​​Вчера показали «Эпидемию» Павла Костомарова. Сериал достойно продолжает дело «Временных трудностей», предлагая героя с синдромом Аспергера ради комического отыгрыша. Впрочем, это не главная его трудность.

Вот на ММКФ показывали японский фильм Jam режиссера Сабу. Совершенно вторичная работа, не близкая европейскому человеку азиатская эклектика: тут из сознательных референсов «Мизери» и «Король комедии», «Тебя никогда здесь не было» и «Олдбой», аниме, музыкальное кино и еще много чего. Но каждый из референсов воспроизведен очень тщательно, вплоть до светового рисунка и режиссуры звука. При этом на коленке.

А вот «Эпидемия» Костомарова. Референсы – вся западная традиция кинокатастроф. Структура жанра давным-давно освоена. Но смотришь – и не покидает ощущение родного колхоза: в интонационных перебоях (так бывает, когда жанр прокладываешь по бездорожью), в завиральных ракурсах (треть сериала снята с квадрокоптера), в натужном динамизме (всякая дверь здесь открывается с барабанной дробью).
Чем так увлекает жанр катастрофы зрителей? Механикой схождения мира с ума – и последующей победой гуманистической идеи. Так вот, для зрителей плохие новости: авторы «Эпидемии» механику не осваивают, а в людей не верят. Все потому, что создатели сами загнали себя в угол «эпидемией». Сам вирус с людьми ничего особенного не делает: человеку плохеет, и он быстро умирает. Где тут конфликт? Разумеется, в том, что люди в условиях катастрофы проявляют себя как негодяи. Причем решительно все.

Едва только в столицу приходит зараза (показано это комком), всюду возникают группы мародеров. В городе это банды а-ля «Воины» Хилла. Они даже не грабят, а просто убивают. Почему? Как это помогает им выживать? Хер его знает. Но за городом дела обстоят еще задорнее. На условную Рублевку совершают набеги отряды бандитов, снаряженных лучше морских котиков из «Скалы». В этой экипировке они выносят из особняков телевизоры. У них есть база, строгая иерархия и большой штат. И всё это – через день-два после того, как начался вирус. Ах да, финальный титр пытается убедить нас, что «Эпидемия» поставлена по дневникам одной из героинь. Простите, вы серьезно?

Что же есть в «Эпидемии»? Герои, с которыми себя можно отождествить? Нафиг надо: снова у нас две семьи из гигантских особняков на условной Рублевке. Знакомые обстоятельства? А то как же. В стране, где запрещен огнестрел, у всех под прилавком и под подушкой по обрезу. А девочка-подросток на первой минуте выписывается из рехаба – зрители ТНТ-Премьер, видимо, понимающе закивают. Социальный срез? Вот вам Юрий Кузнецов в роли Беара Гриллса, а вот та самая девочка ради подросткового бунта (и никак не ради мужской части аудитории) показывает сиськи на пятой минуте. Показывает мальчику с синдромом Аспергера, который при этом как бы очень смешной.

Как этот полуторачасовой голем, скроенный из трех серий, дотопал до конкурса – загадка, на которую лучше не искать ответ. И пока «Нетфликс» делает так, что без подписки жить невмоготу, ТНТ-Премьер хочется загодя благодарить за то, что удержат эту «Эпидемию» в своем загоне.

Скоро в издательстве "Ча-ща" должна выйти книга "26 тюрем" - это такой дневник офицера Юрия Бессонова, которому не повезло застрять в Советской России после революции - и для него это обернулось бесконечной чередой тюрем, ссылок, арестов и побегов. В какой-то момент он не выдержал - и вместе с четырьмя другими заключенными сбежал с Соловков - они все смогли пройти путь до самой Финляндии.

К этой книге я написал небольшое предисловие - и его можно прочитать уже сейчас.

"Словом, идея Паноптикума родилась в российском контексте и во многом была им обусловлена — даже некоторое соответствие Паноптикума архитектурным канонам, по которым строились церкви, связано с реалиями Российской империи конца XIX века. Тогда полным ходом шла секуляризация церкви и государства — и немало церковных помещений переходили в государственную собственность — и в них нередко открывались мастерские.

