Треть американцев перед походом в кино изучают рейтинг фильма на сайте Rotten Tomatoes. Из этой трети больше 60% склонны отказаться от покупки билета, если рейтинги слишком низкие. Rotten Tomatoes — традиционная, казалось бы, история для цифровой эпохи: сервис, который в конце 1990-х запустили два аспиранта Беркли, чтобы оценивать фильмы с Джеки Чаном, теперь влияет на индустрию — а голливудские продюсеры специально устраивают пресс-показы попозже, чтобы критический рейтинг на RT (томатометр — главный индикатор сайта, хотя есть еще суммарный пользовательский рейтинг) не успел сформироваться до начала проката. Чертовы алгоритмы опять рулят творчеством.

Но есть один нюанс: это никакие не алгоритмы.

В офисе Rotten Tomatoes сидят живые люди (причем их совсем немного, по пальцам двух рук пересчитать), которые получают зарплату за то, что читают по 50 рецензий в день и определяют, положительные они или отрицательные, заводя результаты в базу сайта. Большой материал Wired, который рассказывает про внутреннюю жизнь RT, нигде специально не объясняет, почему, собственно, это так устроено, почему это делается вручную — но, видимо, ответ имплицитно заложен в рассказе о работе сотрудников Rotten Tomatoes. Это делается вручную, потому что никакие алгоритмы пока не в состоянии понять, как критик оценил фильм. Зачастую это не в состоянии понять даже сами читатели рецензий. В редакции RT раз в две недели проходят совещания, где разбираются самые трудные случаи рецензий, и сотрудники решают коллективно — положительные они или отрицательные, и можно ли вообще это считать рецензией. Все это очень субъективно — даже несмотря на то что определить нужно только то, понравился фильм автору или нет. Даже звездочки не всегда помогают — один критик, поставивший фильму 4-, как-то написал в RT и уточнил, что на самом деле фильм ему совершенно не понравился. Вердикт изменили с «Fresh» (то есть положительного) на «Rotten» (то есть отрицательный).

Эта история про человеческое измерение критики, которое не поверить цифрой, — самое интересное, по-моему, что есть в этом тексте, хотя люди, интересующиеся киноиндустрией, найдут там и много другого. Тут и про связь Rotten Tomatoes с большими развлекательными корпорациями; и про резкое расширение пула учитываемых источников ради инклюзии (не обходится без злоупотреблений — один блогер специально написал отрицательную рецензию на «Lady Bird», чтобы испортить 100-процентный рейтинг фильма), и про атаки идеологизированных пользовательских групп на рейтинги «Последнего джедая» и «Капитана Марвел» (сделать с этим RT почти ничего не могут — но хотя бы запретили оценивать фильмы до их выхода в прокат), и про амбициозный проект старейшего сотрудника RT (читает по 50 рецензий в день с 2004 года!): он хочет завести в базу сайта вообще все фильмы и рецензии, которые когда-либо выходили; и начал прямо с первого полнометражного кино, вышедшего в 1906 году.

(Это не партнерский материал, но кстати к теме: мой (бывший) коллега по «Афише» Станислав Зельвенский недавно завел свой увлекательный телеграм-канал про кино, настоятельно рекомендую. Кстати, Станислав никогда не любил ставить фильмам звездочки, в чем я его безусловно поддерживаю.)

https://www.wired.com/story/behind-the-scenes-rotten-tomatoes/

Бесконечный цикл насилия и как из него выбираться

В мае 1964 года полковник Хосе Хоакин Маталлана, командир Шестой бригады колумбийской армии, был отправлен в Маркеталию чтобы разгромить местных крестьян, создавших самоуправляющуся общину, в которой властям виделась коммунистическая угроза.

Полковник Маталлана попав в Маркеталию довольно быстро понял, что само восстание устроено совсем не так, как виделось из Боготы - здесь не было постоянно действующих полевых лагерей, не было линии обороны и дозорных. Почти все восставшие крестьяне участвовали в восстании постольку-поскольку, постоянно возвращаясь к своей ежедневной работе. Но полковник Маталлана был не так прост (неудивительно, что в последующие годы он сделал отличную карьеру) - он рассудил, что повстанцев легко узнать, если заставить их надеть униформу. И солдаты Маталланы ходили по деревням, заставляли крестьян одеваться в повстанческую форму. Тех, кто казался им похожим на восставшего, расстреливали. В Маркеталии были убиты сотни крестьян, и именно там началась гражданская война и родилась ФАРК, которая сражалась с правительством страны до самого недавнего времени.

