Путь к демократии бывает извилист

Был такой ганский президент Джерри Джон Роулингс по прозвищу J.J. (которое часто расшифровывалось как Junior Jesus). Он родился в семье шотландца и ганки, служил военным летчиком, во время службы несколько раз отличился. Служил хорошо.

В 1978 году к Гане к власти пришел довольно типичный африканский диктатор Фред Акуффо - тоже военный (учился в британской военной академии в Сандхерсте), тоже из приличной семьи. В 1978 году он вместе с группой офицеров организовал переворот и начал заниматься вещами, которыми занимаются все африканские диктаторы - замыкать денежные потоки на себя, запрещать партии, наплевал на обещание передать власть демократически избранному президенту. Экономика Ганы коллапсировала - в стране была самая высокая инфляция на континенте, жизнь дорожала, Гана стала одной из самых нищих стран в Африке.

На этом фоне Джерри Роулингс решил организовать переворот. Сначала все пошло не очень - его вместе с другими заговорщиками арестовали и должны были расстрелять. Но вместо закрытого суда, Акуффо решил устроить открытый, что позволило Роулингсу превратить зал заседаний в трибуну для своих выступлений, что довольно быстро сделало его популярным в народе. Незадолго до казни, ему удалось бежать из тюрьмы вместе с рядом соратников - по всей видимости, ему помогали тюремщики. Акуффо вскоре был свергнут. Теперь они с Роулингсом поменялись ролями, но Роулингс не стал допускать ошибки предшественника - суд был быстрым, Акуффо расстреляли перед строем солдат на военном полигоне.

Роулингс в те годы щеголял левыми лозунгами и жонглировал цитатами из Ленина. А кроме того, выполнил обещание - помог провести парламентские выборы в стране и передал власть избранному правительству Хиллы Лимана - в том же 1979 году.

Лиман оказался не очень хорошим лидером. Экономике становилось все хуже и хуже, люди бежали из страны, дороги разваливались, финансы пели романсы, в стране был дефицит всего и зрело недовольство. В какой-то момент Роулингсу надоело все это наблюдать и он устроил очередной переворот - в ночь с 31 декабря 1981 года на 1 января 1982 года.

Важный момент. Роулингс, конечно, не был никаким демократом. Придя к власти во второй раз он отменил конституцию, распустил органы исполнительной власти (теперь их роль должны были выполнять комитеты защиты революции), отменил выборы. Роулингс, безусловно, в другой ситуации занялся бы тем же, чем занимаются все остальные диктаторы - обеспечивал бы сверхприбыли себе и своим близким, выжимал все соки из страны, оставляя мизер людям, замкнул бы на себя все денежные потоки, а как только бы его положение зашаталось бы - тут же сел бы на самолет и улетел куда-нибудь (скорее всего в Лондон, учитывая колониальное прошлое страны).

Но проблема была в том, что в Гане все было так плохо, что этот сценарий нельзя было реализовывать - денег в стране не было, люди не работали и голодали. В общем, типичный диктаторский фокус не сработал бы. Нужно было обратиться к внешней помощи.

Интересно,что Роулингс в начале своей карьеры был левым политиком, в публичных выступлениях жонглируя цитатами из Ленина и лозунгами за социальную справедливость. Поэтому он решил обратиться за помощью к СССР. Интересно, кстати, что тогдашние послы Советского Союза в Гане до сих пор здравствуют. Но то ли у СССР в 1983-1984 годах было своих забот невпроворот, то ли денег было мало, то ли левый поворот Роулингса никто всерьез не оценил в Москве, но денег Роулингсу никто не дал.

Американцам тоже уже не так интересно было вкладываться в антикоммунизм в Африке как раньше (для некоторых диктаторов, вроде либерийского сержанта Доу, отказ Америки от финансирования их режимов, вскоре обернется неприятными последствиями). В общем, жизнь вынудила Роулингса обратиться к демократии - она могла бы помочь улучшить экономику, что дало бы какую-то почву для режима.