Осенью 1786 года с этим устройством познакомился Иеремия Бентам — он навещал брата в Кричеве и впечатлился придуманным Сэмюэлем проектом. Размышляя об этой модели, Иеремия понял, что она может стать универсальным способом организации не только на производстве, но и в других местах — например, в тюрьме, сумасшедшем доме, школе. В историю Иеремия вошел как автор идеи Паноптикума, хотя на самом деле она принадлежала его брату. Иеремия Бентам на протяжении долгого времени предлагал к рассмотрению в Англии свой проект тюрьмы, основанный на идее Паноптикума, но тогда он не был принят — хотя позднее в мире появились тюрьмы, построенные отчасти в согласии с этим принципом".

https://cha-shcha.com/pobeg_iz_panoptikuma

​​Центрально-европейский университет выпустил сборник интервью с четыремя медиевистами, родившимися в 1920-1930 годах: с Яношем Баком из Венгрии, Ежи Клочовским из Польши, Франтишеком Шмахелем (не уверена в транскрипции) из Чехии и Хервигом Вольфрамом из Австрии.
Оставим за скобками, тот факт, что среди них нет ни одной дамы.
Биографии великих стариков вроде воспоминаний Пастуро (Цвета нашей памяти) и Ле Гоффа (Une vie pour l'histoire) очень увлекательно читать. Одна деталь вроде истории про то, как на венчании Ле Гоффа было два свидетеля: его друг-иудей и человек в штатском, — и мастодонты превращаются из музейных экспонатов в живых, многогранных людей. Вот бы заполучить этот сборничек.

«Что это за очередь?» — спросите вы.

А это — очередь на избирательные участки на выборах в Рейхстаг в 1933 году. Явка в марте 1933 года составила 88,74%, почти на 10% больше, чем в ноябре 1932 года. И, как видите, дело было не только в принуждении и угрозах.

Ольфакторное пространство Англии в десятилетия, предшествовавшие Реформации, было строго зонированным. Связка «запах/территория» использовалась монахами, врачами, мастеровыми гильдиями и многими другими для разграничения символических пространств власти (вот когда поистине существовали signature scents). Пока над королем еще стоял папа, а власть его имела неоспоримо божественное происхождение, королевский двор пах так же, как католические церкви — ладаном, смолами и бальзамами (за исключением тех случаев, когда он пах дерьмом).

Когда Генрих VIII и Елизавета I решили побороться за учреждение новой формы королевской власти, понятой в протестантских категориях, им пришлось заняться, помимо прочего, вопросами запаха. С середины 1520-х годов присутствие Тюдоров на троне сопровождалось запахами розовой воды, отделяя ольфакторный фон мирской власти от фона власти небесной, то есть ладанного дыма католической церкви.

Дамасскую розу в Англию в начале 1520-х привез королевский лекарь Томас Линакр, который успел поучиться в Падуе и насмотреться там всяких прелестей итальянского возрождения. Использование розовой воды во времена Генриха VIII стало возможным благодаря совпадению развития сельского хозяйства и ранних промышленных технологий: одомашнивание дамасской розы в Англии происходило вместе с развитием искусства дистилляции, которое позволило получать относительно большие объемы розового масла. Дамасская роза была ценной и с геральдической точки зрения. Цвет и количество ее лепестков метафорически соответствовали гербу дома Тюдоров — красно-белой розе — объединившей две розы домов Йорков и Ланкастеров, перебитых в ходе предшествовавшей гражданской войны.

Розовые кусты были высажены на территориях королевских владений, а сам Генрих VIII и его ближайшие придворные носили на теле бутыльки, полные розового масла. Египетские ритуальные сосуды, приобретенные двором в 1524 году, подвешивались на золотой цепочке и распространяли запах вокруг грешного тела своего владельца. Здесь также интересно смещение: подобные украшения, заполненные бальзамом, были в ходу у церковных служителей и практически не использовались мирянами. После того, как кардинал Томас Уолси передал Генриху VIII во владение Хэмптон-Корт, последний велел разбить на территории сад удовольствий с оранжереями, «сладостными рощами» и аллеями кустов дамасской розы, исчислявшихся сотнями.

В этот же период тюдоровские юристы вовсю занялись развитием и распространением фикции «двух тел короля», одно из которых было мистическим и освященным вечной благодатью, а второе — земным и вполне смертным. Последнее пахло гидролатом дамасской розы. Если бы я знала об этой истории во времена, когда угорела по политической теологии, то научная жизнь моя могла бы сложиться иначе. Удивительная история.

Книга вышла, и это такой кайф, вы бы знали

В 2018 году четыре смотрителя залов музея Академии им. Штиглица написали письмо президенту Путину о крайне неудовлетворительном состоянии объекта культурного наследия.
Факты подтвердились, все четыре смотрителя были уволены.
Михаил Золотоносов о том, как разрушают музей декоративно-прикладного искусства.


http://gorod-812.ru/kak-unichtozhit-muzey-posobie-dlya-nachinayushhih/

Продолжаю на "Меле" рассказывать об истории разных старинных российских школ. Сегодня на очереди - Вторая Петербургская гимназия, немного рассказываю о ней, спешите прочитать.

