Сегодня исполняется 50 лет вводу войск в Чехословакию. Для меня дата всегда была особенной и важной. Поэтому сегодня советую всем почитать мой разговор с Олегом Кашиным, опубликованный в последнем номере журнала "Сеанс", посвященном 1968 году во всех его проявлениях, в том числе и в этом.
Мне кажется, что получилось здорово — и если вам интересно, то советую приобрести себе номер "Сеанса", пока есть такая возможность: а то скоро он может стать библиографической редкостью.
"Наш разговор о 1968‑м я хочу начать с Новочеркасска. Советские танки оказались в Праге спустя примерно шесть лет после событий в Новочеркасске. Это события одного порядка?
По‑моему, нет. Это разные вещи. И с точки зрения Кремля, и с точки зрения танкистов, и даже с точки зрения протестующей интеллигенции, которая была в 1968 году и которой в 1962‑м не было. Новочеркасск — это стыдно, это катастрофа и эксцесс, противоречащий всем советским ценностям, не имеющий даже формального публичного оправдания, которое можно было бы убедительно напечатать в газете «Правда», сделав вид, что так и надо. Новочеркасск — это генерал Шапошников, отказывающийся стрелять в рабочих, это директор Курочкин, неожиданно, я думаю, даже для самого себя, воспроизводящий со своим «жрите пирожки» Марию Антуанетту, и это казачья тема, потому что 1962 год отделен от 1919‑го — как от нашего времени отделен 1975 год, расказачивание проходило практически вчера.
А Прага — это в моральном смысле продолжение Второй мировой войны. Даже в протестных высказываниях 1945‑й и 1968‑й шли через запятую — и у Твардовского («Что делать нам с тобой, моя присяга, / Где взять слова, чтоб написать о том, / Как в сорок пятом нас встречала Прага / И как встречает в шестьдесят восьмом…»), и у Евтушенко («разве я не счастливым в танки другие, родные тыкался носом сопливым»), и, конечно, в пропаганде, которая, кажется, именно тогда придумала знаменитое: «Если бы не мы, там бы стояли солдаты НАТО». Тогда в советской риторике НАТО шло в комплекте с «западногерманскими реваншистами». До Вилли Брандта образ ФРГ в советской прессе выглядел примерно так же, как образ Южной Кореи в прессе КНДР: недобитые фашисты при поддержке США создали свою страну и снова хотят на нас напасть. Так что возможностей оправдать Прагу было множество. Да что говорить, уже в наше время похожие вещи сказали по каналу «Звезда», и Медведев был вынужден извиняться перед чешским президентом. Так что нет, это были разные танки, разные буквально — одни хрущевские, другие брежневские".
http://seance.ru/blog/interviews/vmesto-kompromissa-praha-50/
Мне кажется, что получилось здорово — и если вам интересно, то советую приобрести себе номер "Сеанса", пока есть такая возможность: а то скоро он может стать библиографической редкостью.
"Наш разговор о 1968‑м я хочу начать с Новочеркасска. Советские танки оказались в Праге спустя примерно шесть лет после событий в Новочеркасске. Это события одного порядка?
По‑моему, нет. Это разные вещи. И с точки зрения Кремля, и с точки зрения танкистов, и даже с точки зрения протестующей интеллигенции, которая была в 1968 году и которой в 1962‑м не было. Новочеркасск — это стыдно, это катастрофа и эксцесс, противоречащий всем советским ценностям, не имеющий даже формального публичного оправдания, которое можно было бы убедительно напечатать в газете «Правда», сделав вид, что так и надо. Новочеркасск — это генерал Шапошников, отказывающийся стрелять в рабочих, это директор Курочкин, неожиданно, я думаю, даже для самого себя, воспроизводящий со своим «жрите пирожки» Марию Антуанетту, и это казачья тема, потому что 1962 год отделен от 1919‑го — как от нашего времени отделен 1975 год, расказачивание проходило практически вчера.