Он стал выполнять все требования МВФ, МБРР, Всемирного Банка и западноевропейских стран. Он ездил всюду - от Японии и Тайваня до Германии и США - и везде просил инвестиций. И добивался в этом успеха. Он строил дороги, сокращал долю государственных предприятий, занимался инфраструктурой. В стране начался бурный экономический рост - по 6,5% в год. Был ослаблен контроль над частным сектором, принят новый инвестиционный кодекс, обеспечивавший льготы иностранным вкладчикам, введён «плавающий» курс национальной валюты по отношению к западноевропейским валютам, установлены новые налоги, сокращены государственные расходы, снят контроль над ценами, а зарплата заморожена. Внешний долг страны снизился, на родину вернулось несколько десятков тысяч ганцев.

Более того, Роулингс успешно предолевал попытки свергнуть его - а их было немало. В конце 1980-х Роулингс решил пойти дальше и вернуть Гану на демократический путь развития (с 1982 года страна жила фактически без конституции). В 1989 году в стране прошли местные выборы. А в 1992 году была принята новая конституция (и отменен запрет на левые партии). Роулингс пошел на президентские выборы и выиграл их - и выиграл следующие, в 1996 году. В 2000 году, когда закончился его второй президентский срок, Роулингс ушел, не пытаясь остаться у власти - он, правда, поддержал кандидатуру своего бывшего вице-президента, но тот проиграл выборы.

За 18 лет под руководством Роулингса Гана перестала быть одной из беднейших стран континента - напротив, она вошла в десятку богатейших стран Африки (конечно, по мировым меркам, Гана остается довольно бедной страной, но все познается в сравнении). В постоянных ценах 2000 года подушевой ВВП при Роулингсе вырос с 700 долларов до 1000 долларов. В нулевых, уже после Роулингса, страна пережила экономический бум, вырвавшись из гетто нищих африканских диктатур. По местным меркам, в Гане очень стабильная и спокойная политическая система - после Роулингса демократия не рухнула, последовательно были избраны три президента (сейчас правит третий), никто из них не устраивал переворотов или чего-то подобного. По любом индексу демократии Гана считается свободной (по австрийскому Democracy Ranking она находится на уровне Греции, Сербии, Румынии и Грузии).

Сам Роулингс продолжает заниматься пилотированием, читает лекции и критикует нынешнее ганское правительство.

Вот из-за того, что такие люди занимают у нас место национальной интеллигенции, нам еще долго предстоит развиваться, чтобы политическая культура достигла ганского уровня.

Проблема текста Туровой в том, что он показывает главную проблему: полное отсутствие социальных лифтов в современной России. С одной стороны - элитка с женами, любовницами и с детьми, с другой стороны - тоже элитка с женами, любовницами и детьми. А мы им всегда и во всем будем чужими. А некая оппозиция, у которой мог бы быть шанс - и, думаю, через сколько-то лет он настанет - может быть только антиэлитной. Рожденной не в то время не в тех местах, не выкормленной Тимченко и не засыпавшей под стихи советских поэтов.

Про князя Владимира, ансамбли, Бродского и символизм

Упомянутый ранее сегодня Бродский напомнил мне о том, о чем я очень давно хотел написать, да все повода не было. А теперь есть - да и такой жирный. Огромный памятник князю Владимиру.

С тех пор, как я переехал в свое время в Москву, мне все время не давала покоя одна московская черта, которую я долго не мог сформулировать, а только прочувствовать. А потом нашлись слова - и я попытаюсь вам объяснить, что я имею в виду.

В эссе Бродского "Путеводитель по переименованному городу" есть прекрасный пассаж о гармоничных ансамблях Петербурга-Ленинграда. Процитирую его здесь:

"Слева от себя человек на броневике имеет псевдоклассическое здание райкома партии и небезызвестные «Кресты» — самый большой в России дом предварительного заключения. Справа — Артиллерийская академия и, если проследить, куда указывает его протянутая рука, самая высокая из послереволюционных построек на левом берегу — ленинградское управление КГБ. Что касается Медного всадника, у него тоже по правую руку имеется военное учреждение — Адмиралтейство, однако слева — Сенат, ныне Государственный Исторический архив, а вытянутой рукой он указывает через реку на Университет, здание которого он построил".