Будущий сенатор и руководитель Департамента железных дорог Российской империи Константин Фишер оставил увлекательные воспоминания, в которых не забыл рассказать и о годах, проведённых в гимназии:

"…Выходят передо мной, как тени, лики моих почтенных профессоров. Тилло, проэкзаменовав нас при вступлении в 5-й класс, говорил нам: «Господа! Даю вам два месяца, чтобы забыть всё то, чему вы до сих пор научились, потому что только тогда я могу начать преподавать вам французский язык». Гедике знал все школьные проделки, знал, что воспитанники держат тетради на коленях, чтобы с ними советоваться, или пишут на ладони то, чего не заучили, что вместо переводов перефразируют готовые напечатанные переводы латинских писателей, и, чтобы не быть жертвою обмана, принял странные обряды: садился на стол кафедры, свесив ноги, приказывал всем опустить руки под стол и прислониться грудью к столу. Грефе, профессор греческого языка, европейский авторитет, академик, друг министра, был вспыльчив до исступления. В его высшем классе было только три слушателя, потому что он говорил только по-немецки, а из нас только трое понимали этот язык.

Раз случилось, что в класс явился я один. Стали мы переводить «Одиссею»; я сказал артикль не того рода. «Что?!» — завопил он и и бросился ко мне с кафедры, как сорвавшаяся с цепи собака. Грефе замахнулся на меня, я вскочил на стол — он туда же; столов было пять рядов, я бегал по столам, 15-летний мальчишка; он, 60-летний, беззубый, с Владимиром на шее — за мной».

https://mel.fm/istoriya/1863754-second_petersburg_gymnasium

У Rammstein тем временем вышел новый клип — в ретро-стиле, с большим количеством отсылок к Веймарской Германии.

https://www.youtube.com/watch?v=z0NfI2NeDHI

Сегодня вечером в Израиле отмечают День памяти Катастрофы и героизма (Йом ха-Шоа)

Самый активный период когда впервые записаны и воспроизведены песни о Катастрофе – 1975-1981. Причем большинство из них не имеют отношения к Шоа.

Одна из самых популярных и известных композиции – "הליכה לקיסריה" (Прогулка к Кейсарии), известная также как "אלי אלי" (Мой Бог, Мой Бог).

Стихи были написаны Ханой Сенеш (1921-1944), она была не просто поэт, она была парашютисткой, сионисткой активисткой, родом из Венгрии.
Приехала в Израиль в 1939 году, была членом кибуца Сдот-Ям.

Во время Второй мировой войны вызвалась добровольно отправиться в Европу для организации спасения евреев, но попала в плен и была расстреляна в тюрьме, в Будапеште.

Хотя стихи описывали просто поездку из Сдот-Яма на пляж Кейсарии, стихотворение не имеет прямого отношения к Холокосту, деятельности еврейского сопротивления, смерти или памяти. Песня потеряла частное значение и стала молитвой.

О Бог, мой Бог...
Пускай не исчезнет со мной
Песок и прибой,
Дыхание моря.
Сияние молний,
Молитвы покой.
(Перевод И. Зора)

YouTube

Про военную разведку в Российской империи

"Возвышение объединенной Германии до почетного места в обзоре Главного штаба о стратегическом ландшафте России - по причине способности Германии причинить России вред, — ставил сотрудников Генштаба перед необходимостью получения точных знаний о намерениях Германии, а не просто о возможностях и потенциале. В некоторых случаях Военно-научный комитет (который руководил военной разведкой в министерстве) использовал свои собственные источники: до русско-турецкой войны в 1876 году офицеры Генерального штаба были особенно активными и эффективными в тайной разведке театра военных действий, а также в иностранных столицах - начиная с Вены и заканчивая Афинами. Тем не менее, как правило, Милютин полагался на криптоаналитические возможности министерства иностранных дел, чтобы быть в курсе самых чувствительных событий за рубежом.

К 1868 году военное министерство и министерство иностранных дел регулярно обменивались отчетами и документами, представляющими взаимный интерес. Российские военные атташе (почти все из которых были назначены Генштабом) отвечали перед военным министерством (Милютину через министерскую канцелярию), а политические сообщения послов направлялись Николаю К. Гирсу в министерство иностранных дел. Само военное министерство не имело постоянных каналов связи со своими дипломатическими агентами; кажется, что его запросы в зарубежные представительства неизбежно проходили через министерство иностранных дел.

Способность Министерства иностранных дел взламывать чужие коды в эти годы, безусловно, не имела себе равных в Европе. Немцы признавали это с горечью: хорошо известны случаи, когда Бисмарк в 1876 году критиковал послов кайзера при Александре III за неосторожное использование зашифрованных телеграмм из Крыма. Фактически, дешифровщики из МИДа читали почти весь иностранный дипломатический трафик в и из Санкт-Петербурга, а также почти все, что передавалось по проводам, пересекающим территорию России, в третьи государства. Агенты министерства иногда изучали мусорные баки в посольствах (в России и в иностранных столицах), чтобы найти и скопировать посольские документы.

