Forwarded from Парнасский пересмешник
Император Александр Павлович приняв угощение от П.А. и П.Ю. Кологривовых изволил в доме их из чашки сей кушать чай 1818 года января 21 дня в Москве
Про то, как жить в эпоху, когда атмосфера кажется гнетущей и мрачной — из книги Исайи Берлина о русских мыслителях
"«Тем, кто пережил эти годы ("мрачное семилетие" после поражения революций 1848 года - S&D), казалось, что этот мрачный туннель никуда не ведет», - писал Герцен в 60-х годах. «Тем не менее, эффект от этих лет отнюдь не был абсолютно отрицательным». И это мудро и верно. Революция 1848 года своим провалом дискредитировала революционную интеллигенцию Европы, которую так легко подавлии силы государств. Но это поражение сопровождалось настроением глубокого разочарования, недоверием к самой идее прогресса, возможности мирного достижения свободы и равенства посредством убеждения или даже любых цивилизованных средств, открытых для людей с либеральными убеждениями.
Сам Герцен никогда не оправился от краха своих надежд и идей. Бакунин был дезориентирован этим; старшее поколение либеральных интеллектуалов в Москве и Санкт-Петербурге было этим просто раздавлены, некоторые из них дрейфовали в консервативный лагерь, другие - вовсе разочаровались в политике. Но главное последствие неудачи 1848 года для молодых русских радикалов заключалось в том, чтобы именна она убедила их в том, что реальное сосуществование с царским правительством невозможно. В результате этого во время Крымской войны многие из ведущих интеллектуалов стали пораженцами; и эта позиция никоим образом не ограничивалась радикалами и революционерами.
Кошелев в своих мемуарах, опубликованных в Берлине в 80-х годах, заявляет, что он и некоторые из его друзей-националистов и славянофилов считали, что поражение послужит интересам России, многие пришли к полному безразличию к исходу войны. Политика Николая I вызвала моральный кризис, который окончательно отделил ядро оппозиции от оппортунистов.
Были ли они славянофилами и отвергали Запад, как Аксаков и Самарин, или материалистами, атеистами и сторонниками западных научных идей, такие как Чернышевский, Добролюбов и Писарев, они все больше интересовались конкретными национальными и социальными проблемами России и, в частности, проблемой крестьянства - его невежеством, страданием; их занимали формы общественной жизни России, ее историческое происхождение, ее экономическое будущее. Либералы 40-х годов, возможно, были наполнены искренним сочувствием или негодованием по поводу тяжелого положения крестьянства: институт крепостного права долгое время был острой общественной проблемой".
"«Тем, кто пережил эти годы ("мрачное семилетие" после поражения революций 1848 года - S&D), казалось, что этот мрачный туннель никуда не ведет», - писал Герцен в 60-х годах. «Тем не менее, эффект от этих лет отнюдь не был абсолютно отрицательным». И это мудро и верно. Революция 1848 года своим провалом дискредитировала революционную интеллигенцию Европы, которую так легко подавлии силы государств. Но это поражение сопровождалось настроением глубокого разочарования, недоверием к самой идее прогресса, возможности мирного достижения свободы и равенства посредством убеждения или даже любых цивилизованных средств, открытых для людей с либеральными убеждениями.
Сам Герцен никогда не оправился от краха своих надежд и идей. Бакунин был дезориентирован этим; старшее поколение либеральных интеллектуалов в Москве и Санкт-Петербурге было этим просто раздавлены, некоторые из них дрейфовали в консервативный лагерь, другие - вовсе разочаровались в политике. Но главное последствие неудачи 1848 года для молодых русских радикалов заключалось в том, чтобы именна она убедила их в том, что реальное сосуществование с царским правительством невозможно. В результате этого во время Крымской войны многие из ведущих интеллектуалов стали пораженцами; и эта позиция никоим образом не ограничивалась радикалами и революционерами.
