О качествах этой любви Кеосаяна-Симоньян рассказывают в «Сеансе»:

«„Заяц над бездной“ и даже „Президент и его внучка“ упомянутого режиссера благотворнее действуют на мои истрепавшиеся за годы нервы. А сценаристка Маргарита Симоньян, на мой не бесспорный вкус, гораздо оригинальнее проявила себя в недавней телевизионной российско-британской приключенческой комедии, нежели в этой жизнерадостной лирике о хорошем парне-мостостроителе, который на фоне кипящих работ и в перерывах между ними сражается с хлыщом-пиарщиком за сердце невозможной красотки. Сделано с любовью? Вполне допускаю. Сделано на совесть? Не обсуждается».

https://seance.ru/blog/festivali/yalta-fest-2018/

«В следственную комиссию 21 марта доставлена была писательница Е.П. Фогель, задержанная в вагоне трамвая при следующих обстоятельствах.

Г-жа Фогель сидела в вагоне, рядом с какой-то старухой. Эта старуха тяжело вздохнула и произнесла: „Ох, времена!“. Г-жа Фогель, услышав это, сказала: „Времена языческие, а не христианские. Помазанника Божьего свергли с престола и посадили под арест!“.

Публика, услышавшая эту реплику, возмутилась, и г-жа Фогель препровождена была в следственную комиссию, где ее продержали несколько часов. На допросе арестованная заявила, что она ездила к архиепископу Андрею уфимскому и возила ему на просмотр своё сочинение: „Открытый призыв к всемирному человеческому счастью“. Книга неосторожной писательницы была действительно на допросе предъявлена. Г-жа Фогель произвела на допрашивающих впечатление неуравновешенной женщины».

7 апреля 1917 г., утренний выпуск «Биржевых ведомостей» (очередной хельсинкский подгон от Шарапова)

Пост-размышление

Все уже видели, наверное, этот текст: https://areomagazine.com/2018/10/02/academic-grievance-studies-and-the-corruption-of-scholarship/. Если кратко, для тех, кто не видел и кому лень читать кучу текста: трое исследователей (математик, историк философии и журналистка -- в прошлом медиевистка) в течении года писали статьи с заведомо абсурдным посылом, работая в поле gender studies, identity studies (ну и остальных полей, работающих с социальным конструктивизмом). В статьях они предлагали заковывать в цепи белых мужчин, использовать наработки дрессировщиков собак по отношению к мужчинам, чтобы предотвратить развитие rape culture или и вовсе писали какой-то поэтический бред, отчасти сгенерированный нейросетью, изображающей агрессивного подростка, переписывали главы из Майн кампф, заменяя евреев на белых мужчин. Из 20 статей за год было принято 7 (4 опубликовано), еще 2 могли быть опубликованы после редактуры.

Я все размышляю об этой истории и она для меня начинает играть все большим количеством красок. Я, конечно, тот еще ученый, но академический бэкграунд у меня имеется, поэтому попытаюсь по пунктам изложить то, что надумал.

1. От этой истории не так просто отмахнуться (хотя я сначала не очень серьезно отнесся к тексту). По сути, проблема обозначена очень четко - есть серьезные проблемы не только с журналами и рецензентами, но и со стандартом научного знания в этой отрасли есть какие-то проблемы: если подобные статьи успешно преодолевают рецензентов и редакторов (далеко не все из опубликованных статей были построены на сфальсифицированных данных, так что тут не только вопрос фальшивой статистики). Как верно заметил Илья Матвеев, речь идет о какой-то форме "авторитетного дискурса", освоив приемы которого, можно выпекать статьи как пирожки (а если этим заниматься годами, то тем сложнее будет разоблачать весь этот массив текстов).

2. Нельзя при этом сказать, что журналы печатали любую чепуху (6 статей были отвергнуты, еще в нескольких случаях требовалась серьезная редактура). То есть это не означает, что все пропало и gender studies теперь не является легитимным научным полем.

3. У меня есть и вопросы к самим экспериментаторам. Их исследование тоже, очевидно, несет в себе сильный идеологический заряд, но не это самая большая проблема. По факту, из организованного таким образом эксперимента, мы не можем понять -- проблема в журналах или в научной отрасли, над которой они ставили эксперименты. Грубо говоря, что было бы, если бы они прислали абсурдную политологическую статью, построенную на фальшивой статистике? Социологическую, экономическую, антропологическую? Прошла бы она peer-review или нет? Ответа на этот вопрос нет и вряд ли в ближайшее время появится.