Похоже, что британские и немецкие сообщения были особенно подвержены взлому, в то время как сообщения Австрии и Швеции редко появлялись на столе у Гирса. К началу 1870-х годов зарубежные сообщения в Константинополь перехватывались постоянно (не менее 6 сообщений в день), и русские регулярно читали сообщения Лондона о его посольстве в Пекине. Иностранные державы, конечно, понимали важность шифрования и мер безопасности; некоторые меняли свои шифры примерно раз в месяц, и об этом специалисты по криптографии Министерства иностранных дел сообщали руководству.

Министерство иностранных дел и военное министерство высоко оценили изоляцию Британии с ноября 1873 года во время обострения Хивинского кризиса. В отсутствие местных наблюдателей министру иностранных дел Грэнвиллу в Лондоне пришлось полагаться на Лофта, его посла в Петербурге, для получения информации о кризисе. Подобно Горчакову и Гирсу, Лофт полагался на сообщения российской прессы, чтобы узнать о массовых убийствах туркменскими повстанцами и о беженцах, наводнивших Оренбург. Одновременное понимание Санкт-Петербургом отрыва Европы от британской центрально-азиатской дилеммы никак не замедлило наступление генерала Кауфмана в течение следующих двух лет".

Бойцы ИРА, 1994 год.

​​На обложке нового «Носорога» наконец-то изображен носорог.
Это одноименная картина венецианца Пьетро Лонги, и на ней запечатлено вполне реальное животное — носорожиха по имени Клара, европейская звезда второй половины XVIII века. Хорошо известна ее биография: Клара родилась в конце 1730-х годов, ее мать убили на охоте, и Клару в качестве экзотического домашнего питомца взял к себе в дом владелец Голландской Ост-Индийской компании. Когда Клара достигла внушительных размеров, ее продали голландскому капитану, который и перевез ее в Европу. Появление Клары в Роттердаме вызвало большой интерес у горожан, что натолкнуло ее владельца на мысль о новом прибыльном деле. Он продал корабль, и на вырученные деньги устроил европейское турне Клары. Была нанята команда более чем из ста человек, носорожиху постоянно сопровождал ветеринар, ее вкусно и обильно кормили и всячески заботились — лишь бы была здорова и помогала наживаться своему хозяину. Клару показывали как зрителям из аристократов, так и городским беднякам. Ее приезд в новые города широко рекламировался: развешивались афиши, печатались объявления в газетах. Клара позировала многим европейским художникам, в том числе Пьетро Лонги. В Венецию она приехала в начале 1750-х. На картине Лонги запечатлены условия «экспонирования» носорожихи. Наиболее примечательная деталь — отсутствие рога у животного. Им размахивает смотритель (персонаж слева). Клара потеряла рог за год до приезда в Венецию, когда находилась с Риме.
Умерла Клара в 1758 году в Лондоне, прожив около двадцати лет, что намного меньше средней продолжительности жизни носорога.

Про сталинское антиамериканское кино и то, что его окружало

"«Русский вопрос» Михаила Ромма был одним из дюжины фильмов, в которых явно критиковалась Америка и все за, что она выступала в начале Холодной войны. Другие известные картины - «Встреча на Эльбе» (Григорий Александров, 1949), «Суд чести» (Абрам Роом, 1949), «Заговор обреченных» (Михаил Калатозов, 1950). ), «Секретная миссия» (Ромм, 1950), «У тебя есть родина» (Александр Файнциммер, 1959 г.), «Над Неманом рассвет»; (Файнциммер, 1952 г.) и «Серебристая пыль» (Ромм, 1953).

Даже если кажется, что таких фильмов было не очень много, они были довольно заметными, учитывая, что с 1946 по 1953 год было выпущено только 124 художественных фильма, а с 1946 по 1959 год 45,6% злодеев и антигероев в советских фильмах были американцами или британцами. Музыку для этих картин написали всемирно известные советские композиторы, такие как Дмитрий Шостакович, написавший партитуру для Встречи на Эльбе, и Арам Хачатурян, написавший для Русского вопроса. Согласно плану Агитпропа антиамериканских фильмов было запланировано гораздо больше, но не все из них были запущены в производство. Так вышло с фильмом "Курс доллара", который был заброшен в 1948 году, по-видимому, из-за того, что он был больше не актуален (сценарий строился вокруг гражданской войны в Греции, которая закончилась в 1948 году).