Кошелев в своих мемуарах, опубликованных в Берлине в 80-х годах, заявляет, что он и некоторые из его друзей-националистов и славянофилов считали, что поражение послужит интересам России, многие пришли к полному безразличию к исходу войны. Политика Николая I вызвала моральный кризис, который окончательно отделил ядро оппозиции от оппортунистов.
Были ли они славянофилами и отвергали Запад, как Аксаков и Самарин, или материалистами, атеистами и сторонниками западных научных идей, такие как Чернышевский, Добролюбов и Писарев, они все больше интересовались конкретными национальными и социальными проблемами России и, в частности, проблемой крестьянства - его невежеством, страданием; их занимали формы общественной жизни России, ее историческое происхождение, ее экономическое будущее. Либералы 40-х годов, возможно, были наполнены искренним сочувствием или негодованием по поводу тяжелого положения крестьянства: институт крепостного права долгое время был острой общественной проблемой".
Forwarded from Сьерамадре (Egor Sennikov)
В 1930-е, чтобы стать менеджером студии, вполне годились задатки вышибалы. Так заправлять бытовыми делами на студии MGM стал Эдди Мэнникс, очень приблизительную версию которого сыграл Джош Бролин в фильме Коэнов "Да здравствует Цезарь!". А вот кое-что о настоящем Мэнниксе.
"Телефон Говарда Стриклинга всегда звонил. Первой могла позвонить Джин Харлоу, в панике из-за того, что забеременела от Уильяма Пауэлла. Затем выходил на связь охранник, сообщавший, что он вытащил буйствующего Спенсера Трейси из еще одного бара. Один раз это была Марлен Дитрих, обезумевшая после обнаружения трупа Джона Гилберта.
Как глава службы безопасности компании MGM, Стриклинг «работал» со всеми этими делами звезд, которые потенциально могли стать скандальными и ударить по делам студии. С 1930-х по 1960-е годы он работал с генеральным менеджером MGM Эдди Мэнниксом, с целью сохранения имиджа, созданного MGM для каждой из ее кинозвезд. Эта работа означала борьбу с появлением опасных историй в прессе - или, если было слишком поздно, то отвлечение внимания от них.
Мэнникс и Стриклинг были странной командой. Мэнникс, головорез, который болтался с бандитами, впервые попался на глаза братьям-исполнителям Нику и Джозефу Шенку во время работы в парке развлечений в Форт-Ли, штат Нью-Джерси. (Джош Бролин играл основанного на нем персонаже в Hail, Caesar!). Стриклинг был «щеголеватым бывшим журналистом», который пришел на работу в отдел по связям с общественностью MGM в 1919 году. Но вместе Мэнникс и Стриклинг научились сокрушать практически любые таблоиды, о чем подробно рассказано в книге The Fixers Флеминга.
Когда Харлоу, Джуди Гарланд, Лана Тернер и бесчисленное множество других актрис MGM сообщали о внебрачной беременности, Мэнникс и Стриклинг организовывали срочные аборты. (Они скрывали визит актрис к врачам ложными именами и даже фальшивыми болезнями. У Джанет Макдональд, например, была «инфекция уха».) Хорошо зная про алкогольную зависимость Спенсера Трейси, Стриклинг организовал целую команду скорой помощи «Трейси», состоявшую из водителя, врача и четырех членов «обслуживающего персонала», которые на самом деле были охранниками.
Когда «трудные» звезды отказывались от помощи Стриклинга и /или Манникса, у фиксеров не было никаких проблем с тем, чтобы толкнуть их под автобус. После того как скрывавший свою гомосексуальность актер Нильс Астер отказался продолжать свой фиктивный брак с актрисой водевиля Вивиан Дункан больше, Стриклинг дал "зеленый свет" статье 1933 года в журнале Screenland, в которой на вопрос о том, почему Астер не живет с женой и ребенком, давался ответ, подразумевавший, что проблема не связана с наличием другой женщины. Вскоре после этого Астер был уволен".
https://www.atlasobscura.com/articles/old-hollywood-fixers
"Телефон Говарда Стриклинга всегда звонил. Первой могла позвонить Джин Харлоу, в панике из-за того, что забеременела от Уильяма Пауэлла. Затем выходил на связь охранник, сообщавший, что он вытащил буйствующего Спенсера Трейси из еще одного бара. Один раз это была Марлен Дитрих, обезумевшая после обнаружения трупа Джона Гилберта.