Бродский утрирует здесь, конечно, но в главном его замечание очень верно - в Петербурге символы, памятники и знаки не располагаются хаотично, а образуют смысловые и стилистические ансамбли, символизм которых понятен и ребенку - понять в чем главный посыл Дворцовой площади, одной из лучших площадей на свете, несложно - вот Генеральный штаб с чудесной аркой, вот Адмиралтейство, вот императорская резиденция и над всем - этим ангел-хранитель. То же самое верно и в отношении Стрелки, в отношении Марсова поля и так далее. Петербург отсылает себя к Риму (как делают все приличные европейские города) и этот европейский контекст - глубокая внутренняя часть местного ландшафта, который некоторые петербуржцы даже не ощущают как что-то необычное.

А вот в Москве все иначе. Когда я учился на Ильинке, я частенько прогуливался по Красной площади и в окрестностях Кремля и мне все время не давала покоя шизофреничность всего того, что окружает Кремль. Если в Петербурге разные части ансамбля всегда работают в одном направлении, создавая большое и комплексное ощущение от усилий архитекторов и скульпторов, то в Москве, иногда, кажется, что все было выстроено в безумном бреду и никто не задумывался о том, какое прочтение будет у поставленного им.

Просто для примера обойдем Кремль. Начнем с Храма Василия Блаженного. Вот он - кем-то любимый, кем-то нелюбимый памятник итальянского-русского зодчества. Рядом с ним Лобное место. С ним все ясно. Двигаясь дальше, мы видим мавзолей, в нем уже почти 100 лет лежит Ленин, а за мавзолеем приличных размеров кладбище сложной судьбы - вместе с известными деятелями советского государства, там лежат какие-то совершенно случайные и никому не известные сейчас люди.

Идем дальше. Видим восстановленную часовню Иверской иконы Божией матери, плавно переходящую в Исторический музей (бывший музей Ленина), видим памятник Жукову, разрушенную и построенную заново гостиницу Москва, фантастически мерзкий торговый комплекс на Охотном ряду с ублюдочными конями и фонтанами, могилу Неизвестного солдата, Вечный огонь, памятные знаки в честь городов-героев и городов воинской славы, видим монумент 300-летия дома Романовых (который большевики снесли и переделали в монумент социальным мыслителям и революционерам, а несколько лет назад его переделали обратно в монумент Романовым), видим памятник патриарху Гермогену, видим невероятно низкого качества памятник Александру I ( с какой-то совершенно лубочной наивности барельефами рядом, выполненные с таким наплевательским отношением к делу, что смотреть противно), видим мемориальный "Грот", напоминающий о войне 1812 года. Выходя из Александровского сада мы теперь видим гигантский памятник князю Владимиру, вдали виднеется Храм Христа Спасителя и самый ужасный памятник на свете - гигантский Петр I церетелевской выделки. И пройдя вдоль кремлевских стен по набережной, мы снова видим храм Василия Блаженного и место убийства Немцова, где все пытаются соорудить мемориал. И в центре всего это Кремль - не раз горевший, не раз разрушенный, перестроенный, с красными звездами и золотыми орлами, с открытыми иконами на Никольской и Спасской башнях, с Кремлевским дворцом и дворцом Съездов.

Так вот, все это вместе НЕ РАБОТАЕТ. О чем нам говорит это нагромождение памятников и мемориальных знаков? О войне? О коммунизме? О православии? О царях? О генсеках? Об архитектурных увлечениях Лужкова? О бабле и диком капитализме? Об СССР? О Российской империи? О современной России? О памяти? О героях? О военноначальниках? О любви перекрашивать и переименовывать прошлое?