История выше рассказывается в документальном фильме "Mute Fire" Карлоса Федерико Артеага (посмотреть можно в ближайшие 10 дней на MUBI). Удивительный фильм, пусть и не очень гладко сделанный, в котором режиссер пытается разобраться в насилии, пожирающем родную страну и оставляющем отпечаток на всем, до чего может дотянуться.

Полковник Маталлана вошел в колумбийскую историю как человек, который рассудил, что образ - важнее правды. И использовал эту истину для уничтожения людей. Его примеру затем последовали многие и многие бойцы и офицеры колумбийской армии, которые на протяжении десятилетий убивали невинных крестьян, переодевали их в форму повстанцев - и отправляли фотографии трупов в штаб, используя этот обман для того, чтобы показать, что война с повстанцами идет успешно. А общество, жадное до образов убитых партизан, постоянно желало видеть все новые и новые подтверждения, подталкивая армию ко все новым и новым преступлениям.

"Говорить о Колумбии - это говорить о войне" - сообщает за кадром режиссер. Размышляя о причинах этой одержимости образами насилия, Артеага отправляется к истокам колумбийского кинематографа, пытаясь найти связь между кровавым прошлым страны и кинотрадицией. В 1906 году группа наемных убийц попыталась застрелить президента Колумбии Рафаэля Рейеса. Убийцы были схвачены, политик - спасен. Рейес решил устроить из казни неудавшихся убийц настоящее представление, которое могло бы объединить страну и показать, что президент силен как никогда. Убийцы были казнены публично, а фотограф, который снимал казнь, решил сделать еще несколько постановочных снимков, которые задали бы контекст. Были сделаны 13 фотографий, на которых изображалась подготовка покушения, неудачная атака на президента и арест убийц. Считается, что именно так зародился кинематограф в Колумбии.

Рейес был вообще одержим символами и образами и считал, что именно они могут объединить нацию; про себя он говорил "Я - Колумбия" и распространял по стране свои портреты и фотографии разных уголков Колумбии - образы, которые должны были впечататься каждому в память и создать виртуальное единство разрозненной нации.

В 1914 году в Боготе был убит национальный герой Колумбии генерал и журналист Рафаэль Урибе Урибе. Скорбь о нем не знала границ. Жившие в Колумбии братья Ди Доменико решили сделать о нем и его гибели небольшой документальный фильм El drama del 15 de Octubre. Это был первый фильм колумбийского производства - и он сразу же вызвал в обществе дискуссию: люди не хотели смотреть агонию и смерть национального героя. Все кончилось судом, который приказал уничтожить фильм - до нас дошло лишь несколько кадров и подробное текстовое описание картины.

Отталкиваясь от этих двух историй начала века, Артеага рассуждает о той индиффирентности, с которой Колумбия отреагировала на правду о том, что многие из убитых партизан были невинными крестьянами, чьи трупы использовались для удовлетворения спроса на образы насилия. Общаясь (внезапно) с документалистом, который первым стал снимать в Колумбии футбольные матчи с трибун, он приходит к довольно очевидной мысли: образы насилия бесконечно порождают новое и новое насилие, а на неудобную правду общество старается не смотреть даже тогда, когда реально идет разговор о жизни и смерти. И вот проходят годы, в школах ставят пьесы о полковнике Маталлана и восстании в Маркеталье, и маленькие дети понарошку переодеваются в повстанческую униформу - хотя для многих из них эта форма со временем станет настоящей и они обнаружат себя на войне с колумбийским правительством.

Удивительный фильм, который, конечно, не мог обойтись и без щепотки магического реализма (все-таки речь идет о Колумбии, как без этого). Мать режиссера в один не очень прекрасный день перестала разговаривать. И как ни бились врачи, причину установить не удалось. Не удалось даже понять, шла ли речь о болезни или сознательном решении. Онемевшая мать, тем не менее, не утратила остальные когнитивные способности - она все понимала, но постоянно молчала. До самой смерти.

