Тем временем, моя серия разговоров на Republic о духе времени и о России продолжается. Сегодня - разговор с Катрионой Келли, профессором Оксфордского университета, русистом и автором множества книг о русской истории и культуре. Поговорили о многом - от советской детской литературы и сходства между Борисом Джонсоном и Марией Захаровой до пересечений английской и русской истории и Павлике Морозове. В общем, спешите читать!
"– Что сильнее всего изменилось в России за последние 30 лет?
– Интересный вопрос. Обобщать довольно сложно, есть немало процессов, которые идут еще из советских времен. Один из них – массовая урбанизация страны, которая стала очевидна еще в 1960-х: уже в 1962 году доля проживавших в городах СССР превысила долю деревенских жителей. То, что Россия давно уже не деревенская страна, а городская – это важно. Исчезла политическая элита, которая имеет прямые связи с деревенским миром – что было сложно представить в советское время, например. Российские руководители, чиновники сегодня – это горожане, причем уже не в первом поколении. Нынешняя заброшенность многих деревенских районов с этим процессом прямо связана".
https://goo.gl/HWyJgc
"– Что сильнее всего изменилось в России за последние 30 лет?
– Интересный вопрос. Обобщать довольно сложно, есть немало процессов, которые идут еще из советских времен. Один из них – массовая урбанизация страны, которая стала очевидна еще в 1960-х: уже в 1962 году доля проживавших в городах СССР превысила долю деревенских жителей. То, что Россия давно уже не деревенская страна, а городская – это важно. Исчезла политическая элита, которая имеет прямые связи с деревенским миром – что было сложно представить в советское время, например. Российские руководители, чиновники сегодня – это горожане, причем уже не в первом поколении. Нынешняя заброшенность многих деревенских районов с этим процессом прямо связана".
https://goo.gl/HWyJgc
republic.ru
«Сейчас человек предоставлен самому себе и не верит, что ему кто-то поможет»
Катриона Келли – о Павлике Морозове, сталинизме и сходстве Британии и России
Про Новочеркасск в 1962 году
"Рабочие обменивались комментариями подобно приведенным выше. Директор обозвал рабочих «бездельниками» и небрежно бросил: «Если у них нет денег на мясо и колбасу, пусть едят пирож ки с печенкой».
Это бестактное перефразирование знаменитых слов Марии Антуанетты о пирожных, возможно, стало той искрой, от которой возгорелось пламя пожара. Один из рабочих, в прошлом комсоммольский активист и целинник, живший в это время с беременной женой в маленькой каморке, в ярости выбежал из толпы и включил заводскую сирену. Звук сирены (это некое подобие набатного колокола, которым созывали крестьян на деревенский сход) заставил еще большее число рабочих сложить инструменты, выбежать из цехов и собраться во дворе. Все они были возбуждены сообщением о повышении норм выработки и повышении цен.
Некоторым пришло в голову остановить поезд на магистрали Саратов—Ростов, лежавшей в каких-то нескольких сотнях метров от предприятия. Как останавливают поезда, они видели в многочисленных фильмах о 1905 и 1917 гг. — они построили баррикаду, сломав деревянную ограду и подняв над баррикадой красный флаг. Забравшись на стоявший на приколе локомотив, они вывесили лозунг: «Сделаем из Хрущева колбасу!» Другие сорвали портреты Хрущева и вломились в здание заводоуправления, там они побили стекла и переломали мебель и телефоны.
Директор завода Б.Н. Курочкин и первый секретарь местного обкома партии А.В. Басов пытались урезонить толпу с балкона, но их прогнали, закидав камнями и бутылками с криком «Лучше скажите нам, как жить, когда зарплата уменьшилась, а цены выросли». К этому моменту разгоряченная толпа обозленных людей только и ждала, когда кто-нибудь бросит спичку, пусть даже совершенно пьяный алкоголик. Популярная русская поговорка гласит: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке», т.е. на языке современной социологии «скрытый смысл» американского социолога Джеймса Скотта внезапно овладел толпой.
За ночь подхлестываемые сиреной беспорядки распространились на другие части города. Ранним утром следующего дня, прорвавшись сквозь войсковой кордон на мосту, в город пришла большая делегация буденновских рабочих и вышла на главную площадь, где к ней присоединились рабочие других заводов и много рядовых граждан.
Некоторые несли красные флаги и портреты Ленина, а также плакаты «Хлеба, мяса и повышения зарплаты»76. Ночью информация о кризисной ситуации подняла на ноги руководство в Москве, и несколько членов Президиума ЦК КПСС прилетело в Новочеркасск, чтобы лично разбираться в ситуации на месте. Обстановка накалялась с каждым часом, и они приказали перекрыть все ведущие в Новочеркасск дороги, в том числе и железную дорогу, разрешив ввести в город танки, один из которых задавил демонстранта. Рабочие оказались в ситуации противостояния, знакомой им по пропагандистским фильмам: танки и рабочие. Только теперь стороны баррикад поменялись местами: танки были на противопо ложной стороне. Больше того, у рабочих не было какого то опре деленного руководства, организации или цели.