Нет ответа. По той простой причине, что и ансамбля никакого нет, а есть наследие прошлого, сваленного в кучу и слепленного так, что и не разберешь, чего сказать-то хотели. И сейчас это еще дополняется разнообразными Гермогенами и Владимирами, которые делают окружающую Кремль среду еще более непонятной и шизофреничной.

Вот это меня и поражало в Москве зачастую - принципиальная несочетаемость многих частей, из-за чего чаще всего улицы превращаются в нагромождения разного качества зданий и символов, не несущих единой смысловой нагрузки. Мест, где символизм чувствуется хорошо, очень мало и их можно пересчитать по пальцам одной руки.

В общем, это я все к тому, что так убиваться по Владимиру, как делают некоторые, нет смысла. Не с него началось и не им закончиться, он лишь дополняет и без того непонятную атмосферу окружающей Кремль среды. Но ничего, там еще на Кремлевской набережной места полно, что-нибудь да поставят. Чтобы совсем было похоже на картины Глазунова, вроде "Вечной России" или "Великого эксперимента".

P.S. И да, чтобы не быть неправильно понятым - я очень люблю Москву, не являюсь ее хулителем и ненавистником. И считаю вышеописанные черты Москвы ее особенностью.

Футбол в России - это вот так

Мда
http://www.tver.kp.ru/daily/26603/3619127/

Вас бы, блин, так сломали

Вот что точно, без всяких оговорок, можно поставить в заслугу большевикам - решение пресловутого крестьянского вопроса. 80% населения России в начале ХХ века находились в доисторическом времени. Плюс распашка чернозёмов и культивирование картофеля вызвали демографический взрыв и за ним - появление т.н. мальтузианской ловушки, когда без введения капитализма в России некуда было сбрасывать излишнее крестьянское население (а пути было два - массовая эмиграция и рост городов; эти процессы шли, но медленно, не рассасывая мальтузианскую ловушку). И вот большевики сломали через колено крестьянскую архаику, за 30-40 лет сделав страну индустриальной (наверное, в мире только Япония может похвастать такими темпами индустриализации).

Меритократия, утопии и "элитные" школы
Всю осень время от времени слежу за британской политикой - причем не за Брекситом, который там потихоньку буксует пока, а за предложенной Мэй школьной реформой. Очень интересно, а главное, что сам вопрос вполне себе уместен и для России.
Суть проблемы: в начале сентября Тереза Мэй, премьер-министр Великобритании, предложила вернуть к жизни систему grammar schools. На русский язык это нормально не перевести (ну не "школа грамоты" же в самом деле), но идея такая: такие школы развились из примонастырских училищ (существовавших еще с 7-го века) и были местом, аналогичным нынешним немецким гимназиям (и дореволюционным российским гимназиям) - финансируемые государством (или конкретной общиной) очень качественные школы, с изучением латыни и греческого, глубокой программой в области точных и естественных наук и большими возможностями в области наук гуманитарных. Система была модифицирована и структурирована в Викторианские времена, когда особенно начал расти запрос на получивших качественное образование специалистов. Выпускники этих школ, как вы понимаете, чаще поступали в лучшие университеты и лучше сдавали выпускные экзамены.
Вся эта система пережила не один век, но после Второй мировой войны система неоднократно подвергалась критике - эти школы обвинялись в поддержании неравенства, в том, что они отбирают учеников и оставляют кого-то за бортом. К концу 1980-х количество таких школ критически сократилось, а в 1990-х была практически уничтожена - некоторое количество учреждений сохранило за собой название grammar school , но по сути они являются обычными общеобразовательными учреждениями.
Так вот, Тереза Мэй, в погоне за меритократическими ценностями, предложила вернуть эти школы. Она сказала так:
"Слишком долго мы терпели систему, которая следует правилу, запрещающему создавать школы, которые имеют право выбирать себе учеников - жертвуя, из-за этого, детским потенциалом в угоду догме и идеологии. Истина заключается в том, что фактически, в школьной системе и сейчас есть отбор учеников - это отбор по цене дома, отбор по богатству. И это просто несправедливо".
К этому Мэй добавила, что создание таких школ будет сопровождаться принятие дополнительного регулирования: школы должны будут отбирать определенное количество учеников из бедных семей, а правительство создаст дополнительные обычные школы в наиболее бедных районах. Кроме того, Мэй предлагает обязать те университеты, которые хотят поднять плату за обучение, помогать школьной системе и спонсировать избранные школы, чтобы сократить разрыв между школьной и университетской системой образования.
На мой взгляд - это совершенно отличное предложение. Да, конечно, детали надо проработать, но концептуально - я обеими руками за то, чтобы создавать школы с глубокой программой и возможностью пробиться туда благодаря знаниям, а не толстому кошельку. Я сам учился именно в такой школе, большинство моих друзей учились в подобного рода школах в Санкт-Петербурге (вы все знаете эти школы) и школа для меня до сих пор является одной из составляющей идентичности - это было важно, это было хорошо, это заложило фундамент многих моих знаний и интересов и научило подходить к учебе серьезно.
Но реакция британских левых была бурной. Джереми Корбин, лидер лейбористов, произнес одну из своих лучших речей на данный момент (притом, что он, прямо скажем, не великий оратор) ругая правительство за решение, которое, как он сказал, "является сегрегацией ради меньшинства, разделяет детей в раннем возрасте и создает кастовую систему". Похожую позицию высказали многие другие лейбористы; Гардиан начала безостановочно выкладывать разнообразные исследования всяких университетов о том, что такая система только вредит образованию и не создает благоприятной среды. В общем, дебаты идут до сих пор, Мэй пока что сдаваться не намерена.