А Прага — это в моральном смысле продолжение Второй мировой войны. Даже в протестных высказываниях 1945‑й и 1968‑й шли через запятую — и у Твардовского («Что делать нам с тобой, моя присяга, / Где взять слова, чтоб написать о том, / Как в сорок пятом нас встречала Прага / И как встречает в шестьдесят восьмом…»), и у Евтушенко («разве я не счастливым в танки другие, родные тыкался носом сопливым»), и, конечно, в пропаганде, которая, кажется, именно тогда придумала знаменитое: «Если бы не мы, там бы стояли солдаты НАТО». Тогда в советской риторике НАТО шло в комплекте с «западногерманскими реваншистами». До Вилли Брандта образ ФРГ в советской прессе выглядел примерно так же, как образ Южной Кореи в прессе КНДР: недобитые фашисты при поддержке США создали свою страну и снова хотят на нас напасть. Так что возможностей оправдать Прагу было множество. Да что говорить, уже в наше время похожие вещи сказали по каналу «Звезда», и Медведев был вынужден извиняться перед чешским президентом. Так что нет, это были разные танки, разные буквально — одни хрущевские, другие брежневские".
http://seance.ru/blog/interviews/vmesto-kompromissa-praha-50/
Журнал «Сеанс»
Вместо компромисса. 50 лет вводу войск в Прагу
Наш разговор о 1968‑м я хочу начать с Новочеркасска. Советские танки оказались в Праге спустя примерно шесть лет после событий в Новочеркасске. Это события одного порядка?
Forwarded from СЕАНС (Редакция «Сеанса»)
«12 разгневанных мужчин» откроют ретроспективу Сидни Люмета в Москве и Петербурге уже завтра — https://goo.gl/vFTkzh
Присяжный в светлом костюме голосует против вердикта, и история начинается. О контексте судебной драмы рассказывает Лилия Шитенбург — https://goo.gl/BJPRcX
«Свободное, независимое мнение в пережившей «охоту на ведьм» Америке дорогого стоит. Один за другим одиннадцать мужчин (разгневанных двенадцатым и сопротивляясь из последних сил) начинают задумываться о реальных обстоятельствах преступления, о человеке, судьбу которого они решают, постепенно утрачивая былое равнодушие. И из обывателей становятся гражданами».
Присяжный в светлом костюме голосует против вердикта, и история начинается. О контексте судебной драмы рассказывает Лилия Шитенбург — https://goo.gl/BJPRcX
«Свободное, независимое мнение в пережившей «охоту на ведьм» Америке дорогого стоит. Один за другим одиннадцать мужчин (разгневанных двенадцатым и сопротивляясь из последних сил) начинают задумываться о реальных обстоятельствах преступления, о человеке, судьбу которого они решают, постепенно утрачивая былое равнодушие. И из обывателей становятся гражданами».
Гитлер в быту
"В своем кругу Гитлер часто анализировал события дня. Без особых претензий, он просто завершал таким образом свою дневную программу. Он любил рассказывать, как он сумел избавиться от бюрократии, грозившей захлестнуть его в его деятельности в качестве рейхсканцлера: «В первые недели мне докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я находил на своем столе груды бумаг, и сколько бы я ни работал, они не уменьшались. Пока я радикально не положил конец этой бессмыслице! Если бы я продолжал так работать, я никогда не пришел бы к положительным результатам, потому что они просто не оставляли мне времени на размышления. Когда я отказался просматривать бумаги, мне сказали, что я задерживаю принятие важных решений. Но только благодаря этому я и смог поразмыслить о важных вопросах, по которым я принимал решение. Так я стал задавать ритм, а не чиновники — определять, что мне делать».
Иногда он рассказывал о своих поездках: «Шрек был лучшим шофером, какого я только могу себе представить, а наш автомобиль делал 170 километров. Мы всегда ездили очень быстро. Но в последние годы я приказал Шреку ездить со скоростью не более 80 километров. Подумать только, если бы со мной что-нибудь случилось. Мы особенно любили гонять большие американские машины. Всегда плелись в конце, пока у них не взыграет самолюбие. Эти америкашки, если их сравнить с мерседесом, ведь просто дрянь. Их мотор не выдерживал, через какое-то время начинал захлебываться, и они с вытянутыми лицами оставались на обочине. Так им и надо!»
Вечерами регулярно устанавливали примитивный кинопроектор, чтобы после кинохроники показать один-два художественных фильма. Поначалу слуги очень неумело обращались с аппаратурой. Часто картинка была вверх ногами или рвалась пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его адъютанты, которые слишком уж любили демонстрировать своим подчиненным власть, которой они были обязаны своему шефу.
