и новой культурой массового поведения; между культом древнего Рима — и ораторским стремлением к свободе. Особенно последователен в своем преследовании тотальной добродетели был Максимилиан Робеспьер; что из этого вышло, известно; впрочем, современного российского читателя даже главы про террор могут поразить не только кровожадностью, но и тем, что даже неумолимый, ничем не стесненный парижский революционный трибунал в месяц накануне фатального термидора оправдал 20% подсудимых, сильно больше, чем оправдывают современные российские суды. Остальные 796 человек были публично казнены посредством гильотины на площади в центре Парижа.

Основных концептуальных тезисов у Шамы несколько. Первый: Революция в лучшем случае ускорила те процессы, которые и так шли во Франции «Старого режима», а в худшем — замедлила их. Например, в интерпретации историка постепенное фактическое стирание сословной иерархии и так происходило, поскольку звания продавались и покупались (и таким образом, статус был обусловлен социальным успехом, а не правом рождения); та элита, которая доминировала во французской истории в следующие полтора века, не столько была порождена революцией, сколько сумела выжить в ней. Церковная реформа привела к большому количеству крови и резкому снижению уровня образования в стране — так как большинство священников саботировало требования присягнуть гражданскому устройству. Многие революционные активисты ненавидели старый режим не за то, что он сохранял, но за то, что он разрушал: они боролись ровно с коммерциализацией и модернизацией, которые принято считать заслугами революции (собственно, пафос возврата от нового типа прав собственности к прежнему общинному контролю был свойственен большинству «тетрадей жалоб», полученных от третьего сословия). Ну и в целом революция, как пишет Шама, была обусловлена не столько какими-то внутренними злоупотреблениями короны, сколько ее внешнеполитическими обстоятельствами: с одной стороны, колоссальными, приведшими фактически к банкротству тратами на армию и флот во многом в рамках поддержки США в войне за независимость; с другой, обновленным патриотизмом прогрессивных аристократов, вызванным участием многих из них в той же войне за независимость США (а ранее — обидно позорным поражением в Семилетней войне).

Более того: по Шаме, революция не так уж много изменила в структуре самого французского общества — бенефициарами новых законов становились в основном те социальные группы, которые и до того чувствовали себя хорошо; за исключением церковных реквизиций никакого особого трансфера социальных полномочий не происходило. Разница между богатыми и бедными вовсе не стерлась и даже наоборот — увеличилась.

Второй ключевой тезис Шамы (и самый спорный, насколько я понимаю): государственное насилие и кровавые бани 1793-1794 годов — не аберрация и не эксцесс, но логичный апофеоз революции; в некотором смысле самое полное воплощение ее принципов. Резня в тюрьмах Парижа в сентябре 1792 года; уничтожение мирного населения Вандеи после подавления крестьянского мятежа республиканскими войсками; да даже и внесудебная расправа с комиссаром Бастилии после ее взятия — все это (и многое другое) Шама выстраивает в единую цепочку, конструируя примерно следующее построение: все революционные политические силы постоянно обнаруживали себя в зазоре между обещаниями (политическими, экономическими, военными) и реальностью; восполнить этот зазор могла только кровь предположительно виноватых в том, что он возник. И другой важный тезис — связь насилия физического и, скажем так, теоретического: тут важны, с одной стороны, бесконечные революционные газеты и прокламации, призывавшие к расправам самым недвусмысленным образом, а с другой — наследующая тем же вышеупомянутым культурным феноменам революционная риторика, предполагавшая монохромную структуру общества, состоящего из своих и чужих, а также постоянную готовность ораторов умереть за Родину, если их требования не будут выполнены (Робеспьер выстраивал такую конструкцию буквально в каждой своей речи).

Еще из интересного: тезис про то, что революцию все время раздирало между двумя представлениями о ее целях — нам нужна свободная политическая репрезентация и подотчетность государства гражданам vs. нам нужна более сильная и успешная Франция. Описания революционных ритуалов — праздника Федерации и фестиваля Верховного Существа (удивительно прежде всего то, что настолько детализированная ритуализация возникала настолько быстро). Ну и, разумеется, бесконечные сцены политических дебатов, буквально решавших вопросы жизни и смерти, — на улицах, в парках и в залах заседаний. И бесконечные рифмы с современностью, которые автору даже не приходится подмечать (особенно, конечно, это касается периода якобинского террора).

Что же не так, когда так много всего? Как видно из вышеизложенного, Шама относится к революцией с изрядным скепсисом и сарказмом; даже о заложенной в Декларации прав человека свободе слова он отзывается совершенно без восторга — называя ее прямым последствием в революционное время «освобождение грубости». И не хватило мне в «Citizens» именно какой-то эмоциональности, что ли. Все-таки, даже когда читаешь про Французскую революцию в «Википедии», дух захватывает от событийного кутежа, от стремительности перемен, от того, как целые политические эпохи будущего оказываются спрессованными в несколько месяцев. Шама на все это смотрит с холодным носом, немного через губу — что, безусловно, нормально, но немного не то, чего хотелось.

«Citizens» еще и заканчивается в 1794 году — то есть тут нет ни Директории, ни консулов (и никакого специального объяснения, почему так). От этого остается, конечно, некоторое ощущение незавершенности, и теперь охота прочитать, например, качественную биографию Наполеона с контекстом, где было бы как раз передано это ощущение невероятного исторического приключения. Если кто-то дочитал до сюда и такую знает — расскажите, пожалуйста.