В конце фильма, Артеага достает из архива домашнее видео - мать, еще не утратившая голос, снимает грандиозный венок из цветов, вокруг него бегают дети (в том числе и будущий режиссер). Последнее, что мы слышим - это как мать зовет режиссера по имени.

В New Yorker рассказывают о великой и ужасной английской группе Gang of Four:

"Двумя главными источниками вдохновения для Джилла были, в частности, Джими Хендрикс - особенно его работа над «Voodoo Child», о которой Кинг говорил, что он и Джилл слушали её «бесконечно», - и гитарист группы Dr. Feelgood Уилко Джонсон. Он обычно не упоминается в американских рассуждениях о рок-музыке семидесятых, но Джонсон — ключевой предшественник Джилла в музыкальном смысле".

https://www.newyorker.com/culture/postscript/gang-of-fours-glorious-and-dangerous-noise

Небольшое весеннее обновление (за коллаж надо благодарить Илью Снопкова)

Мне всегда казалось, что при гигантском его росте отношения с нашей приземистой белобрысой реальностью должны были складываться у него довольно своеобразным образом. Он всегда был заметен издалека, особенно учитывая безупречные перспективы родного города, и невольно оказывался центром внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило, особенно в юности, и его манерам и речи была свойственна некая ироническая предупредительность, как бы оправдывавшая и извинявшая его физическую избыточность. Думаю, что отчасти поэтому он и взялся впоследствии за перо: ощущение граничащей с абсурдом парадоксальности всего происходящего — как вовне, так и внутри его сознания — присуще практически всему, из-под пера его вышедшему. (Иосиф Бродский "О Сереже Довлатове")

В «Географии» Страбона находим упоминание Рино­колуры — города безносых: «После Газы следует Рафия, где произошла битва между Пто­ле­ме­ем IV и Антиохом Великим. Затем идет Рино­колура, названная так от населявших ее в древности людей с отрезанными носами. Действительно, какой-то эфиопский царь совершил нападение на Египет и, вместо того чтобы убить преступников, отрезал им носы и поселил здесь; он полагал, что они из стыда за свое безобразие больше не осмелятся совершать злодеяния» (География XVI, 2, 31).

Отсечение носа, или ринокопия, было распространенным наказанием в античном мире, а потому не удивительно, что безносых людей набрался целый город. Во времена Византийской империи ринокопия перестала быть массовой и применялась выборочно. Один из самых известных безносых — император Юстиниан II, последний представитель династии Ираклидов. В 695 году Юстиниан II потерял власть и был приговорен узурпатором Леонтием к ринокопии на константинопольском Ипподроме. Пока искалеченный Юстиниан II отбывал ссылку в Херсонесе, Леонтий сам успел потерять обретенную власть, был лишен носа и сослан в монастырь. В 705 году Юстиниан II вернул себе престол, а заодно раздобыл золотую накладку, которую носил поверх отсеченного носа. Накладка, впрочем, не спасла его ни от прозвища Ринотмит (ὁ Ῥινότμητος — «с усеченным носом»), ни от последующей казни.

В XII веке, уже во времена Фридриха II, к ринокопии приговаривали блудниц, сутенеров и неверных жен. Такой выбор наказания был во многом вдохновлен фрагментом книги пророка Иезекииля, посвященным наказанию блудницы Оголивы: «и поступят с тобою яростно: отрежут у тебя нос и уши, а остальное твое от меча падет» (Иез. 23: 25). Неизвестно, насколько тщательно исполнялось предписание Фридриха II, но к XIV веку мы встречаем множество легенд, в которых наказанием за блуд и неверность выступает ринокопия, часто приобретающая довольно причудливые формы. Например, в одном из двенадцати лэ Марии Французской муж-оборотень, преданный женой-изменницей, отыскивает ее и откусывает ей нос: «Увидел красавицу зверь, задрожал / И кинулся — кто бы его удержал / Вблизи от зловещей находки? / И нос откусил у красотки <…> Той даме предательской стыд-стыдоба. / Ее уж и так наказала судьба, / Но дальше — детишки родятся / Без носа. Хоть маме — сгодятся» (перевод Вероники Долиной). Множество сказаний на тему женских носов и адюльтера можно найти в Motif-Index of Folk-Literature в рубриках Q451.5, Q451.5.1, K1512.