Некоторые из выкрикивавших новые лозунги были пьяны. Раздавались требова ния, чтобы к бастующим вышел и провел с ними переговоры Микоян, присутствовавший на месте член Президиума ЦК КПСС. Говорили, что Микоян был готов сделать это, но коллеги отговорили его. По их словам, переговоры не могли дать серьезных ре зультатов, поскольку у бастующих не было лидеров, с которыми можно было бы договариваться, не имелось и последовательных требований, которые можно было бы обсуждать. Тем не менее отказ выйти к ним привел толпу в ярость. Отдельные группки стали отделяться от собравшейся толпы и бросились громить находившееся тут же, на площади, здание горкома партии. Один из погром щиков вышел на балкон с бутылкой водки и двумя блюдами, полными сыра и колбасы, и заорал: «Смотрите, что они жрут!»"
"Рабочие обменивались комментариями подобно приведенным выше. Директор обозвал рабочих «бездельниками» и небрежно бросил: «Если у них нет денег на мясо и колбасу, пусть едят пирож ки с печенкой».
Это бестактное перефразирование знаменитых слов Марии Антуанетты о пирожных, возможно, стало той искрой, от которой возгорелось пламя пожара. Один из рабочих, в прошлом комсоммольский активист и целинник, живший в это время с беременной женой в маленькой каморке, в ярости выбежал из толпы и включил заводскую сирену. Звук сирены (это некое подобие набатного колокола, которым созывали крестьян на деревенский сход) заставил еще большее число рабочих сложить инструменты, выбежать из цехов и собраться во дворе. Все они были возбуждены сообщением о повышении норм выработки и повышении цен.
Некоторым пришло в голову остановить поезд на магистрали Саратов—Ростов, лежавшей в каких-то нескольких сотнях метров от предприятия. Как останавливают поезда, они видели в многочисленных фильмах о 1905 и 1917 гг. — они построили баррикаду, сломав деревянную ограду и подняв над баррикадой красный флаг. Забравшись на стоявший на приколе локомотив, они вывесили лозунг: «Сделаем из Хрущева колбасу!» Другие сорвали портреты Хрущева и вломились в здание заводоуправления, там они побили стекла и переломали мебель и телефоны.
Директор завода Б.Н. Курочкин и первый секретарь местного обкома партии А.В. Басов пытались урезонить толпу с балкона, но их прогнали, закидав камнями и бутылками с криком «Лучше скажите нам, как жить, когда зарплата уменьшилась, а цены выросли». К этому моменту разгоряченная толпа обозленных людей только и ждала, когда кто-нибудь бросит спичку, пусть даже совершенно пьяный алкоголик. Популярная русская поговорка гласит: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке», т.е. на языке современной социологии «скрытый смысл» американского социолога Джеймса Скотта внезапно овладел толпой.
За ночь подхлестываемые сиреной беспорядки распространились на другие части города. Ранним утром следующего дня, прорвавшись сквозь войсковой кордон на мосту, в город пришла большая делегация буденновских рабочих и вышла на главную площадь, где к ней присоединились рабочие других заводов и много рядовых граждан.
Некоторые несли красные флаги и портреты Ленина, а также плакаты «Хлеба, мяса и повышения зарплаты»76. Ночью информация о кризисной ситуации подняла на ноги руководство в Москве, и несколько членов Президиума ЦК КПСС прилетело в Новочеркасск, чтобы лично разбираться в ситуации на месте. Обстановка накалялась с каждым часом, и они приказали перекрыть все ведущие в Новочеркасск дороги, в том числе и железную дорогу, разрешив ввести в город танки, один из которых задавил демонстранта. Рабочие оказались в ситуации противостояния, знакомой им по пропагандистским фильмам: танки и рабочие. Только теперь стороны баррикад поменялись местами: танки были на противопо ложной стороне. Больше того, у рабочих не было какого то опре деленного руководства, организации или цели.
Некоторые из выкрикивавших новые лозунги были пьяны. Раздавались требова ния, чтобы к бастующим вышел и провел с ними переговоры Микоян, присутствовавший на месте член Президиума ЦК КПСС. Говорили, что Микоян был готов сделать это, но коллеги отговорили его. По их словам, переговоры не могли дать серьезных ре зультатов, поскольку у бастующих не было лидеров, с которыми можно было бы договариваться, не имелось и последовательных требований, которые можно было бы обсуждать. Тем не менее отказ выйти к ним привел толпу в ярость. Отдельные группки стали отделяться от собравшейся толпы и бросились громить находившееся тут же, на площади, здание горкома партии. Один из погром щиков вышел на балкон с бутылкой водки и двумя блюдами, полными сыра и колбасы, и заорал: «Смотрите, что они жрут!»"
О сталинских дипломатах и их бедственном положении
"Советские дипломаты, бесспорно, не располагали большими средствами, но некоторым из них удавалось поправить дело путем хитростей и уловок. Так, они пытались компенсировать ухудшение своего материального положения, вызванное инфляцией, играя на валютном курсе. Эта практика вызвала возмущение Центральной контрольной комиссии, которая провела расследование в возглавляемом Я. М. Мартинсоном финансовом отделе НКИД. Опираясь на принятые в 1932 г. положения, предусматривавшие перечисление средств дипломатам в местной валюте напрямую из Госбанка, комиссия разоблачала деятельность некоторых полпредов: Б. Е. Штейна, который «лично наблюдал» за обменом французских франков «на итальянские лиры в других странах», и Ф. Ф. Раскольникова. Как писала комиссия, последний «для целей обмена франков или долларов на болгарские леи пользуется частными услугами болгарских купцов, от которых Раскольников получает леи по черному курсу, оплачивая якобы их обязательства в третьих странах в мировой валюте».