Как глава службы безопасности компании MGM, Стриклинг «работал» со всеми этими делами звезд, которые потенциально могли стать скандальными и ударить по делам студии. С 1930-х по 1960-е годы он работал с генеральным менеджером MGM Эдди Мэнниксом, с целью сохранения имиджа, созданного MGM для каждой из ее кинозвезд. Эта работа означала борьбу с появлением опасных историй в прессе - или, если было слишком поздно, то отвлечение внимания от них.
Мэнникс и Стриклинг были странной командой. Мэнникс, головорез, который болтался с бандитами, впервые попался на глаза братьям-исполнителям Нику и Джозефу Шенку во время работы в парке развлечений в Форт-Ли, штат Нью-Джерси. (Джош Бролин играл основанного на нем персонаже в Hail, Caesar!). Стриклинг был «щеголеватым бывшим журналистом», который пришел на работу в отдел по связям с общественностью MGM в 1919 году. Но вместе Мэнникс и Стриклинг научились сокрушать практически любые таблоиды, о чем подробно рассказано в книге The Fixers Флеминга.
Когда Харлоу, Джуди Гарланд, Лана Тернер и бесчисленное множество других актрис MGM сообщали о внебрачной беременности, Мэнникс и Стриклинг организовывали срочные аборты. (Они скрывали визит актрис к врачам ложными именами и даже фальшивыми болезнями. У Джанет Макдональд, например, была «инфекция уха».) Хорошо зная про алкогольную зависимость Спенсера Трейси, Стриклинг организовал целую команду скорой помощи «Трейси», состоявшую из водителя, врача и четырех членов «обслуживающего персонала», которые на самом деле были охранниками.
Когда «трудные» звезды отказывались от помощи Стриклинга и /или Манникса, у фиксеров не было никаких проблем с тем, чтобы толкнуть их под автобус. После того как скрывавший свою гомосексуальность актер Нильс Астер отказался продолжать свой фиктивный брак с актрисой водевиля Вивиан Дункан больше, Стриклинг дал "зеленый свет" статье 1933 года в журнале Screenland, в которой на вопрос о том, почему Астер не живет с женой и ребенком, давался ответ, подразумевавший, что проблема не связана с наличием другой женщины. Вскоре после этого Астер был уволен".
https://www.atlasobscura.com/articles/old-hollywood-fixers
Atlas Obscura
The Fixers Who Buried Old Hollywood’s Biggest Scandals
When stars needed something to be swept under the rug, they summoned these guys.
Сегодня исполняется 50 лет вводу войск в Чехословакию. Для меня дата всегда была особенной и важной. Поэтому сегодня советую всем почитать мой разговор с Олегом Кашиным, опубликованный в последнем номере журнала "Сеанс", посвященном 1968 году во всех его проявлениях, в том числе и в этом.
Мне кажется, что получилось здорово — и если вам интересно, то советую приобрести себе номер "Сеанса", пока есть такая возможность: а то скоро он может стать библиографической редкостью.
"Наш разговор о 1968‑м я хочу начать с Новочеркасска. Советские танки оказались в Праге спустя примерно шесть лет после событий в Новочеркасске. Это события одного порядка?