(Книжки «Citizens» в легком легальном доступе мне найти не удалось, но в интернете легко отыскать, например, ее полную версию в формате epub.)

​​История про то, что жизнь пробивается и из-под асфальта, залитого кровью

Прочитал интересную статью о том, как выглядела культурная жизнь в Сараево, который в 1990-е почти три года был в осаде. Оказалось, что жизнь там била ключом и принимала самые неожиданные формы.

"Например, одна из этих групп, Pessimistic Lines, появилась в жилом районе Добриня, который в 1992 году превратился в гетто прямо на линии фронта. Город был отрезан от остальной части города, а также от потоков ресурсов и гуманитарной помощи. Жители Добрини едва могли оставаться в безопасности, не говоря уже о том, чтобы участвовать в общественной жизни остальной части города.

Марина Антич, одна из первых участниц Pessimistic Lines (и одна из очень немногих женщин-музыкантов на андеграундной сцене Боснии), вспоминает, что она и ее друзья не ходили в «какую-либо настоящую школу» в течение двух лет. Имея огромное количество свободного времени и страдая от отсутствия безопасных общественных мест, они начали тусоваться в одном из местных бомбоубежищ, которое они превратили в своё убежище.

Группа подростков изучала окружающий мир и пыталась творить: они создали несколько музыкальных групп, организовали выпуск собственного сатирического издания Die Bosnische Zeitung, и организовали книжный клуб, в котором они вместе читали произведения Достоевского, Камю и Кьеркегора. Позврослев в таких чрезвычайных условиях, Марина и её друзья стали использовать абсурд и истерию как средство отвлечься от насилия войны. Неудивительно, что в качестве музыкального жанра для собственной группы ими был выбран панк, чьи антиучрежденческие, антигуманистические мотивы идеально отражали их собственные устремления".

ВСЕ ТВОИ КОНКУРЕНТЫ — ИДИОТЫ

Прочитал в New Yorker отличный текст о Бене Хекте — одном из лучших сценаристов в истории Голливуда, первом сценаристе, награждённом «Оскаром». Хект был автором «Лица со шрамом», «Его девушки Пятницы», «Дурной славы», работал над сценарием «Унесённых ветром». И вообще был удивительным и разносторонним человеком, который, конечно же, начинал как криминальный репортёр в 1910-е годы. В общем, всем реально советую почитать:

«В конце 1926 года он [Хект] лежал в постели и читал книгу „Упадок и падение Римской империи“. Он получил то, что позднее было названо „самой легендарной телеграммой в истории американского кино“. Письмо было от его друга Германа Манкевича, будущего автора сценария „Гражданина Кейна“ и члена группы Algonquin, которая переехала в Голливуд в начале того года:

ТЫ СОГЛАСИШЬСЯ НА ТРИ СОТНИ В НЕДЕЛЮ ЧТОБЫ РАБОТАТЬ НА ПАРАМАУНТ ПИКЧЕРЗ. ВСЕ РАСХОДЫ ОПЛАЧИВАЮТСЯ. ТРИСТА В НЕДЕЛЮ ЭТО МЕЛОЧЬ. ЗДЕСЬ МОЖНО ОТХВАТИТЬ МИЛЛИОНЫ, И ВСЕ КОНКУРЕНТЫ — ИДИОТЫ. НЕ ПРОПУСТИ.

Когда Хект прибыл в Голливуд, Манкевич познакомил его с некоторыми правилами композиции: „Герой, как и героиня, должен быть девственником. Злодей может уложить любого, кого захочет, веселиться сколько угодно, обманывать и воровать, разбогатеть и бить слуг. Но в конце концов вы должны его пристрелить“».

Крутая фотка

Имя мисс Норрис, кошки завхоза Филча из «Гарри Поттера», есть двойная литературная отсылка.

Уровень первый. Джейн Остен

Роулинг постоянно в интервью рассказывает, что самому искусства сплетания романов она училась у Джейн Остен, первой великой британской писательницы. Более того, Роулинг сама прямо подтвердила: имя кошки мисс Норрис это прямая отсылка к мисс Норрис из «Мэнсфилд-парка» Остен, неприятной и назойливой тетушки, пожалуй, самого неприятного персонажа романа. К слову, именно с этого романа Набоков в Корнелльском университете начинал свой курс по европейской литературе.

Уровень второй. Рабство

Но дело в том, что и у самой Джейн Остен имя персонажа Норрис было отсылкой, к тому же весьма прозрачной для ее современников. В 1808 году в Британии был опубликован том «Истории отмены работорговли» Томаса Кларксона, и это был безумно популярный нон-фикшн того времени (Остен в письмах восторженно отзывалась о Кларксоне). И в этой книге в частности подробно описывался пренеприятный человек по фамилии Норрис — работорговец из Ливерпуля. Он в частности утверждал в дискуссии о запрете рабства на территории Англии и Уэльса, что рабы получают трехразовое питание, а их трюмы сбрызгивают лимоном для ароматизации. В Англии начала XIX века, когда Остен писала свой роман, имя Норрис было в некотором смысле нарицательным

Таким образом, если искать каких-то российских аналогий, это как если бы Пушкин следом за историей пугачевского бунта написал книгу про зверства крепостников и в ней подробно бы описал Салтычиху, и это имя бы использовал условный Гоголь у себя для героя, а в наше время так назвали бы собачку в очень популярной детской книге.