Литвинов упорно защищал порядки, принятые в его наркомате, обвиняя членов Центральной контрольной комиссии в «донкихотстве» и полном незнании финансовых практик, принятых у дипломатов всего мира. Нарком считал, что менять деньги по заниженному официальному курсу означало «дарить немцам, итальянцам, румынам, болгарам, венграм, латышам, а теперь полякам и др. сравнительно большие суммы денег». Литвинов предлагал, напротив, систематически обменивать слабые денежные единицы за границей, где их можно было приобрести по более выгодному курсу. Ситуация еще больше усложнилась в 1937 г. в результате девальвации в Европе, которая в некоторых странах привела к снижению зарплаты дипломатов вдвое. В письме Микояну Литвинов просил повысить зарплату, утверждая, что некоторые сотрудники во Франции «буквально голодают»"
"Советские дипломаты, бесспорно, не располагали большими средствами, но некоторым из них удавалось поправить дело путем хитростей и уловок. Так, они пытались компенсировать ухудшение своего материального положения, вызванное инфляцией, играя на валютном курсе. Эта практика вызвала возмущение Центральной контрольной комиссии, которая провела расследование в возглавляемом Я. М. Мартинсоном финансовом отделе НКИД. Опираясь на принятые в 1932 г. положения, предусматривавшие перечисление средств дипломатам в местной валюте напрямую из Госбанка, комиссия разоблачала деятельность некоторых полпредов: Б. Е. Штейна, который «лично наблюдал» за обменом французских франков «на итальянские лиры в других странах», и Ф. Ф. Раскольникова. Как писала комиссия, последний «для целей обмена франков или долларов на болгарские леи пользуется частными услугами болгарских купцов, от которых Раскольников получает леи по черному курсу, оплачивая якобы их обязательства в третьих странах в мировой валюте».
Литвинов упорно защищал порядки, принятые в его наркомате, обвиняя членов Центральной контрольной комиссии в «донкихотстве» и полном незнании финансовых практик, принятых у дипломатов всего мира. Нарком считал, что менять деньги по заниженному официальному курсу означало «дарить немцам, итальянцам, румынам, болгарам, венграм, латышам, а теперь полякам и др. сравнительно большие суммы денег». Литвинов предлагал, напротив, систематически обменивать слабые денежные единицы за границей, где их можно было приобрести по более выгодному курсу. Ситуация еще больше усложнилась в 1937 г. в результате девальвации в Европе, которая в некоторых странах привела к снижению зарплаты дипломатов вдвое. В письме Микояну Литвинов просил повысить зарплату, утверждая, что некоторые сотрудники во Франции «буквально голодают»"
Про политический кинематограф в раннебрежневские времена (из мемуаров Игоря Масленникова)
"Насмотревшись на режиссёрских курсах иностранного кино, я душой более всего прикипел к американским политическим остросюжетным фильмам. «Мистер Смит едет в Вашингтон» Фрэнка Капры, «Кандидат» Майкла Ричи, «Правящий класс» Уильяма Медока — фильмы, вызвавшие не только мое восхищение, но и страстное желание работать в этом жанре. Видимо, журналистская закваска хрущевских времен еще не выветрилась из головы.
И тут удача!
Заместитель директора «Ленфильма» Игорь Каракоз — мой товарищ по университету и по работе на телевидении — неожиданно вызвал меня к себе в кабинет.
— Вот прочти... — он протянул мне толстую папку с надписью «Целина». — Только что вернули из Госкино...
— Зачем же читать, если вернули?
— Со сценарием работал Резо Эсадзе... Они ему не доверяют.
— А мне разве доверяют?
— Тебя они мало знают. Ты «детский» режиссёр. Прочти... Попробуем сделать ещё один заход... Это Головань тебя придумала.
— А кто автор?
— В «Новом мире» печатается... «Русский хлеб» читал?
— Черниченко?! — изумился я.
Ленинградская очеркистка Ирина Павловна Головань была человеком известным и уважаемым в городе на Неве. Почти тридцать лет она проработала главным редактором киностудии «Ленфильм» — до Хрущёва, при Хрущёве, после Хрущёва, но уже недолго. Мужественно отстаивала либеральные позиции ленинградской интеллигенции, которую постоянно упрекали если не во враждебности, то в мелкотемье.
«Мелкотемье» было клеймом и знаменем нашей студии!
И тут вдруг такой замах! Политическое кино — моя мечта времён режиссёрских курсов начала сбываться.
* * *
Ещё в середине 1950-х, окончив Московский университет, мой ровесник, молодой журналист Юрий Черниченко отправился на целину. И в сценарии он со всей возможной откровенностью и беспощадностью описывал обстоятельства освоения этой целины: писал о человеческих потерях, о пресловутых «чёрных бурях», когда земля вставала стеной и улетала за сотни километров. Жёсткий, правдивый сценарий о гиганской авантюре в государственном масштабе. Это была смелая политическая позиция.