4. Сам же эксперимент мне кажется очень интересным и в чем-то даже изящным (хотя авторов сейчас наверняка начнут клеймить и атаковать с разных сторон) - хотя вопрос об этической составляющей я бы не оставлял в стороне. Правда, думаю, что особенных выводов из этого кейса сделано не будет и все останется более-менее так же.

На днях отмечали 25-летие со дня расстрела Верховного Совета и установления диктатуры Ельцина. У всех выходили интересные колонки, статьи, спецпроекты. А я хочу обратить ваше внимание на проект "Таких дел" — писатель и антрополог Ольга Брейнингер написала рассказ о 1993 годе. И я всем его очень советую прочитать:

"Картонный прямоугольник убористо исписан мелким шрифтом. Свидетель – мужчина, ему было в девяносто третьем девятнадцать.

«Ближе к Белому дому стало совсем страшно, со всех сторон раздавались очереди выстрелов, взрывы. После обстрела Белого дома самое яркое воспоминание – перемещения групп солдат, резкие, даже дерганые, вдоль зданий, с быстрыми пересечениями проезжих частей. Когда над нами прошла очередь по стене Дома правительства Москвы, мы попадали на асфальт, смелость и любопытство сразу пропали. Мы стали тоже резкими перебежками уходить прочь от выстрелов».

Следующие две карточки – зияют белым, в нем утопает тонкая черная вязь. Борьба с пустотой.

«Дедушка принес домой водку и торт с цыплятами, радовался перевороту. А я плакала от страха».

«Батя так ничего и не рассказал, он старый службист и не болтает лишнего».


Девочка в восемь лет.

«Мимо шли танки, кто-то кричал, кто-то куда-то бежал. Я видела, как в мужчину стреляли из автомата, очередью, он упал возле автобусной остановки, напротив нашего дома. Я побежала к маме, рассказала. Мама сказала, что он просто спрятался за остановкой, чтобы в него не попали. Но я не очень поверила».

А это рассказывает мама Маши.

«По улицам просто гуляли люди, они ничего не знали – и в это же время залпы по парламенту, пожар, паника. В голове две мысли: что это происходит все прямо сейчас, здесь, в Москве – и что не бывает такого, не может быть. Маша сначала подумала, что это салют, и давай прыгать на кровати, она очень любила салют. А потом посмотрела на нас с Андреем и перестала. Сползла с кровати и забралась под нее. Мы так и оставили»."

https://1993.takiedela.ru/

Впечатляющая и поучительная история про один берлинский дом и его судьбу в XX веке.

"В начале 1920-х годов берлинский коммерсант еврейского происхождения Герман Голлубер, владелец компании посылочной торговли часами Jonass & Co., GmbH, приобрёл земельный участок, где размещался манеж 1-го гвардейского гренадерского полка имени императора Александра.

В 1928—1929 годах на этом месте по заказу Голлубера и его компаньона Гуго Галле было возведено новое массивное здание в стиле новой вещественности по проекту архитекторов Густава Бауэра и Зигфрида Фридлендера. Здание предназначалось для кредитного универмага Jonaß & Co. AG площадью 15 тыс. кв. м. Универмаг предоставлял населению возможность приобретать товары в рассрочку после уплаты четверти стоимости товара.

После прихода к власти национал-социалистов во избежание аризации еврейским владельцам универмага пришлось принять в состав правления двух арийских служащих. Тем не менее, Голлубер и Галле были отстранены от управления предприятием. В 1939 году Голлубер бежал в США, где спустя некоторое время умер.

В 1934 году универмаг «Йонас» был переведён на площадь Александерплац в здание Александерхаус, а здание универмага передали в аренду НСДАП. В здании разместилось ведомство по делам имперской молодёжи, во главе с рейхсюгендфюрером Артуром Аксманом. НСДАП выкупила здание в 1942 году. Компания Jonaß & Co. AG съехала из помещений на Александерплац незадолго до окончания Второй мировой войны и на некоторое время вернулась в родные пенаты. В мае 1945 года предприятие, оказавшееся в советской зоне оккупации Германии, было национализировано и ликвидировано.

Летом 1945 года в здание универмага «Йонас» въехал Центральный комитет СДПГ. После слияния СДПГ и КПГ в здании, переименованном в «Дом единства», разместился ЦК СЕПГ. Во время событий 17 июня 1953 года «Дом единства» подвергался атакам со стороны возмущённых рабочих. После переезда ЦК СЕПГ в новый Дом у Вердерского Рынка в 1959—1990 годах в здании размещался Институт марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ вместе с историческим архивом КПГ и Центральным партийным архивом. До 1995 года бывшее здание универмага «Йонас» пустовало, в 1996 году было передано в собственность объединению еврейских наследников. Планы переоборудования здания под отель, административное здание строительной компании или офисное здание не вызвали интереса, и наследники выставили комплекс на продажу.