Руководители Агитпропа продолжали укреплять и обновлять связь антиамериканизма с патриотизмом, дисциплинируя художников и критиков. В декабре 1948 года Александр Фадеев, генеральный секретарь Союза писателей СССР, выступил с речью об «антипатриотических драматургах»; в начале 1949 года пресса публично осудила артистов, которых обвиняли в антипатриотической работе в театре, а затем, весной 1949 года, отдел агитации и пропаганды ЦК принял ряд мер по усилению антиамериканской пропаганды — в частности, артистов и писателей призвали выпускать больше антиамериканских пьес, книг, варьете и цирковых пародий. От Николая Погодина требовали написать о «деятельности американских поджигателей войны», Николая Вирта «об американской разведывательной деятельности», а Анатолия Сурова «о финансовых магнатах Уолл-стрит». Константин Симонов, Борис Лавренев, Лев Шейнин и Аркадий Первенцев должны были написать пьесу «Разоблачение современной Америки».

В плане указывалось, что в дополнение к антиамериканским пьесам, уже поставленным в театрах, тринадцать новых должны были быть поставлены в крупных городах, таких как Москва, Ленинград и Горький, в то время как другие должны были быть запущены в производство в ста театрах в провинции. Среди этих пьес - «Заговор обреченных» Николая Вирта, поставленная в крупных театрах по всей стране (а позже экранизированная), и детская пьеса Сергея Михалкова «Я хочу домой», которую поставили в двадцати пяти театрах молодежи в провинции, в дополнение к показу в Центральном детском театре в Москве и Ленинградском театре юных зрителей".

Про причины коррупции в авторитарных режимах

Артур Грейзер был нацистом. Был гауляйтером Данцига. Крупной и заметной фигурой нацистского режима, который многим его современникам казался "образцовым нацистом".

"Карл Буркхардт, последний верховный комиссар Лиги Наций в Данциге, где с 1934 по 1939 год Грейзер занимал должность президента Сената, считал Грейзера «мягким по своей природе человеком» . Эрнст Цим, консервативный политик из Данцига, вспоминал его «воинскую натуру». Дафф Купер, консервативный британский политик, назвал его «исполнительным». Посол Польши в Берлине Юзеф Липски считал его «уравновешенным человеком». Энтони Иден помнил «наглого» Грейзера. Юлий Хоппенрат, нацист из Данцига, считал его «вдумчивым, целеустремленным и безжалостным» .Прокурор на процессе Грайзера, Мечислав Северский, утверждал, что Грайзер был «неэмоциональным, у него было эмоций». Его экономка считала, что ее начальник «был настолько тщеславен, настолько влюблен в себя, как будто над ним ничего не было - считал себя почти богом». А оппозиционный политик в Данциге Ханс Леонхардт думал, что «Грейзер был не столько бесполезным политическим фанатиком, сколько наемником"

<...>

Управляя Вартегау, Грейзер пытался представлять себя как сильного гауляйтера. Он был довольно успешен в этом. Например, весной 1943 года Грейзер и Фриц Брахт, гауляйтер Верхней Силезии, встретились в Катовице. Согласно отчету Брахта, атмосфера была "выдержана в духе встреч древних германских королей". Своей "личностью и речью", отмечалось в отчете, Грейзер "чрезвычайно сильно влиял на своих слушателей и производил на них впечатление. Он казался сильным лидером".

<...>

"Грейзер стремился вести такой образ жизни, который, по его мнению, подходил нацистскому руководителю крупнейшей аннексированной восточной территории. Как и другие нацистские лидеры, он вел щедрый образ жизни не только для того, чтобы наслаждаться богатством, но и для демонстрации своего личного статуса внутри нацистской иерархии. В отсутствие выборов или других форм легитимации, богатство стало важной мерой успеха нацистского режима.

Грейзер украсил свой кабинет ценной мебелью из коллекций Познаньского замка. Он занимал роскошные частные апартаменты. Первоначально он занял официальную квартиру польского губернатора Познани. Эта квартира была прекрасно обставлена. Одна лишь ванная комната была размером с гостиную. Но осенью 1939 года он начал жить в доме в элегантном районе Познани, на Тильзит-штрассе. Двухэтажная вилла, первоначально конфискованная у еврея или польского промышленника, оставалась городской резиденцией Грейзера на протяжении всех его лет в Познани.

Грейзер также нашел для себя официальную загородную резиденцию в Вартегау. Весной 1940 года он поселился на берегу озера, на земле, которая раньше принадлежала польскому государству, расположенной примерно в двенадцати милях от Познани. Возможно, подражая Каринхалле Геринга, Грейзер переименовал озеро в честь своей жены Марии — в Мариензее. Первоначально он планировал построить относительно простой загородный дом. Альберт Шпеер, однако, настаивал на более «внушительном» здании, которое отражало бы статус Грейзера как губернатора большой провинции. Шпеер выбрал потсдамских архитекторов Отто фон Эсторфа и Герхарда Винклера для руководства проектом и лично одобрил планы строительства. Простой дом Грейзера превратился в величественный особняк, который должен был символизиировать немецкое превосходство на Востоке. Вилла на Мариензее стоил более трех миллионов рейхсмарок; в долларах 2007 года это будет примерно 13 743 000 долларов.