Я поехал в Москву.
Юрий Дмитриевич жил на Воробьёвых горах в небольшой квартирке в блочном доме. Курить и обсуждать сценарий мы ходили на проспект Косыгина мимо жилых правительственных коттеджей, вниз асфальтовыми дорожками к Москве-реке.
Он часто раскланивался с местными знакомыми. Те выгуливали породистых собак. Запомнился академик-химик, нобелевский лауреат Николай Николаевич Семёнов, выводивший английского сеттера.
Если мы встречали его утром, он говорил:
— Идём читать утренние газеты... (Имелось в виду обнюхивание всех углов.)
Если мы встречали их вечером, он с серьёзным видом сообщал:
— Идём читать «Вечернюю Москву»...
Черниченко был страстным и стойким борцом и радетелем за советское, русское крестьянство. Вся его публицистика была пронизана острым состраданием к нему. И в своём сценарии он не мог отступить от этой позиции. Нам предстояло при помощи эзопова языка хоть как-то завуалировать какие-то уж вовсе крамольные смыслы, заложенные в сценарии. Владение эзоповым языком было обязательно для любого творческого человека в то время — куда более обязательно, нежели нынче владеть беглым английским! Но беда в том, что мы оба — и Черниченко, и я — были совсем не по этому делу. И потому этот этап работы проходил с мучениями.
Тем не менее наш вариант сценария во второй раз успешно прошел Ленинградский обком, которому «Ленфильм» обязан был показывать все сценарии перед отправкой их в Москву.
А в Госкино сценарий застрял капитально. И тогда доброжелатели нам тихо посоветовали забыть об этой затее. Окольными путями мы узнали, что сценарий наш никогда не будет разрешён, ведь у власти уже стоял Брежнев, который именно во времена освоения целины был первым секретарем ЦК Казахстана.
— Баста! — сказал я себе. — Никакой конъюнктуры, никакой политики и «злободневности», никаких заказов и памфлетов! Буду делать только то, что мне близко и по-человечески интересно.
"Насмотревшись на режиссёрских курсах иностранного кино, я душой более всего прикипел к американским политическим остросюжетным фильмам. «Мистер Смит едет в Вашингтон» Фрэнка Капры, «Кандидат» Майкла Ричи, «Правящий класс» Уильяма Медока — фильмы, вызвавшие не только мое восхищение, но и страстное желание работать в этом жанре. Видимо, журналистская закваска хрущевских времен еще не выветрилась из головы.
И тут удача!
Заместитель директора «Ленфильма» Игорь Каракоз — мой товарищ по университету и по работе на телевидении — неожиданно вызвал меня к себе в кабинет.
— Вот прочти... — он протянул мне толстую папку с надписью «Целина». — Только что вернули из Госкино...
— Зачем же читать, если вернули?
— Со сценарием работал Резо Эсадзе... Они ему не доверяют.
— А мне разве доверяют?
— Тебя они мало знают. Ты «детский» режиссёр. Прочти... Попробуем сделать ещё один заход... Это Головань тебя придумала.
— А кто автор?
— В «Новом мире» печатается... «Русский хлеб» читал?
— Черниченко?! — изумился я.
Ленинградская очеркистка Ирина Павловна Головань была человеком известным и уважаемым в городе на Неве. Почти тридцать лет она проработала главным редактором киностудии «Ленфильм» — до Хрущёва, при Хрущёве, после Хрущёва, но уже недолго. Мужественно отстаивала либеральные позиции ленинградской интеллигенции, которую постоянно упрекали если не во враждебности, то в мелкотемье.
«Мелкотемье» было клеймом и знаменем нашей студии!
И тут вдруг такой замах! Политическое кино — моя мечта времён режиссёрских курсов начала сбываться.
* * *
Ещё в середине 1950-х, окончив Московский университет, мой ровесник, молодой журналист Юрий Черниченко отправился на целину. И в сценарии он со всей возможной откровенностью и беспощадностью описывал обстоятельства освоения этой целины: писал о человеческих потерях, о пресловутых «чёрных бурях», когда земля вставала стеной и улетала за сотни километров. Жёсткий, правдивый сценарий о гиганской авантюре в государственном масштабе. Это была смелая политическая позиция.
Я поехал в Москву.
Юрий Дмитриевич жил на Воробьёвых горах в небольшой квартирке в блочном доме. Курить и обсуждать сценарий мы ходили на проспект Косыгина мимо жилых правительственных коттеджей, вниз асфальтовыми дорожками к Москве-реке.
Он часто раскланивался с местными знакомыми. Те выгуливали породистых собак. Запомнился академик-химик, нобелевский лауреат Николай Николаевич Семёнов, выводивший английского сеттера.
Если мы встречали его утром, он говорил:
— Идём читать утренние газеты... (Имелось в виду обнюхивание всех углов.)
Если мы встречали их вечером, он с серьёзным видом сообщал:
— Идём читать «Вечернюю Москву»...
Черниченко был страстным и стойким борцом и радетелем за советское, русское крестьянство. Вся его публицистика была пронизана острым состраданием к нему. И в своём сценарии он не мог отступить от этой позиции. Нам предстояло при помощи эзопова языка хоть как-то завуалировать какие-то уж вовсе крамольные смыслы, заложенные в сценарии. Владение эзоповым языком было обязательно для любого творческого человека в то время — куда более обязательно, нежели нынче владеть беглым английским! Но беда в том, что мы оба — и Черниченко, и я — были совсем не по этому делу. И потому этот этап работы проходил с мучениями.