Интересно, кстати, что в случае Терезы Мэй и Джереми Корбина несложно увидеть два различных подхода к образованию - Джереми учился в дорогой частной grammar school и завалил выпускные экзамены, не поступил в университет и с юных лет занимался профсоюзно-протестной деятельностью, не получив высшего образования. Тереза Мэй, дочь священника, училась в двух католических школах (причем, чтобы попасть в одну из них - как раз grammar school - , ей пришлось пройти через довольно жесткий отбор), а потом поступила в Оксфордский университет где изучала географию.
Корбин развелся со своей второй женой из-за того, что настаивал на том, чтобы отдать сына не в частную хорошую школу (как хотела жена), а в обычную общеобразовательную школу (которая была гораздо хуже). Корбин настоял на своем и отправил сына именно в обычную школу. У Терезы Мэй детей нет, так что неизвестно куда бы она их отдала, но, учитывая, что во время скандала с растратами членов парламента в 2009 году стало известно, что Мэй тратила казенные деньги весьма умеренно, то можно предположить, что своих бы детей отправила по своему пути - в религиозное учреждение.
И самое важное, что можно увидеть в этом споре - это два различных подхода к проблеме образования. С точки зрения Корбина (да и многих других левых разной степени умеренности и неумеренности) - система либо должна равняться на слабейших учеников, либо стремиться к утопии, в которой во всех школах преподают латынь и высшую математику. Оба этих варианта довольно непритягательны - в первом случае, мы обрекаем всех детей учиться в одинаково серой среде, в которой талантливым детям тоскливо и они не могут развиваться. А второй просто нереален - потому что нет такого количества хороших, знающих и умелых педагогов, но прежде всего - потому что для такой системы нет достаточного количества детей. Не всем одинаково интересно учиться, не у всех есть хорошие способности для учебы, не все вообще заинтересованы в глубоком освоении тех или иных тем. Да и в целом - люди очень сильно между собой различаются и надеяться, что можно всем дать одинаково глубокое и полное образование - это пустые мечты. Утопия.
С точки зрения, Мэй как консервативного, но ориентированной на меритократические ценности политика, школьная система должна работать на то, чтобы у наиболее талантливых и целеустремленных детей была возможность выйти за рамки среднего образования, получить по-настоящему глубокие знания и быть готовым использовать их в университете. И предлагаемая ей система такие возможности даст.
Что нисколько не снимает вопроса о том, что школьная система должна быть реформирована, улучшена, видоизменена. Но введение grammar schools может помочь избавиться от некоторых проблем уже сейчас. Потому что ждать утопических школ с идеальными учениками и блестящими преподавателями можно хоть до второго Пришествия, а школьная система страдает прямо сейчас.