В 2007 году здание приобрела германо-британская инвестиционная группа Cresco Capital за 9 млн евро. Проект реконструкции здания в филиал клуба Soho House был подготовлен по заказу нового собственника берлинским архитектурным бюро JSK. Переоборудование здания в современный закрытый клубный отель Soho House Berlin с жилыми и рабочими помещениями для художников, журналистов, режиссёров и менеджеров из сферы СМИ обошёлся в 30 млн евро".

Про критиков

У литературного критика Латунского, квартиру которого громит Маргарита в романе Булгакова "Мастер и Маргарита" был прототип — Осаф Литовский (Каган), видный советский критик, глава Госреперткома в 1930-е годы, член Союза писателей СССР и непримиримый борец с "булгаковщиной".

Его сын играл Пушкина в фильме 1937 года "Юность поэта" (потом погиб на фронте), а сам Литовский в 1930-е годы был весьма влиятельным человеком в сфере управления искусством. Что же он писал в своих критических статьях?

Ну, например, вот такое — о постановке "Отелло": «Яго – не только “персональный злодей”, но и объективный зачинщик национально-революционной вспышки. Отелло не только стареющий герой, но и обыкновенный наемник венецианских колонизаторов». Или вот другое, о театре: «Театр должен быть поднят на такую высоту, на которой большевистская идейность, пролетарское мировоззрение сочетались бы с блестящим мастерством, разнообразной формой».

В своих мемуарах Литовский приводит о себе такой анекдот:

"«Как-то раз после обеда у меня Алексей Николаевич пошел в Театр Революции на премьеру довольно слабой пьесы «Клевета»… Когда в первом же антракте Максим Максимович Штраух спросил, как ему понравилась пьеса, Толстой ответил на вопрос вопросом и спросил, обедал ли он когда-нибудь у Литовского.

– Если вы, Максим Максимович, не обедали, я вам очень рекомендую. Это настоящий хлебосол, типичный еврейский помещик. А как кормят! Гм… – промычал Толстой и поцеловал кончики пальцев».

1937 год Литовский успешно пережил и дожил даже до 1971 года. В конце 1950-х — начале 1960-х опубликовал две книги мемуаров, в которых продолжал спорить с Булгаковым: говорил о слабости пьесы "Кабала святош" и неспособности Булгакова понять окружающую его новую среду.

Дожил Литовский и до публикации главного романа Булгакова в СССР. Но ему уже в те годы было совсем не до того. Писатель Юлий Крелин вспоминает: «Довелось мне в дни работы в поликлинике Литфонда попасть по вызову к писателю Литовскому. Престижный дом на улице Горького, рядом с Елисеевским гастрономом. Два старика – он и она. (…) На ложе сидит маленький старичок в майке-безрукавке – руки, шея, грудь открыты, белы, дряблы, кости торчат от худобы. Что на нем одето ниже пояса, не видно – эта часть тела под столом. На столе же стерилизатор со шприцами и коробка с ампулами наркотиков.

Сидел я там что-то около часа. Старик почти все время занят: берет шприц из стерилизатора, следом ампулу, чуть надпиливает ее, отламывает кончик, набирает содержимое в шприц, протирает плечо ваткой, вкручивает иголку в плечо, сверху вниз. По прошествии десяти минут берет следующий шприц – и вся манипуляция повторяется точно до мелких движений. (…) В поликлинике мне рассказали, что он был официально разрешенным наркоманом».

​​Занятие на вечер: более тысячи фотографий, сделанных архитектором Ялмари Ланкиненом, в основном, в 1930-40-е гг (спасибо музею Лаппеенранты). Выборг/Випури, Светогорск/Энсо, Лесогорский/Яаски и так далее.

Фотографии «за день до» завораживают. Люди ещё не знают, что мир перевернётся; прощаются друг с другом на пару часов; боятся смерти как далёкого гостя, а не ежеминутного спутника. В памяти о Холокосте мне кажется важным не только, как умирали, но и как жили — и не только во время катастрофы, но и до неё. К сожалению, о предвоенной жизни конкретных людей информации обычно мало, об их мечтах и планах — тем более. Остаётся только смотреть на фотографии и придумывать, вглядываясь в позапрошлый мир.

Все фотографии ниже сделаны в последние довоенные годы, права принадлежат USHMM.