Тем не менее наш вариант сценария во второй раз успешно прошел Ленинградский обком, которому «Ленфильм» обязан был показывать все сценарии перед отправкой их в Москву.
А в Госкино сценарий застрял капитально. И тогда доброжелатели нам тихо посоветовали забыть об этой затее. Окольными путями мы узнали, что сценарий наш никогда не будет разрешён, ведь у власти уже стоял Брежнев, который именно во времена освоения целины был первым секретарем ЦК Казахстана.
— Баста! — сказал я себе. — Никакой конъюнктуры, никакой политики и «злободневности», никаких заказов и памфлетов! Буду делать только то, что мне близко и по-человечески интересно.
— И что же вам, Игорь, интересно? — спросила меня главный редактор объединения Фрижетта Гукасян, когда я вернулся из Москвы после поражения с «Целиной» и заявил о своём решении заниматься «мелкотемьем».
— Детских сценариев пока нет, — добавила Фрижа. — Козинцев говорил, что вы любите автомобили... «Волгу», например...
— Очень... — выдавил я из себя.
— В таком случае посмотрите вот это...
Фрижетта Гургеновна вынула из своего стола сшитую рукопись, на обложке которой стояло название «Мы с автомобильного»."
— Детских сценариев пока нет, — добавила Фрижа. — Козинцев говорил, что вы любите автомобили... «Волгу», например...
— Очень... — выдавил я из себя.
— В таком случае посмотрите вот это...
Фрижетта Гургеновна вынула из своего стола сшитую рукопись, на обложке которой стояло название «Мы с автомобильного»."
Из истории российских ведомств, занимавшихся чтением чужих писем
"Некоторые чиновники являлись живым примером многолетней верности службе. В апреле 1864 года на восьмидесятом году жизни на пенсию уходил Иван Федорович Вейраух, начавший службу в секретной экспедиции Петербургского почтамта в 1812 году. Представляя доклад о нем Александру II, Прянишников назвал Вейрауха «рабом своих обязанностей». В докладе подчеркивалось, что этот человек «вел жизнь совершенно отшельническую, не заботясь ни о чем, кроме службы». За пятьдесят два года не был ни одного дня в отпуску. Был одним из главных специалистов по перлюстрации дипломатических депеш, чтение и переписывание которых «до устройства в России железных дорог» должно было производиться днем и ночью. Особая незаменимость Вейрауха проявлялась во время войн 1812–1814, 1828–1829, 1831, 1849 и 1853–1856 годов.
Из секретных отчетов мы знаем, что в январе 1825 года в Санкт-Петербургском почтамте перлюстрацией занимались пятнадцать служащих почтамта и два человека, прикомандированных из Иностранной коллегии. Иногда трудившийся в «черном кабинете» чиновник числился по другому ведомству. Например, в 1825 году титулярный советник Е.М. Чугунов официально состоял в штате Министерства иностранных дел.
Еще одним примером сокрытия подлинной деятельности можно назвать дело цензора Я. Липса. Медик по профессии, «отличившийся» неграмотным доносом в так называемом славутском деле (дело типографовбратьев Шапиро, осужденных за не совершенное ими убийство), он стал цензором еврейских сочинений Киевского цензурного комитета с 21 июля 1837 года. Но, видимо, его душу отравляло неудовлетворенное тщеславие.
Липс написал книгу о вреде еврейского учения. В ней он призывал отобрать у еврейского населения и истребить «вредные» книги. Причем, как следует из его доноса, в эту категорию должны были быть включены чуть ли не все еврейские издания. Однако министр просвещения С.С. Уваров и Комитет министров отклонили данный проект; донос на цензоров еврейских книг не подтвердился, и Липс был отстранен от должности за недобросовестность, взяточничество и вымогательство денег у евреев.
Тем не менее на этом его «полезная» для государства деятельность не прекратилась. 26 декабря 1837 года по всеподданнейшему докладу князя А.Н. Голицына Липс был принят в секретную экспедицию Петербургского почтамта – как знающий «древний и новый еврейский язык». Жалованья ему положили 3 тыс. руб. в год. Но было отмечено, что причислить его к Почтовому департаменту неудобно, ибо «чиновники в Секретной экспедиции прикомандированы туда под предлогом цензурования иностранных газет». Поэтому, согласно новому докладу от 6 февраля 1838 года, была достигнута договоренность с канцлером К.В. Нессельроде о причислении Липса к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел с оставлением в секретной экспедиции.