При выборе фильмов Гитлер совещался с Геббельсом. Чаще всего это были фильмы, которые в то же самое время шли в берлинских кинотеатрах. Гитлер предпочитал безобидные развлекательные фильмы, а также фильмы о любви и о жизни высшего общества. Как можно скорее следовало также доставлять все с Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Чеховой, Зарой Леандер или Женни Юго. Фильмам-ревю с большим количеством голых ног был гарантирован успех. Нередко мы смотрели заграничные фильмы, в том числе такие, которые были недоступны немецкому зрителю. Напротив, почти полностью отсутствовали фильмы о спорте и альпинизме, никогда также не демонстрировались фильмы о животных, ландшафтные фильмы и фильмы, рассказывающие о других странах.
Он также не понимал гротескные фильмы, которые я тогда так любил, например, с Бастером Китоном или даже с Чарли Чаплиным. Немецкая кинематография никак не могла покрыть нашу потребность в двух новых фильмах ежедневно. Поэтому многие из них мы смотрели по два раза и чаще: бросалось в глаза то, что никогда это не были трагедии, зато часто феерии или фильмы с его любимыми актерами. Этому выбору, а также обычаю каждый вечер просматривать по одному-два фильма он сохранил верность до начала войны".
"В своем кругу Гитлер часто анализировал события дня. Без особых претензий, он просто завершал таким образом свою дневную программу. Он любил рассказывать, как он сумел избавиться от бюрократии, грозившей захлестнуть его в его деятельности в качестве рейхсканцлера: «В первые недели мне докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я находил на своем столе груды бумаг, и сколько бы я ни работал, они не уменьшались. Пока я радикально не положил конец этой бессмыслице! Если бы я продолжал так работать, я никогда не пришел бы к положительным результатам, потому что они просто не оставляли мне времени на размышления. Когда я отказался просматривать бумаги, мне сказали, что я задерживаю принятие важных решений. Но только благодаря этому я и смог поразмыслить о важных вопросах, по которым я принимал решение. Так я стал задавать ритм, а не чиновники — определять, что мне делать».
Иногда он рассказывал о своих поездках: «Шрек был лучшим шофером, какого я только могу себе представить, а наш автомобиль делал 170 километров. Мы всегда ездили очень быстро. Но в последние годы я приказал Шреку ездить со скоростью не более 80 километров. Подумать только, если бы со мной что-нибудь случилось. Мы особенно любили гонять большие американские машины. Всегда плелись в конце, пока у них не взыграет самолюбие. Эти америкашки, если их сравнить с мерседесом, ведь просто дрянь. Их мотор не выдерживал, через какое-то время начинал захлебываться, и они с вытянутыми лицами оставались на обочине. Так им и надо!»
Вечерами регулярно устанавливали примитивный кинопроектор, чтобы после кинохроники показать один-два художественных фильма. Поначалу слуги очень неумело обращались с аппаратурой. Часто картинка была вверх ногами или рвалась пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его адъютанты, которые слишком уж любили демонстрировать своим подчиненным власть, которой они были обязаны своему шефу.
При выборе фильмов Гитлер совещался с Геббельсом. Чаще всего это были фильмы, которые в то же самое время шли в берлинских кинотеатрах. Гитлер предпочитал безобидные развлекательные фильмы, а также фильмы о любви и о жизни высшего общества. Как можно скорее следовало также доставлять все с Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Чеховой, Зарой Леандер или Женни Юго. Фильмам-ревю с большим количеством голых ног был гарантирован успех. Нередко мы смотрели заграничные фильмы, в том числе такие, которые были недоступны немецкому зрителю. Напротив, почти полностью отсутствовали фильмы о спорте и альпинизме, никогда также не демонстрировались фильмы о животных, ландшафтные фильмы и фильмы, рассказывающие о других странах.
Он также не понимал гротескные фильмы, которые я тогда так любил, например, с Бастером Китоном или даже с Чарли Чаплиным. Немецкая кинематография никак не могла покрыть нашу потребность в двух новых фильмах ежедневно. Поэтому многие из них мы смотрели по два раза и чаще: бросалось в глаза то, что никогда это не были трагедии, зато часто феерии или фильмы с его любимыми актерами. Этому выбору, а также обычаю каждый вечер просматривать по одному-два фильма он сохранил верность до начала войны".