По‑моему, нет. Это разные вещи. И с точки зрения Кремля, и с точки зрения танкистов, и даже с точки зрения протестующей интеллигенции, которая была в 1968 году и которой в 1962‑м не было. Новочеркасск — это стыдно, это катастрофа и эксцесс, противоречащий всем советским ценностям, не имеющий даже формального публичного оправдания, которое можно было бы убедительно напечатать в газете «Правда», сделав вид, что так и надо. Новочеркасск — это генерал Шапошников, отказывающийся стрелять в рабочих, это директор Курочкин, неожиданно, я думаю, даже для самого себя, воспроизводящий со своим «жрите пирожки» Марию Антуанетту, и это казачья тема, потому что 1962 год отделен от 1919‑го — как от нашего времени отделен 1975 год, расказачивание проходило практически вчера.
А Прага — это в моральном смысле продолжение Второй мировой войны. Даже в протестных высказываниях 1945‑й и 1968‑й шли через запятую — и у Твардовского («Что делать нам с тобой, моя присяга, / Где взять слова, чтоб написать о том, / Как в сорок пятом нас встречала Прага / И как встречает в шестьдесят восьмом…»), и у Евтушенко («разве я не счастливым в танки другие, родные тыкался носом сопливым»), и, конечно, в пропаганде, которая, кажется, именно тогда придумала знаменитое: «Если бы не мы, там бы стояли солдаты НАТО». Тогда в советской риторике НАТО шло в комплекте с «западногерманскими реваншистами». До Вилли Брандта образ ФРГ в советской прессе выглядел примерно так же, как образ Южной Кореи в прессе КНДР: недобитые фашисты при поддержке США создали свою страну и снова хотят на нас напасть. Так что возможностей оправдать Прагу было множество. Да что говорить, уже в наше время похожие вещи сказали по каналу «Звезда», и Медведев был вынужден извиняться перед чешским президентом. Так что нет, это были разные танки, разные буквально — одни хрущевские, другие брежневские".
http://seance.ru/blog/interviews/vmesto-kompromissa-praha-50/
Мне кажется, что получилось здорово — и если вам интересно, то советую приобрести себе номер "Сеанса", пока есть такая возможность: а то скоро он может стать библиографической редкостью.
"Наш разговор о 1968‑м я хочу начать с Новочеркасска. Советские танки оказались в Праге спустя примерно шесть лет после событий в Новочеркасске. Это события одного порядка?
По‑моему, нет. Это разные вещи. И с точки зрения Кремля, и с точки зрения танкистов, и даже с точки зрения протестующей интеллигенции, которая была в 1968 году и которой в 1962‑м не было. Новочеркасск — это стыдно, это катастрофа и эксцесс, противоречащий всем советским ценностям, не имеющий даже формального публичного оправдания, которое можно было бы убедительно напечатать в газете «Правда», сделав вид, что так и надо. Новочеркасск — это генерал Шапошников, отказывающийся стрелять в рабочих, это директор Курочкин, неожиданно, я думаю, даже для самого себя, воспроизводящий со своим «жрите пирожки» Марию Антуанетту, и это казачья тема, потому что 1962 год отделен от 1919‑го — как от нашего времени отделен 1975 год, расказачивание проходило практически вчера.
А Прага — это в моральном смысле продолжение Второй мировой войны. Даже в протестных высказываниях 1945‑й и 1968‑й шли через запятую — и у Твардовского («Что делать нам с тобой, моя присяга, / Где взять слова, чтоб написать о том, / Как в сорок пятом нас встречала Прага / И как встречает в шестьдесят восьмом…»), и у Евтушенко («разве я не счастливым в танки другие, родные тыкался носом сопливым»), и, конечно, в пропаганде, которая, кажется, именно тогда придумала знаменитое: «Если бы не мы, там бы стояли солдаты НАТО». Тогда в советской риторике НАТО шло в комплекте с «западногерманскими реваншистами». До Вилли Брандта образ ФРГ в советской прессе выглядел примерно так же, как образ Южной Кореи в прессе КНДР: недобитые фашисты при поддержке США создали свою страну и снова хотят на нас напасть. Так что возможностей оправдать Прагу было множество. Да что говорить, уже в наше время похожие вещи сказали по каналу «Звезда», и Медведев был вынужден извиняться перед чешским президентом. Так что нет, это были разные танки, разные буквально — одни хрущевские, другие брежневские".
http://seance.ru/blog/interviews/vmesto-kompromissa-praha-50/
Журнал «Сеанс»
Вместо компромисса. 50 лет вводу войск в Прагу
Наш разговор о 1968‑м я хочу начать с Новочеркасска. Советские танки оказались в Праге спустя примерно шесть лет после событий в Новочеркасске. Это события одного порядка?