Занятия перлюстрацией требовали ряда особых качеств от сотрудников. На первом месте, естественно, стояли политическая благонадежность и умение держать язык за зубами. В октябре 1821 года почт-директор Санкт-Петербургского почтамта К.Я. Булгаков подчеркивал, что в секретной экспедиции необходимо «иметь людей, кои бы при знании иностранных языков, были примерного поведения, испытанной скромности и во всякое время, как днем, так и ночью, готовы на службу»"
"Некоторые чиновники являлись живым примером многолетней верности службе. В апреле 1864 года на восьмидесятом году жизни на пенсию уходил Иван Федорович Вейраух, начавший службу в секретной экспедиции Петербургского почтамта в 1812 году. Представляя доклад о нем Александру II, Прянишников назвал Вейрауха «рабом своих обязанностей». В докладе подчеркивалось, что этот человек «вел жизнь совершенно отшельническую, не заботясь ни о чем, кроме службы». За пятьдесят два года не был ни одного дня в отпуску. Был одним из главных специалистов по перлюстрации дипломатических депеш, чтение и переписывание которых «до устройства в России железных дорог» должно было производиться днем и ночью. Особая незаменимость Вейрауха проявлялась во время войн 1812–1814, 1828–1829, 1831, 1849 и 1853–1856 годов.
Из секретных отчетов мы знаем, что в январе 1825 года в Санкт-Петербургском почтамте перлюстрацией занимались пятнадцать служащих почтамта и два человека, прикомандированных из Иностранной коллегии. Иногда трудившийся в «черном кабинете» чиновник числился по другому ведомству. Например, в 1825 году титулярный советник Е.М. Чугунов официально состоял в штате Министерства иностранных дел.
Еще одним примером сокрытия подлинной деятельности можно назвать дело цензора Я. Липса. Медик по профессии, «отличившийся» неграмотным доносом в так называемом славутском деле (дело типографовбратьев Шапиро, осужденных за не совершенное ими убийство), он стал цензором еврейских сочинений Киевского цензурного комитета с 21 июля 1837 года. Но, видимо, его душу отравляло неудовлетворенное тщеславие.
Липс написал книгу о вреде еврейского учения. В ней он призывал отобрать у еврейского населения и истребить «вредные» книги. Причем, как следует из его доноса, в эту категорию должны были быть включены чуть ли не все еврейские издания. Однако министр просвещения С.С. Уваров и Комитет министров отклонили данный проект; донос на цензоров еврейских книг не подтвердился, и Липс был отстранен от должности за недобросовестность, взяточничество и вымогательство денег у евреев.
Тем не менее на этом его «полезная» для государства деятельность не прекратилась. 26 декабря 1837 года по всеподданнейшему докладу князя А.Н. Голицына Липс был принят в секретную экспедицию Петербургского почтамта – как знающий «древний и новый еврейский язык». Жалованья ему положили 3 тыс. руб. в год. Но было отмечено, что причислить его к Почтовому департаменту неудобно, ибо «чиновники в Секретной экспедиции прикомандированы туда под предлогом цензурования иностранных газет». Поэтому, согласно новому докладу от 6 февраля 1838 года, была достигнута договоренность с канцлером К.В. Нессельроде о причислении Липса к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел с оставлением в секретной экспедиции.
Занятия перлюстрацией требовали ряда особых качеств от сотрудников. На первом месте, естественно, стояли политическая благонадежность и умение держать язык за зубами. В октябре 1821 года почт-директор Санкт-Петербургского почтамта К.Я. Булгаков подчеркивал, что в секретной экспедиции необходимо «иметь людей, кои бы при знании иностранных языков, были примерного поведения, испытанной скромности и во всякое время, как днем, так и ночью, готовы на службу»"
По заявкам общественности повторяю пост о национальном строительстве и о победе деревни над городом
В начале XX века Вильнюс был преимущественно польско-еврейским городом - 30% населения были поляками, около 40% - евреями. Деревни же, окружавшие Вильнюс были населены преимущественно литовцами, но в самом городе их было около 2%. В 1880-х годах Рига была преимущественно немецким городом - около 40% населения города были немцами и говорили на немецком, на латышском говорили и писали около 30%. Деревни, опять же, были по-большей части латышскими. Всю первую часть 19-го века в Пеште, Буде и Обуде доминирующим языком был немецкий (почти 60%), а венгерский сильно отставал. И тоже самое со Львов - это был преимущественно польский город, с очень незначительным количеством украинцев и русинов - и довольно большим числом евреев.
Зная все это, можно задаться вопросом - как же так вышло, что к концу 1940-х Вильнюс становится преимущественно литовским городом (хотя там до сих пор 20% населения - поляки), Будапешт к 1910 году - абсолютно венгерский город (венгероязычных жителей - около 90%), Рига уже к началу веку (и к 1920-м точно) преимущественно латвийский город, а Львов в конце 1940-х - украинский?
В принципе, не зная каких-то дополнительных причин, можно решить, что такова суровая историческая логика - деревня потихоньку переезжает в город, национальный баланс начинает смещаться - и вуаля! Имеем новые города с новым национальным составом. Это построение может казаться логичным, но в нем есть серьезный изъян - вообще-то города всегда побеждают, переламывают и ассимилируют деревни, так что в результате таких процессов переехавшая деревня заговорит на языке города, а не наоборот.
Так в чем же дело? Ответ есть и он простой, а чтобы объяснить его, придется процитировать одного видного коммунистического деятеля. Выступая на X съезде РКП (б), Сталин рассказал одну важную вещь, которая проливает свет на причины всего вышеперечисленного:
"Нельзя итти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы. Лет 40 тому назад Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за счет деревень, а деревня является хранительницей национальности, то теперь Рига — чисто латышский город. Лет 50 тому назад все города Венгрии имели немецкий характер, теперь они мадьяризированы. То же самое будет с Белоруссией, в городах которой все еще преобладают не-белоруссы".