Грешницам носы отсекали мужья или палачи, а вот святые, стремясь сохранить девственность и избежать надругательства, отсекали себе носы самостоятельно. Святая аббатиса Евсевия и ее монахини подвергли себя ринокопии, когда сарацины пришли в Марсель (монахини были убиты, но не изнасилованы). Святая аббатиса Эбба и ее монахини лишили себя носов и губ, когда викинги пришли в Колдингэм (монахини были сожжены, но не изнасилованы). Чтобы избежать насильственного замужества и сохранить девственность, святая Ода из Геннегау в день запланированной свадьбы мечом отсекла себе нос. Святая Маргарита Венгерская угрожала отсечь себе нос дважды: сперва, когда Папа согласовал ее брак, а после — когда монголы завоевали Венгрию.

Безглазые лишались зрения, безъязыкие не могли говорить, но безносые не теряли нюха. Дело в том, что ринокопия делала человека предельно уродливым, «безобразным», нанося увечья, которые невозможно было скрыть или излечить. Монахини прибегали к отсечению носа, поскольку считали, что такое «безобразие» способно сделать их отталкивающими в глазах даже насильников-варваров. Отсеченный нос блудницы «гарантировал», что она более не впадет во грех — она попросту не сможет привлечь мужчину, даже если захочет того. Безносые престолонаследники и императоры не соответствовали требованию богоподобности и, следовательно, не могли претендовать на трон. Примечательно, впрочем, что в последнем случае дела были поправимы: на реверсе византийских золотых монет времен Юстиниана II император изображен в шлеме, скрывающем нос, а на аверсе можно видеть Иисуса, нос которого аккуратно отпилен.

В 1979 году режиссёр Джон МакКензи выпускает фильм "Долгая страстная пятница".

Согласно сюжету фильма некий лондонский гангстер Гарольд Шенд (Боб Хоскинс) собирается уйти на покой и легализовать свой бизнес. Для этого он находит инвестора в США и вступает с ним в переговоры. Но один из подручных Шенда переходит дорогу ирландским боевикам и те начинают мстить, уничтожая бизнес Шенда.

В 1979 году боевики ИРА как раз убили адмирала Луиса Маунтбэттена — человека, не только имевшего дурную репутацию педофила, бездарного военного и недотёпы-заговорщика, но и дядя супруга Елизаветы II. Так или иначе, разница между ирландской мафией и ирландскими террористами была ускользающе незначительна. Возможно, поэтому "Долгая страстная пятница" заканчивается тем, что главарь ирландских боевиков в исполнении Пирса Броснана, сжимая пистолет в руке и с очаровательной улыбкой на устах, похищает главного героя, увозя его на верную погибель.

К слову, в том же 1979 году прошли первые выборы в Европарламент. Возможно, по этой причине герой Хоскинса ссорится с американским инвестором, рассказывает про бескультурность американцев и заявляет, что будет вести дела только с континенталами, называя западных немцев. Мол, они культурнее и лучше.

В 2020 году Гай Ричи выпускает фильм "Джентльмены", рассказывающий про стареющего лондонского мафиози американского происхождения, который решает уйти на покой. Правда, в неравной схватке с американо-еврейской мафией и китайскими наркоторговцами ему помогает стереотипный ирландец и всё заканчивается для главного героя хорошо. Он продолжает вести своё дело с опорой на собственные силы и помогая деньгами британской аристократии. Вроде бы, уже слабой, но всё ещё существующей. Опора на собственные силы и самодостаточность как способ достичь успеха.

Кстати, в 2020 году Великобритания окончательно вышла из ЕС.

Жаль, что нет отдельных фильмов, про то, как кино и история влияют друг на друга. Я бы хотел увидеть хорошую экранизацию сплетений киноплёнки и скучных бюрократических документов.

Зимой 1788 года — за несколько месяцев до того, как во Франции впервые за почти 200 лет собрались Генеральные штаты, — заодно с выборами монарх предложил подданным подавать ему так называемые «тетради жалоб»: документы, в которых излагались коллективные ощущения жителей разных мест от французской политики и экономики вообще и от положения в их городах и деревнях в частности. Изучение этих тетрадей дает невероятную панораму народных мнений: кто-то требует больше экономических свобод, кто-то больше патернализма и государственного контроля за ценами и сбытом продукции; кто-то жалуется на жадных суверенов, кто-то на не дающих покоя чиновников — и так далее, и так далее. Взятые вместе эти тетради представляют собой беспрецедентный материал для изучения состояния умов в конце XVIII века. Впрочем, то, что последовало за их сбором — бунт третьего сословия, преображение Генеральных штатов в Учредительное собрание (а потом в Законодательное собрание и в Конвент), взятие Бастилии, принятие первой Конституции, радикальная церковная реформа, попытка бегства короля, его низложение и казнь, объявление республики, якобинский террор и так далее, и так далее — было еще более беспрецедентно.