Грейзер изображал себя человеком, наслаждающимся простыми удовольствиями. Грейзер действительно любил пиво, колбасу и дружеские вечеринки. Но у него также был ярко выраженный вкус к роскоши. Как писал Геббельс в июле 1940 года, Грейзер правил как «паша» . Грейзер был вовлечен в сомнительные финансовые практики, которые принесли ему значительное личное богатство. Помимо зарплаты Рейхсштаттальтера, Грейзер работал в советах директоров различных корпораций. Польский историк Чеслав Лужак подсчитал, что валовой ежемесячный доход Грайзера составлял колоссальные 30 000 рейхсмарок (12 000 долларов в 1941 году или 325 000 долларов в 2007 году). После ареста в 1945 году Грейзер заявил, что у него было активов на 400 000 рейхсмарок, в том числе 200 000 рейхсмарок страхового взноса после инцидента на охоте. Кроме того, он утверждал, что его зарплата в рейхсштаттальтере составляла 3000 рейхсмарок в месяц (1200 долларов в 1941 году или 32 480 долларов в 2007 году), а также счет на предствительские расходы в 2000 долларов в месяц".

Пожалуй, самое странное документальное кино, которое я видел за последнее время - это бельгийский документальный фильм "Ни судья, ни подсудимая", рассказывающий о брюссельской следственной судье Анн Грувез и о том, как устроена ее работа (Анн говорит, что Бальзак считал поверенных судей во Франции XIX века самыми влиятельными людьми - столь широки были их полномочия).

Сложно даже сразу сформулировать, что в этом фильме так сбивает с толку. Наверное то, что на первый взгляд он кажется совершенно не имеющим никакого отношения к документалистике. Он совсем не похож на документальное кино. Дело не только в манере съемки (хотя и на fly-on-the-wall этот фильм похож только с натяжкой), а, скорее, в том, что мы видим на экране. Перед нами проходит целая череда реальных людей, которые оказываются по различным причинам перед взором грозной судьи. Все они без исключения - иммигранты-мусульмане (об этом чуть позже) и степень их прегрешений перед законом варьируется: кто-то ограбил старика у банкомата, кто-то нарушил условия пребывания в стране, другой избивал жену, иные подрались с соседом или продавали наркотики, кого-то подозревают в убийстве.

Задача Анн - решить, что делать с ними дальше: отпускать ли, отправлять ли под арест - словом, определять ближайшую судьбу. Для этого она беседует со своими, скажем так, визитерами. Без сантиментов, довольно жестко, но вежливо, перемежая свою речь черным юмором, угрозами и уточняющими вопросами. С проституткой-доминатрикс она весело обсуждает причуды разных клиентов («И что, капать воском прямо туда? Ну ничего себе!», «А сколько у вас обычно клиентов в день? У меня в среднем 12»), семью иммигрантов из Турции просвещает на тему того, что близкородственные браки ведут к вырождению, подозреваемому в убийстве арабу сообщает, что если он сам не захочет давать образцы ДНК, то его повалят на пол полицейские - и все равно получат свое. Нельзя сказать, что Анн - неполиткорректна, но она говорит с людьми без обиняков, не срезая углы и не прячась за филологическими конструкциями, которые должны как-то смягчать и искажать реальность.

Появление всей этой вереницы задержанных удивляет именно этим – как получилось снять их всех на камеру, да еще и показать в кино – под настоящими именами и фамилиями?

Кроме того, сама Анн – очень целостный и своеобразный персонаж, который настолько необычен, что, опять же, начинаешь размышлять о ее вымышленности. Черт с ним с висельным юмором – в конце концов, работа такая. Скорее удивляет сочетание ее мрачных шуток, воспоминаний о разных трупах, которые ей довелось повидать, и рассказах об особенностях анального секса, с ее повседневной жизнью – в которой она ухаживает за садом, заботится о домашней крысе, печет пироги и ездит на стареньком Ситроене, который уместно смотрелся бы в сериале о лейтенанте Коломбо.

Вторая линия, за которой следят режиссеры – это расследование жестокого убийства двух проституток в Брюсселе, которое произошло в середине 1990-х. Тогда следствие зашло в тупик, а в наши дни пытается разрешить загадку – при помощи современных технологий и ДНК-анализа. Здесь тоже не мало жесткого – своим коллегам из полиции Анна рассказывает разные байки про хранящиеся в суде улики (вроде руки аббата, на которой был записан номер телефона убийца), во время эксгумации трупа человека, который был под подозрением в 1990-х, Анн отпускает колкости и шутки о трупе («Да, возьмите у него еще пару зубов – нам на десерт»), камера не скрывает и не полирует реальность – нам показывают и увядший труп, и выломанные зубы, и разрытую могилу (вокруг стоит прекрасный солнечный день, повсюду на кладбище зеленеет трава). Примечательно, что один из полицейских, помогающих Анн, тоже иммигрант (хорват), на этом в какой-то момент заостряется внимание.