Все очень просто - за национализацией городов стоят национальные проекты. Венгерский проект получил возможности после 1867 года и получения имперских прав - и начал энергично мадьяризировать все вокруг. Немецкое население Прибалтики отчасти утратило поддержку русских имперских властей (потому что у немцев появилось свое государство) - и латыши и эстонцы получили поддержку, их стали активнее принимать на госслужбу и в государственный аппарат, создавая противовес потенциально нелояльным немцам.
Вы спросите - окей, а Вильнюс, а Львов, а Киев (тоже преимущественно русский город до Первой мировой), а Грозный (две трети населения до 1930-х годов - русские), а Минск, в конце концов? А там тоже проект, только анти-национальный - из заявления Сталина как раз кристально ясно, что большевики всеми силами будут помогать местному населению отвоевать город у русских или у другого местного бывшего доминирующего населения (поляков или немцев). Перевозить деревню, заставлять всех говорить на ее языке (или языках - в Белоруссии, например, в 1920-е годы было 4 официальных языка: русский, польский, белорусский и идиш), перенимать ее привычки и делать все возможное, чтобы сделать местное население доминирующей этнической группой. Без помощи большого внешнего игрока такие вещи не происходят. И в случае СССР таким игроком была Москва.
В начале XX века Вильнюс был преимущественно польско-еврейским городом - 30% населения были поляками, около 40% - евреями. Деревни же, окружавшие Вильнюс были населены преимущественно литовцами, но в самом городе их было около 2%. В 1880-х годах Рига была преимущественно немецким городом - около 40% населения города были немцами и говорили на немецком, на латышском говорили и писали около 30%. Деревни, опять же, были по-большей части латышскими. Всю первую часть 19-го века в Пеште, Буде и Обуде доминирующим языком был немецкий (почти 60%), а венгерский сильно отставал. И тоже самое со Львов - это был преимущественно польский город, с очень незначительным количеством украинцев и русинов - и довольно большим числом евреев.
Зная все это, можно задаться вопросом - как же так вышло, что к концу 1940-х Вильнюс становится преимущественно литовским городом (хотя там до сих пор 20% населения - поляки), Будапешт к 1910 году - абсолютно венгерский город (венгероязычных жителей - около 90%), Рига уже к началу веку (и к 1920-м точно) преимущественно латвийский город, а Львов в конце 1940-х - украинский?
В принципе, не зная каких-то дополнительных причин, можно решить, что такова суровая историческая логика - деревня потихоньку переезжает в город, национальный баланс начинает смещаться - и вуаля! Имеем новые города с новым национальным составом. Это построение может казаться логичным, но в нем есть серьезный изъян - вообще-то города всегда побеждают, переламывают и ассимилируют деревни, так что в результате таких процессов переехавшая деревня заговорит на языке города, а не наоборот.
Так в чем же дело? Ответ есть и он простой, а чтобы объяснить его, придется процитировать одного видного коммунистического деятеля. Выступая на X съезде РКП (б), Сталин рассказал одну важную вещь, которая проливает свет на причины всего вышеперечисленного:
"Нельзя итти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы. Лет 40 тому назад Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за счет деревень, а деревня является хранительницей национальности, то теперь Рига — чисто латышский город. Лет 50 тому назад все города Венгрии имели немецкий характер, теперь они мадьяризированы. То же самое будет с Белоруссией, в городах которой все еще преобладают не-белоруссы".
Все очень просто - за национализацией городов стоят национальные проекты. Венгерский проект получил возможности после 1867 года и получения имперских прав - и начал энергично мадьяризировать все вокруг. Немецкое население Прибалтики отчасти утратило поддержку русских имперских властей (потому что у немцев появилось свое государство) - и латыши и эстонцы получили поддержку, их стали активнее принимать на госслужбу и в государственный аппарат, создавая противовес потенциально нелояльным немцам.
Вы спросите - окей, а Вильнюс, а Львов, а Киев (тоже преимущественно русский город до Первой мировой), а Грозный (две трети населения до 1930-х годов - русские), а Минск, в конце концов? А там тоже проект, только анти-национальный - из заявления Сталина как раз кристально ясно, что большевики всеми силами будут помогать местному населению отвоевать город у русских или у другого местного бывшего доминирующего населения (поляков или немцев). Перевозить деревню, заставлять всех говорить на ее языке (или языках - в Белоруссии, например, в 1920-е годы было 4 официальных языка: русский, польский, белорусский и идиш), перенимать ее привычки и делать все возможное, чтобы сделать местное население доминирующей этнической группой. Без помощи большого внешнего игрока такие вещи не происходят. И в случае СССР таким игроком была Москва.
Трагически печальная фотография - большевики сносят церковь.
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=10215943731169816&set=a.10205371829478881.1073741826.1343277504&type=3
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=10215943731169816&set=a.10205371829478881.1073741826.1343277504&type=3
Facebook
Paulina Oskolskaya
Еще одна фотография, которая приковывает мой взгляд к экрану на несколько минут. Каждый раз открывая ее, не могу отделаться от мысли, что это выглядит, как фотошоп. Но это не фотошоп, это...