Forwarded from The Order
«Всё же жизнь в легионе временами напоминает добровольное рабство, и люди просто не выдерживают армейских будней».
Французский Иностранный легион всё ещё сохраняет ореол таинственности и романтизма, привлекая в свои ряды десятки молодых людей со всего мира. Автору самиздата удалось встретиться с россиянином, который отправился служить в Легион, и расспросить его, в какие горячие точки отправляют легионеров, как вступить в их ряды и почему после этого придётся участвовать в любительских спектаклях
https://batenka.ru/protection/war/french-legion/
Французский Иностранный легион всё ещё сохраняет ореол таинственности и романтизма, привлекая в свои ряды десятки молодых людей со всего мира. Автору самиздата удалось встретиться с россиянином, который отправился служить в Легион, и расспросить его, в какие горячие точки отправляют легионеров, как вступить в их ряды и почему после этого придётся участвовать в любительских спектаклях
https://batenka.ru/protection/war/french-legion/
Батенька, да вы трансформер
Как стать легионером
Россиянин из Французского Иностранного легиона рассказал, зачем ему это и почему легионеры участвуют не только в боевых операциях, но и в капустниках
Forwarded from Murmolka
Женщина из Сараево в христианских татуировках, 1912 год.
Классическая проблема, когда непонятно про что рассказывать в первую очередь – татуировки или фотографа. Давайте начнем с фотографа.
Фотографии записаны за фондом Альбера Кана (Albert Kahn). Альбер Кан – это французский старорежимный филантроп, который будучи человеком с хорошим достатком (банкир) мог позволить себе всерьез заниматься своими хобби: этнографией и фотографией. Комбо, как вы понимаете, всегда беспроигрышное. Кан много путешествовал, но весь мир он все же не объехал. Это сделали его корреспонденты и стипендиаты. В конце XIX века он начал выдавать деньги на изучение и документацию мира разным одаренным мужчинам и, шок, женщинам. Все это закончилось проектом под мегаломанским названием «Архив Планеты». Как ни странно, то, что в итоге собрали на его деньги, реально является архивом планеты. Вот здесь карта, где можно посмотреть на всю географию. Тыкайте на все подряд, в архиве тысячи фотографий начала века, есть даже хроника. На сайте, конечно, не все, но даже то, что есть, – это очень много.
http://albert-kahn.hauts-de-seine.fr/archives-de-la-planete/mappemonde/
Классическая проблема, когда непонятно про что рассказывать в первую очередь – татуировки или фотографа. Давайте начнем с фотографа.
Фотографии записаны за фондом Альбера Кана (Albert Kahn). Альбер Кан – это французский старорежимный филантроп, который будучи человеком с хорошим достатком (банкир) мог позволить себе всерьез заниматься своими хобби: этнографией и фотографией. Комбо, как вы понимаете, всегда беспроигрышное. Кан много путешествовал, но весь мир он все же не объехал. Это сделали его корреспонденты и стипендиаты. В конце XIX века он начал выдавать деньги на изучение и документацию мира разным одаренным мужчинам и, шок, женщинам. Все это закончилось проектом под мегаломанским названием «Архив Планеты». Как ни странно, то, что в итоге собрали на его деньги, реально является архивом планеты. Вот здесь карта, где можно посмотреть на всю географию. Тыкайте на все подряд, в архиве тысячи фотографий начала века, есть даже хроника. На сайте, конечно, не все, но даже то, что есть, – это очень много.
http://albert-kahn.hauts-de-seine.fr/archives-de-la-planete/mappemonde/
Про преступность и решение социальных проблем
"На протяжении десятилетий широкий круг европейских и американских ученых пропагандировал идею о том, что злостные преступники и те, кого называют «асоциальными элементами» - термин, восходящий к поколениям до нацистской эпохи, - биологически или даже генетически склонны к преступности. Поиск ключа к пониманию преступности и социальной девиантности начался еще до 1914 года, когда теоретики, такие как Чезаре Ломброзо, попытались построить «криминальную науку», использую которую можно было бы улучшить способность государства «предвидеть проступки, раскрывая истинного преступника заранее и таким образом расширить возможности превентивного задержания».