Следствие идет основательно, но без особого успеха – ДНК подозреваемых не совпадают с ДНК возможного убийца; проверить удается не всех – самый главный подозреваемый с тех пор уже успел уехать в США – и там его достать уже непросто. Но Анн не сдается. Холодное, методичное следствие (несмотря на все шутки, которые отпускают по дороге) разворачивается неумолимо.

Что еще удивляет в этом фильме – помимо удивительной, граничащей с неполиткорректностью, искренности судьи? Пожалуй, столь же открытое и безжалостное описание той угрозы, что таится в бельгийском обществе. Арестованный молодой человек, нарушивший правила пребывания в Бельгии, кричит судье на прощание: «Вот я уеду в Сирию, попомните меня!». По улицам Брюсселя постоянно ходят вооруженные солдаты; камера выхватывает их повсюду – и рядом с магистратом, и около кладбища, и просто на улицах. Все задержанные, оказывающиеся перед Анн в ее кабинете – иммигранты-мусульмане (и здесь уже невозможно все списать на совпадение; тут мы имеем дело с авторской позицией) – все они здесь в ситуации подчиненного, провинившегося. Прегрешения их, как я уже писал, довольно разные – но с каждым из них Анн говорит с позиции власти, свысока. В конце же Анн и вовсе оказывается на месте преступления: женщина-иммигрантка задушила своего ребенка, потому что решила, что он одержим бесами; в участке она подробно рассказывает свои сны, видения и описывает систему религиозных убеждений.

Все это выглядит настолько странно, что в это довольно трудно поверить. Сложно сказать, хотели ли такого эффекта мокьюментари сами режиссеры. Наверное, да. Вообще, авторы фильма – Жан Лебон и Ив Инан – настоящие звезды бельгийского телевидения. С 1985 года они выпускают документальную передачу «Strip-tease», героями которой становятся довольно необычные люди – и перед камерой раскрывают о себе немало правды, подчас страшной: фермер, который строит летающую тарелку; доктор, который заморозил свою жену после смерти; история поездки бельгийской делегации в Северную Корею; китаянка, которая работает домработницей во французской семье и сталкивается с большим количеством проблем на пути интеграции в обществе. Была героиней этой передачи и Анн Грувез – и после этого выпуска режиссеры решили посвятить ей целый фильм.

Чтобы убедиться в реальности героини фильма начинаешь читать интервью с ней. И понимаешь, что она действительно такая – не морок и не фантазия, а вот такая яркая и довольно жесткая женщина. Даже не верится.

Неудивительно, но выход фильма в прокат вызвал небольшой скандал. Но в итоге все вроде закончилось хорошо – и для Анн, и для режиссеров (которых наградили Сезаром за лучший документальный фильм). И, в конце концов, раз про эту проблему уже начали говорить так, то может и по этому поводу что-то придумают.

Хотя сомневаюсь.

Про британские колониальные сексуальные практики и их последствия

"Хьюберт Сильберрад был помощником окружного комиссара в Нери, недалеко от Форт-Холла в центральной части Кении. О его прошлом известно не так много. Он получил образование в школе Рена и учился на инженера в техническом колледже. После работы в Британской имперской компании в Восточной Африке он занял свой пост в Нери в мае 1903 года. После того как коллега Хьюберта Хейвуд отправился на повышение в районный комиссариат в Кисуму в апреле 1905 года, Сильберрад приобрел у него двух местных девушек.

Девочек звали Ньямбура и Вамейса. Хейвуд заплатил за каждую невесту сорок коз. Обе девушки, очевидно, жили счастливо с Хейвудом, но Вамейса, которой еще не было и 12 лет, неохотно перешла к Сильберраду, в то время как Ньямбура жила с ним в обмен на ежемесячную заработную плату.

Третью девочку (в возрасте двенадцати или тринадцати лет и по имени Ньякайена) передал Сильберрад ее муж Мугалла, аскари (африканский полицейский). Мугалла впоследствии оспаривал опеку над ней Сильберрада. В феврале 1908 года они ссорились у входной двери в дом Сильберрада, и Сильберрад на ночь задержал аскари Мугаллу в камере по причине неповиновения.