Forwarded from Город и Сны
такая прелесть.
Вот смотрите. Это - Исаакиевская площадь, одна из главных имперских площадей столицы. Мы видим Исаакиевский собор, кафедральный, межлду прочим, главный российский собор, вдалеке - ротонда, установленная к 300-летию Дома Романовых. Справа - памятник императору Николаю I, перед ним - флаг императорского дома установлен.
Но на самом первом плане - огромная лужа.
как бы говорящая - никакой перфектности. была здесь, и буду вечно)) а вы пожалуйста, празднуйте свое трехсотлетие) на здоровье
Это и умилительно, и грустно, и как-то...успокоительно.
Ничего не меняется.
Ничего.
Все регалии, символы, все такое пышное, монументальное, и - лужа.
Снимал Карл Булла в 1913, понятно, году.
Вот смотрите. Это - Исаакиевская площадь, одна из главных имперских площадей столицы. Мы видим Исаакиевский собор, кафедральный, межлду прочим, главный российский собор, вдалеке - ротонда, установленная к 300-летию Дома Романовых. Справа - памятник императору Николаю I, перед ним - флаг императорского дома установлен.
Но на самом первом плане - огромная лужа.
как бы говорящая - никакой перфектности. была здесь, и буду вечно)) а вы пожалуйста, празднуйте свое трехсотлетие) на здоровье
Это и умилительно, и грустно, и как-то...успокоительно.
Ничего не меняется.
Ничего.
Все регалии, символы, все такое пышное, монументальное, и - лужа.
Снимал Карл Булла в 1913, понятно, году.
Советую всем послушать мой подкаст про то, как музыку Генделя под себя переделывало каждое немецкое правительство и куда это нас привело
Forwarded from The Order
Что может быть безобидней безмятежной музыки Генделя? Тем не менее, романтики, нацисты, сталинисты и националисты двести лет не отставали от этого несчастного композитора, пытаясь использовать его в своих целях.
В новом выпуске «Синего бархата» — о том, что такое идеология, как она работает и почему мешает нам жить
Слушать на soundcloud
Слушать в iTunes
Слушать на Android
В новом выпуске «Синего бархата» — о том, что такое идеология, как она работает и почему мешает нам жить
Слушать на soundcloud
Слушать в iTunes
Слушать на Android
SoundCloud
Синий Бархат. Гитлер и Гендель
Что может быть безобидней безмятежной музыки Генделя? Тем не менее, романтики, нацисты, сталинисты и националисты двести лет не отставали от этого несчастного композитора, пытаясь использовать его в с
Forwarded from Город и Сны
Позавчера после экскурсии купила кофе со сливками, села на бульваре на скамеечке, достала сигареты, подставила нос солнцу, ноги гудящие, главное, вытянула - только собралась сделать глоток кофе и сигаретой затянуться - подходят двое - он и она, синюшные такие, с какими - то грязными пакетами, но с достоинством - он ее за локоток ведет, невзирая на ее фингал, и обращается ко мне учтиво:
- сударыня, не угостите ли сигареткой? Не для меня! Я уж ладно! Для нее- и кивает на свою спутницу.
Я даю ему сигарету, он - благодарствую, сударыня!
Я улыбаюсь, мол, какие пустяки!
И тут "она" сипло говорит с некоторым вызовом:
- а я внучка Анны Петровны Керн. Дайте две.
- внучке Анны Петровны Керн, - говорю, - мне и четырех сигарет не жаль!
Дала четыре.
Он принял, а она стоит словно королева, так, кивнула слегка.
Отошли.
И тут она оборачивается и кидает мне через плечо, словно объясняя:
- всякое в этой жизни случается, знаете ли.
- это точно, - отвечаю,- мне ли не знать.
И они пошли, он при ней как паж, а она как королева.
А я смотрела им вслед и вспоминала, как несколько лет назад ко мне подошел как- то такой же вот персонаж и попросил денег.
Я, говорит, между прочим, сын Сергея Николаевича Круглова.
- кто это?- спрашиваю.
А он так укоризненно- что, не знаете? Инженер был такой на Путиловском заводе! Большой человек был, между прочим!
- сударыня, не угостите ли сигареткой? Не для меня! Я уж ладно! Для нее- и кивает на свою спутницу.
Я даю ему сигарету, он - благодарствую, сударыня!
Я улыбаюсь, мол, какие пустяки!
И тут "она" сипло говорит с некоторым вызовом:
- а я внучка Анны Петровны Керн. Дайте две.
- внучке Анны Петровны Керн, - говорю, - мне и четырех сигарет не жаль!
Дала четыре.
Он принял, а она стоит словно королева, так, кивнула слегка.
Отошли.
И тут она оборачивается и кидает мне через плечо, словно объясняя:
- всякое в этой жизни случается, знаете ли.
- это точно, - отвечаю,- мне ли не знать.
И они пошли, он при ней как паж, а она как королева.
А я смотрела им вслед и вспоминала, как несколько лет назад ко мне подошел как- то такой же вот персонаж и попросил денег.
Я, говорит, между прочим, сын Сергея Николаевича Круглова.
- кто это?- спрашиваю.
А он так укоризненно- что, не знаете? Инженер был такой на Путиловском заводе! Большой человек был, между прочим!