О любви и насилии и нацистском прочтении "Криминального чтива"

Жил да был Рейнхард Гейдрих - "белокурая бестия" и всесильный шеф СД. У Гейдриха была жена Лина - убежденная нацистка, которая, собственно, и подтолкнула Гейдриха к тому, чтобы пойти в НСДАП и начать работать в СС - Гейдрих был с позором уволен из флота (из-за романа с дочерью высокопоставленного флотского офицера - Гейдрих спал с ней, но отказался жениться) и отчаянно искал работу в 1931 году.

А еще у Гейдриха был молодой протеже - Вальтер Шелленберг. Гейдрих и Шелленберг были близки, дружили, Гейдрих оказывал ему протекцию и помогла продвигаться по службе. Но не только - еще он часто приглашал его к себе домой на ужины, часто ходил с Шелленбергом в берлинские бары, рестораны и бордели. В общем, они наслаждались берлинской ночной жизнью и дружили - тем более, что во многом они были очень похожи: по возрасту, по происхождению и по циничному взгляду на жизнь.

В середине 1930-х брак Гейдриха переживал не лучшие времена. Гейдрих часто отсутствовал дома, много работал и постоянно изменял жене (нередко - прямо на работе: Гейдрих открыл бордель "Китти" в котором везде была расставлена записывающая техника - туда он заманивал людей, про которых хотел что-то узнать).

И за время всех этих разъездов Шелленберг и Лина Гейдрих очень сблизились. До сих пор неизвестно были ли их отношения просто дружбой или чем-то большим - сама Лина в своих мемуарах говорила, что ей просто нравилась общаться с умным и молодым Шелленбергом, кроме того, она надеялась таким образом возбудить ревность в Гейдрихе.

В общем, как-то раз, Гейдрих позвонил Шелленбергу и сказал, что дела зовут его на какую-то очередную встречу с людьми из Гестапо и попросил составить компанию его жене Лине в их доме на острове Фемарн в Голштинии (Лина была оттуда родом и это был дом ее родителей). Шелленберг согласился.

Прошло какое-то время и Гейдрих позвал своего молодого подчиненного прошвырнуться по барам и ресторанам в компании с шефом Гестапо Мюллером. В каком-то из баров Гейдрих вдруг стал очень серьезным и сказал Шелленбергу, что в стакане у Шелленберга яд. И что Гейдрих даст противоядие только в том случае, если Шелленберг честно расскажет о том, что он делал с Линой во время того вечера в Фемарне. Шелленберг начал панически рассказывать и говорить, что у него ничего не было с Линой. Только выслушав этот рассказ Гейдрих позвал официанта и дал Шелленбергу выпить противоядие.

Позднее Гейдрих сказал Шелленбергу, что это была просто шутка. Шелленберг не был так в этом уверен. Впрочем, вся история известна только со слов Шелленберга - а он лицо заинтересованное, да и мемуары его не совсем надежны. Впрочем, даже такой эпизод, в случае его выдуманности, неплохо передает ту атмосферу, что царила в отношениях молодых нацистов-карьеристов.

Гейдриха убили в Праге в 1942 году. Шелленберг в конце войны пытался спрятаться в Швеции, но был экстрадирован, в 1949 году осужден на 6-летний срок, но уже в 1950 году был освобожден по состоянию здоровья. Жил в Швейцарии, умер в Турине в 1952 году. Лина пережила их всех - умерла в 1985 году все на том же острове Фемарн, написав перед этим мемуары "Жизнь с военным преступником", где, несмотря на название, защищала своего мужа.

Это Гейдрих

Это Шелленберг

А это Лина с Гейдрихом