В этот момент на Сильберрада обрушились с критикой два оскорбленных соседа, мистер и миссис Рутледж. Они забрали Ньякайену и Ньямбуру у Сильберрада, а Рутледж сообщил об этом губернатору - не побоявшись ради этого четыре дня ехать в Найроби. Рутледж был поселенцем, который жил в Нери уже шесть лет, занимался спортом и утверждал, что изучает жизнь и устройство Африки; он был выпускником Оксфорда, и, в лучшем случае, самозваным антропологом. Вероятнее же всего, он завидовал положению Сильберрада. Сильберраду также не повезло еще и в том, что аскари Мугалла, был необрезанным масаем и, в следствие этого, особенно обидчив по поводу своей сексуальной жизни.

Губернатор сэр Джеймс Хейс Садлер предпринял необычный шаг, назначив частное расследование под руководством судьи Барта. Оно было начато между 25 и 29 марта 1908 года, и судья доложил о первых результатах уже 13 апреля. Обвинения против Сильберрада, по-видимому, были в значительной степени правдивыми, но в случае с девушками от Хейвуда они были несерьезными и нешокирующими. Судья был склонен полагать, что свидетельство Вамейсы о том, что она неохотно перешла к Сильберраду, но согласилась на это, были правдивыми; Сильберрад, возможно, думал, что она пришла к нему с охотой. В то же время, судья считал, что Сильберрад был неправ, когда брал девочку аскари едва ли не силой. Однако не было никаких доказательств того, что Сильберрад купил или развратил какую-либо из девушек. Самым серьезным аспектом дела были его действия в отношении аскари, поскольку спор между ними очень явно привел к падению репутации администрации.

Хейс Садлер, служивший в индийской армии до 1899 года, знал о полуофициальных циркулярах, осуждавших открытое наложничество в Бирме, и в мае 1908 года выпустил аналогичное предостережение по поводу Кении, считая, что такие разбирательства имели тенденцию к снижению британской репутации в Африке. Губернатор рекомендовал понизить Сильберрада списке кандидатов на повышение среди помощников окружных комиссаров. (Сильберрад в тот момент возглавлял список для продвижения по службе).

Дело Сильберрада вызвало широкую дискуссию в столичной и колониальных прессах, было обсуждено на двух сессиях Палаты общин и в конечном итоге вынудило колониального секретаря лорда Крю распространить «Циркуляр», предостерегающий британских чиновников от сожительства с колонизированными женщинами".

Владимир Семин. Россия, 1996 год. Крещение

Про слуг в XIX веке

"В массовом сознании, образ работающей женщины в Англии девятнадцатого века - это образ молочницы или, возможно, мельничихи или швеи. Тем не менее, хорошо известно, что слуги представляли собой, безусловно, самую большую профессиональную группу работающих женщин, действительно самую большую профессиональную группу во всей экономике, за исключением сельскохозяйственных рабочих. В 1881 году слугами (обоих полов) был 1 человек из каждых 22. В Лондоне эта доля была 1 к 15; в Бате 1 из 9, в то время как в Ланкашире только 1 из 30.

Подавляющее большинство домашних слуг были девушками и женщинами. Их количество выросло с 751 541 в 1851 году до пикового показателя в 1 386 167 в 1891 году и оно никогда не опускалось ниже миллиона до конца 1930-х годов. Они составляли 34 процента от общего числа женщин, занятых в 1891 году, и 23 процента в 1930 году.

Слуги были молоды: в 1860 году доля лиц в возрасте до 20 лет составляла 39 процентов от общего числа, в 1880 году - 42 процента, а в 1891 году - 31 процент. В 1881 году 1 из 3,3 девочек в возрасте от 15 до 20 лет была прислугой. (Census of Occupations, England и Уэльс). Меньшинство оставалось слугами всю жизнь, некоторые проработали от 10 до 15 лет, а затем выходили замуж; некоторые уходили через короткое время.

Какую бы долю не составляли «карьерные» слуги, многие представители рабочего класса в какой-то момент жизни работали прислугой, обычно — в юности. обычно включая формирующие годы юности. В раннем возрасте, в первой половине столетия, в возрасте от 9 до 10 лет, слуги покидали дом своего детства, где они были полностью подчинены власти своих родителей. Их переводили в дом хозяев под, либо в дом старшего слуги. Оттуда, в свою очередь, слуга переходила позднее в дом своего мужа, где, по крайней мере, теоретически она оставалась под его защитой и его правлением.

Условия работы слуг были различными. Наиболее известной и положительной формой работы была работа в большом доме в при наличии иерархии слуг, что приводило к известной степени автономии, высокому уровню жизни и значительному авторитету над другими. Другим полюсом (и более массовом) была своего рода «рабство» в пригородном или ремесленном домохозяйстве или жилище более низкого или среднего класса. Фенимор Купер по прибытии в Саутгемптон в 1830-х годах был шокирован обращением с девушкой с которой обращались «хуже, чем с азиатским рабом»."