Я давно хотел прочитать какую-то более-менее ультимативную книгу про Французскую революцию (Великой ее называют только в России, про это интересно написано в книге Александра Чудинова «Французская революция: История и мифы») — все-таки она в значительной степени проявила основные ценностные конфликты современности и заложила ее цивилизационные основы; ну и в конце концов — это просто страшно интересно. Хотелось, с одной стороны, чтобы не просто популярная история, но и чтобы не совсем исследовательское бубубу с анализом годовых оборотов ткацких мастерских; казалось, что на таком материале это более чем возможно. В итоге: на русском такой общей книги про всю Революцию, кажется, не существует вовсе. А на английском существует куча. Методом просвещенного тыка я в итоге выбрал «Citizens» английского историка Саймона Шамы — почти тысячестраничный том, вышедший в 1989-м, в год двухсотлетия взятия Бастилии. Результаты — амбивалентные.

Шама пишет историю как нарратив — с героями и характерами, которые воплощают или перемежают собой более сложную социальную / экономическую / политическую аналитику. Это максимально близкий мне метод — и писатель из Шамы правда отличный, немного даже слишком отличный с точки зрения богатства языка (мне приходилось часто смотреть в словарь; впрочем, это жалоба невежественного человека). У него прекрасный нюх на детали, яркие сравнения, мощные сцены, и в результате все эти герои правда увлекают, тем более что в их галерее очевидные, с детства знакомые имена соседствуют с неочевидными. Отважный, но простоватый солдат Лафайетт; хитрый делец Талейран; человек-ураган Мирабо; неистовый публицист-мученик Марат, забальзамированное сердце которого было торжественно выставлено в зале клуба Кордельеров; благородный старик Малешерб, вызвавшийся защищать на суде Людовика XVI, а через пару лет сгинувший на гильотине вместе со всей семьей; художник-политик Жак-Луи Давид; инфернальный вождь санкюлотов Эбер; пьяный палач Луары Клод Жавог и многие другие — все эти реальные люди действуют в реальных исторических обстоятельств, но выглядят как абсолютно, иногда даже чересчур литературные персонажи.

Отчасти потому что ими и являются — Шама посвящает много места демонстрации связей между руссоизмом, идеалами сентиментализма и тем, что происходило в головах революционных вождей и на улицах управляемых ими городов (оттого, кстати, и Давид, а также Жан-Батист Грез, Бомарше и другие художники и писатели того времени тут важные действующие лица); между инновационными полетами на воздушном шаре — и новой культурой массового поведения; между культом древнего Рима — и ораторским стремлением к свободе. Особенно последователен в своем преследовании тотальной добродетели был Максимилиан Робеспьер; что из этого вышло, известно; впрочем, современного российского читателя даже главы про террор могут поразить не только кровожадностью, но и тем, что даже неумолимый, ничем не стесненный парижский революционный трибунал в месяц накануне фатального термидора оправдал 20% подсудимых, сильно больше, чем оправдывают современные российские суды. Остальные 796 человек были публично казнены посредством гильотины на площади в центре Парижа.

Основных концептуальных тезисов у Шамы несколько. Первый: Революция в лучшем случае ускорила те процессы, которые и так шли во Франции «Старого режима», а в худшем — замедлила их. Например, в интерпретации историка постепенное фактическое стирание сословной иерархии и так происходило, поскольку звания продавались и покупались (и таким образом, статус был обусловлен социальным успехом, а не правом рождения); та элита, которая доминировала во французской истории в следующие полтора века, не столько была порождена революцией, сколько сумела выжить в ней. Церковная реформа привела к большому количеству крови и резкому снижению уровня образования в стране — так как большинство священников саботировало требования присягнуть гражданскому устройству. Многие революционные активисты ненавидели старый режим не за то, что он сохранял, но за то, что он разрушал: они боролись ровно с коммерциализацией и модернизацией, которые принято считать заслугами революции (собственно, пафос возврата от нового типа прав собственности к прежнему общинному контролю был свойственен большинству «тетрадей жалоб», полученных от третьего сословия). Ну и в целом революция, как пишет Шама, была обусловлена не столько какими-то внутренними злоупотреблениями короны, сколько ее внешнеполитическими обстоятельствами: с одной стороны, колоссальными, приведшими фактически к банкротству тратами на армию и флот во многом в рамках поддержки США в войне за независимость; с другой, обновленным патриотизмом прогрессивных аристократов, вызванным участием многих из них в той же войне за независимость США (а ранее — обидно позорным поражением в Семилетней войне).