Forwarded from СЕАНС (Редакция «Сеанса»)
«12 разгневанных мужчин» откроют ретроспективу Сидни Люмета в Москве и Петербурге уже завтра — https://goo.gl/vFTkzh
Присяжный в светлом костюме голосует против вердикта, и история начинается. О контексте судебной драмы рассказывает Лилия Шитенбург — https://goo.gl/BJPRcX
«Свободное, независимое мнение в пережившей «охоту на ведьм» Америке дорогого стоит. Один за другим одиннадцать мужчин (разгневанных двенадцатым и сопротивляясь из последних сил) начинают задумываться о реальных обстоятельствах преступления, о человеке, судьбу которого они решают, постепенно утрачивая былое равнодушие. И из обывателей становятся гражданами».
Присяжный в светлом костюме голосует против вердикта, и история начинается. О контексте судебной драмы рассказывает Лилия Шитенбург — https://goo.gl/BJPRcX
«Свободное, независимое мнение в пережившей «охоту на ведьм» Америке дорогого стоит. Один за другим одиннадцать мужчин (разгневанных двенадцатым и сопротивляясь из последних сил) начинают задумываться о реальных обстоятельствах преступления, о человеке, судьбу которого они решают, постепенно утрачивая былое равнодушие. И из обывателей становятся гражданами».
Гитлер в быту
"В своем кругу Гитлер часто анализировал события дня. Без особых претензий, он просто завершал таким образом свою дневную программу. Он любил рассказывать, как он сумел избавиться от бюрократии, грозившей захлестнуть его в его деятельности в качестве рейхсканцлера: «В первые недели мне докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я находил на своем столе груды бумаг, и сколько бы я ни работал, они не уменьшались. Пока я радикально не положил конец этой бессмыслице! Если бы я продолжал так работать, я никогда не пришел бы к положительным результатам, потому что они просто не оставляли мне времени на размышления. Когда я отказался просматривать бумаги, мне сказали, что я задерживаю принятие важных решений. Но только благодаря этому я и смог поразмыслить о важных вопросах, по которым я принимал решение. Так я стал задавать ритм, а не чиновники — определять, что мне делать».
Иногда он рассказывал о своих поездках: «Шрек был лучшим шофером, какого я только могу себе представить, а наш автомобиль делал 170 километров. Мы всегда ездили очень быстро. Но в последние годы я приказал Шреку ездить со скоростью не более 80 километров. Подумать только, если бы со мной что-нибудь случилось. Мы особенно любили гонять большие американские машины. Всегда плелись в конце, пока у них не взыграет самолюбие. Эти америкашки, если их сравнить с мерседесом, ведь просто дрянь. Их мотор не выдерживал, через какое-то время начинал захлебываться, и они с вытянутыми лицами оставались на обочине. Так им и надо!»
Вечерами регулярно устанавливали примитивный кинопроектор, чтобы после кинохроники показать один-два художественных фильма. Поначалу слуги очень неумело обращались с аппаратурой. Часто картинка была вверх ногами или рвалась пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его адъютанты, которые слишком уж любили демонстрировать своим подчиненным власть, которой они были обязаны своему шефу.