Нацистские криминалисты, такие как Роберт Риттер, основывали свои суждения на работе Ломброзо. Гитлер высказывал точку зрения, часто цитировавшуюся полицейскими экспертами: «преступник, родившийся преступником, останется преступником; но множество людей, в которых существует определенная склонность к преступности, могут через надлежащее образование стать ценными членами сообщества». Однако со временем в список людей, включенных в список людей, добавлялось больше видов правонарушителей и «девиантов», «прирожденных преступников». Лидеры нацистской полиции, кроме Гиммлера, также разделяли эти взгляды. Курт Далюге, руководитель Полиции порядка (Орпо) и Артур Небе из Криминальной полиции (Крипо), последовательно утверждали, что «превентивная опека» пресекает преступления в зародыше.
Прусский декрет (13 ноября 1933 года) и федеральный закон (24 ноября 1933 года) касались так называемых «опасных обычных преступников». Прусский декрет гласил, что полиция может помещать кого-либо под превентивную опеку, если они совершают преднамеренные преступления или проступки, и три раза были приговорены к шести месяцам тюремного заключения. Указ также установил квоты для «превентивного полицейского ареста» преступников, известных полиции в каждом районе, более или менее следуя шаблону, с помощью которого гестапо часто арестовывало политических противников. Вскоре полиция смогла задерживать тех, кто вообще не был осужден, если у них были основания для заключения таких лиц, и полиция предполагал наличие «преступной воли», которая может угрожать безопасности в будущем.
Комиссия по Уголовному кодексу обсуждала, что делать с такими правонарушителями. Министр юстиции Гюртнер однажды заявил, что законы должны быть изменены для защиты сообщества, если это необходимо, путем ограничения индивидуальных прав. Он утверждал, что сообщество не будет дожидаться, пока такие преступники совершат еще одно преступление, но должны остановить их до того, как они будут действовать, и будут рассматривать их как «паразитов, которые должны были быть искоренены»".
"На протяжении десятилетий широкий круг европейских и американских ученых пропагандировал идею о том, что злостные преступники и те, кого называют «асоциальными элементами» - термин, восходящий к поколениям до нацистской эпохи, - биологически или даже генетически склонны к преступности. Поиск ключа к пониманию преступности и социальной девиантности начался еще до 1914 года, когда теоретики, такие как Чезаре Ломброзо, попытались построить «криминальную науку», использую которую можно было бы улучшить способность государства «предвидеть проступки, раскрывая истинного преступника заранее и таким образом расширить возможности превентивного задержания».
Нацистские криминалисты, такие как Роберт Риттер, основывали свои суждения на работе Ломброзо. Гитлер высказывал точку зрения, часто цитировавшуюся полицейскими экспертами: «преступник, родившийся преступником, останется преступником; но множество людей, в которых существует определенная склонность к преступности, могут через надлежащее образование стать ценными членами сообщества». Однако со временем в список людей, включенных в список людей, добавлялось больше видов правонарушителей и «девиантов», «прирожденных преступников». Лидеры нацистской полиции, кроме Гиммлера, также разделяли эти взгляды. Курт Далюге, руководитель Полиции порядка (Орпо) и Артур Небе из Криминальной полиции (Крипо), последовательно утверждали, что «превентивная опека» пресекает преступления в зародыше.
Прусский декрет (13 ноября 1933 года) и федеральный закон (24 ноября 1933 года) касались так называемых «опасных обычных преступников». Прусский декрет гласил, что полиция может помещать кого-либо под превентивную опеку, если они совершают преднамеренные преступления или проступки, и три раза были приговорены к шести месяцам тюремного заключения. Указ также установил квоты для «превентивного полицейского ареста» преступников, известных полиции в каждом районе, более или менее следуя шаблону, с помощью которого гестапо часто арестовывало политических противников. Вскоре полиция смогла задерживать тех, кто вообще не был осужден, если у них были основания для заключения таких лиц, и полиция предполагал наличие «преступной воли», которая может угрожать безопасности в будущем.
Комиссия по Уголовному кодексу обсуждала, что делать с такими правонарушителями. Министр юстиции Гюртнер однажды заявил, что законы должны быть изменены для защиты сообщества, если это необходимо, путем ограничения индивидуальных прав. Он утверждал, что сообщество не будет дожидаться, пока такие преступники совершат еще одно преступление, но должны остановить их до того, как они будут действовать, и будут рассматривать их как «паразитов, которые должны были быть искоренены»".