Более того: по Шаме, революция не так уж много изменила в структуре самого французского общества — бенефициарами новых законов становились в основном те социальные группы, которые и до того чувствовали себя хорошо; за исключением церковных реквизиций никакого особого трансфера социальных полномочий не происходило. Разница между богатыми и бедными вовсе не стерлась и даже наоборот — увеличилась.

Второй ключевой тезис Шамы (и самый спорный, насколько я понимаю): государственное насилие и кровавые бани 1793-1794 годов — не аберрация и не эксцесс, но логичный апофеоз революции; в некотором смысле самое полное воплощение ее принципов. Резня в тюрьмах Парижа в сентябре 1792 года; уничтожение мирного населения Вандеи после подавления крестьянского мятежа республиканскими войсками; да даже и внесудебная расправа с комиссаром Бастилии после ее взятия — все это (и многое другое) Шама выстраивает в единую цепочку, конструируя примерно следующее построение: все революционные политические силы постоянно обнаруживали себя в зазоре между обещаниями (политическими, экономическими, военными) и реальностью; восполнить этот зазор могла только кровь предположительно виноватых в том, что он возник. И другой важный тезис — связь насилия физического и, скажем так, теоретического: тут важны, с одной стороны, бесконечные революционные газеты и прокламации, призывавшие к расправам самым недвусмысленным образом, а с другой — наследующая тем же вышеупомянутым культурным феноменам революционная риторика, предполагавшая монохромную структуру общества, состоящего из своих и чужих, а также постоянную готовность ораторов умереть за Родину, если их требования не будут выполнены (Робеспьер выстраивал такую конструкцию буквально в каждой своей речи).

Еще из интересного: тезис про то, что революцию все время раздирало между двумя представлениями о ее целях — нам нужна свободная политическая репрезентация и подотчетность государства гражданам vs. нам нужна более сильная и успешная Франция. Описания революционных ритуалов — праздника Федерации и фестиваля Верховного Существа (удивительно прежде всего то, что настолько детализированная ритуализация возникала настолько быстро). Ну и, разумеется, бесконечные сцены политических дебатов, буквально решавших вопросы жизни и смерти, — на улицах, в парках и в залах заседаний. И бесконечные рифмы с современностью, которые автору даже не приходится подмечать (особенно, конечно, это касается периода якобинского террора).

Что же не так, когда так много всего? Как видно из вышеизложенного, Шама относится к революцией с изрядным скепсисом и сарказмом; даже о заложенной в Декларации прав человека свободе слова он отзывается совершенно без восторга — называя ее прямым последствием в революционное время «освобождение грубости». И не хватило мне в «Citizens» именно какой-то эмоциональности, что ли. Все-таки, даже когда читаешь про Французскую революцию в «Википедии», дух захватывает от событийного кутежа, от стремительности перемен, от того, как целые политические эпохи будущего оказываются спрессованными в несколько месяцев. Шама на все это смотрит с холодным носом, немного через губу — что, безусловно, нормально, но немного не то, чего хотелось.

«Citizens» еще и заканчивается в 1794 году — то есть тут нет ни Директории, ни консулов (и никакого специального объяснения, почему так). От этого остается, конечно, некоторое ощущение незавершенности, и теперь охота прочитать, например, качественную биографию Наполеона с контекстом, где было бы как раз передано это ощущение невероятного исторического приключения. Если кто-то дочитал до сюда и такую знает — расскажите, пожалуйста.

(Книжки «Citizens» в легком легальном доступе мне найти не удалось, но в интернете легко отыскать, например, ее полную версию в формате epub.)