При выборе фильмов Гитлер совещался с Геббельсом. Чаще всего это были фильмы, которые в то же самое время шли в берлинских кинотеатрах. Гитлер предпочитал безобидные развлекательные фильмы, а также фильмы о любви и о жизни высшего общества. Как можно скорее следовало также доставлять все с Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Чеховой, Зарой Леандер или Женни Юго. Фильмам-ревю с большим количеством голых ног был гарантирован успех. Нередко мы смотрели заграничные фильмы, в том числе такие, которые были недоступны немецкому зрителю. Напротив, почти полностью отсутствовали фильмы о спорте и альпинизме, никогда также не демонстрировались фильмы о животных, ландшафтные фильмы и фильмы, рассказывающие о других странах.
Он также не понимал гротескные фильмы, которые я тогда так любил, например, с Бастером Китоном или даже с Чарли Чаплиным. Немецкая кинематография никак не могла покрыть нашу потребность в двух новых фильмах ежедневно. Поэтому многие из них мы смотрели по два раза и чаще: бросалось в глаза то, что никогда это не были трагедии, зато часто феерии или фильмы с его любимыми актерами. Этому выбору, а также обычаю каждый вечер просматривать по одному-два фильма он сохранил верность до начала войны".
"В своем кругу Гитлер часто анализировал события дня. Без особых претензий, он просто завершал таким образом свою дневную программу. Он любил рассказывать, как он сумел избавиться от бюрократии, грозившей захлестнуть его в его деятельности в качестве рейхсканцлера: «В первые недели мне докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я находил на своем столе груды бумаг, и сколько бы я ни работал, они не уменьшались. Пока я радикально не положил конец этой бессмыслице! Если бы я продолжал так работать, я никогда не пришел бы к положительным результатам, потому что они просто не оставляли мне времени на размышления. Когда я отказался просматривать бумаги, мне сказали, что я задерживаю принятие важных решений. Но только благодаря этому я и смог поразмыслить о важных вопросах, по которым я принимал решение. Так я стал задавать ритм, а не чиновники — определять, что мне делать».
Иногда он рассказывал о своих поездках: «Шрек был лучшим шофером, какого я только могу себе представить, а наш автомобиль делал 170 километров. Мы всегда ездили очень быстро. Но в последние годы я приказал Шреку ездить со скоростью не более 80 километров. Подумать только, если бы со мной что-нибудь случилось. Мы особенно любили гонять большие американские машины. Всегда плелись в конце, пока у них не взыграет самолюбие. Эти америкашки, если их сравнить с мерседесом, ведь просто дрянь. Их мотор не выдерживал, через какое-то время начинал захлебываться, и они с вытянутыми лицами оставались на обочине. Так им и надо!»
Вечерами регулярно устанавливали примитивный кинопроектор, чтобы после кинохроники показать один-два художественных фильма. Поначалу слуги очень неумело обращались с аппаратурой. Часто картинка была вверх ногами или рвалась пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его адъютанты, которые слишком уж любили демонстрировать своим подчиненным власть, которой они были обязаны своему шефу.
При выборе фильмов Гитлер совещался с Геббельсом. Чаще всего это были фильмы, которые в то же самое время шли в берлинских кинотеатрах. Гитлер предпочитал безобидные развлекательные фильмы, а также фильмы о любви и о жизни высшего общества. Как можно скорее следовало также доставлять все с Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Чеховой, Зарой Леандер или Женни Юго. Фильмам-ревю с большим количеством голых ног был гарантирован успех. Нередко мы смотрели заграничные фильмы, в том числе такие, которые были недоступны немецкому зрителю. Напротив, почти полностью отсутствовали фильмы о спорте и альпинизме, никогда также не демонстрировались фильмы о животных, ландшафтные фильмы и фильмы, рассказывающие о других странах.
Он также не понимал гротескные фильмы, которые я тогда так любил, например, с Бастером Китоном или даже с Чарли Чаплиным. Немецкая кинематография никак не могла покрыть нашу потребность в двух новых фильмах ежедневно. Поэтому многие из них мы смотрели по два раза и чаще: бросалось в глаза то, что никогда это не были трагедии, зато часто феерии или фильмы с его любимыми актерами. Этому выбору, а также обычаю каждый вечер просматривать по одному-два фильма он сохранил верность до начала войны".