Самая адская история, которую я в последнее время прочитал - это как в Псково-Печерском монастыре, в Богом зданных пещерах, похоронили петербургского уголовника, одного из лидеров Великолукской группировки Степаныч (Николай Гавриленков)
В тех же пещерах похоронены епископ Георгий (Садковский), митрополит Вениамин (Федченков), старцы Псково-Печерской обители: валаамские старцы (иеросхимонах Михаил, схиигумен Лука, игумен Геннадий, монах Сергий, схимонах Николай, иеросхимонах Иоанн, схимонах Герман), архимандрит Серафим (Розенберг), архимандрит Иоанн (Крестьянкин), предки А. С. Пушкина, М. И. Кутузова, М. П. Мусоргского, А. Н. Плещеева, В. Н. Татищева.
Про Великолукскую группировку из который выросли тамбовцы прочитать можно примерно угодно, поэтому пересказывать похождения феодальных сеньоров не буду (а почитать там есть что - заказные убийства в Будапеште, безумные отморозки-киллеры, стрельба в Невском паласе, расстрелянные мерседесы), а перейду сразу к финалу этой истории.
"30 июня 1995 года братья Гавриленковы на двух автомобилях подъехали к дому № 189 по Московскому проспекту, где жил Николай. Как только Николай Гавриленков вышел из машины, из соседнего подъезда выскочил киллер, расстрелявший Степаныча. Виктор Гавриленков схватил свой автомат и стал стрелять вдогонку киллеру, однако промахнулся.
Смерть лидера «Великолукских» была проста и бесславна, зато похороны пышны и скандальны. Хоронили Николая Гавриленкова в «Богом зданных пещерах» Псково-Печерского монастыря, рядом с нетленными останками православных подвижников. Незадолго до этих трагических событий братья Гавриленковы выкупили это место, чтобы в будущем похоронить здесь свою мать, однако все вышло иначе...
На похоронах, состоявшихся 4 июля 1995 года, гроб с телом сопровождали практически все криминальные авторитеты Санкт-Петербурга. После похорон возмущение верующих было настолько велико, что настоятель монастыря не счёл для себя возможным далее оставаться на своём посту и попросил патриарха об отставке. Но тело Степаныча тревожить не посмели, потому что не позволил Виктор Гавриленков, мотивируя это тем, что «братва не поймёт»
Следствие по убийству Гавриленкова очень быстро зашло в тупик. Первым подозреваемым стал Кумарин, который так и не отомстил ни за операцию с испанским вином, ни за покушение на себя самого, однако данная версия подтверждения не нашла. Когда ранее задержанных при попытке подключиться к телефонной сети Гавриленкова допросили в свете последних событий, те описали неизвестного, поручившего им это. Неизвестным оказался Валерий Гаврисенко, решивший отомстить Степанычу за попытку убить его. Но в ночь на 3 декабря 1995 года Гаврисенко был застрелен у ресторана «Невские мелодии» на Свердловской набережной".
Гавриленков, кстати, вернулся в Петербург из Испании сразу после того как Кумарина арестовали. И живет теперь где-то на Петроградке.
В тех же пещерах похоронены епископ Георгий (Садковский), митрополит Вениамин (Федченков), старцы Псково-Печерской обители: валаамские старцы (иеросхимонах Михаил, схиигумен Лука, игумен Геннадий, монах Сергий, схимонах Николай, иеросхимонах Иоанн, схимонах Герман), архимандрит Серафим (Розенберг), архимандрит Иоанн (Крестьянкин), предки А. С. Пушкина, М. И. Кутузова, М. П. Мусоргского, А. Н. Плещеева, В. Н. Татищева.
Про Великолукскую группировку из который выросли тамбовцы прочитать можно примерно угодно, поэтому пересказывать похождения феодальных сеньоров не буду (а почитать там есть что - заказные убийства в Будапеште, безумные отморозки-киллеры, стрельба в Невском паласе, расстрелянные мерседесы), а перейду сразу к финалу этой истории.
"30 июня 1995 года братья Гавриленковы на двух автомобилях подъехали к дому № 189 по Московскому проспекту, где жил Николай. Как только Николай Гавриленков вышел из машины, из соседнего подъезда выскочил киллер, расстрелявший Степаныча. Виктор Гавриленков схватил свой автомат и стал стрелять вдогонку киллеру, однако промахнулся.
Смерть лидера «Великолукских» была проста и бесславна, зато похороны пышны и скандальны. Хоронили Николая Гавриленкова в «Богом зданных пещерах» Псково-Печерского монастыря, рядом с нетленными останками православных подвижников. Незадолго до этих трагических событий братья Гавриленковы выкупили это место, чтобы в будущем похоронить здесь свою мать, однако все вышло иначе...
На похоронах, состоявшихся 4 июля 1995 года, гроб с телом сопровождали практически все криминальные авторитеты Санкт-Петербурга. После похорон возмущение верующих было настолько велико, что настоятель монастыря не счёл для себя возможным далее оставаться на своём посту и попросил патриарха об отставке. Но тело Степаныча тревожить не посмели, потому что не позволил Виктор Гавриленков, мотивируя это тем, что «братва не поймёт»
Следствие по убийству Гавриленкова очень быстро зашло в тупик. Первым подозреваемым стал Кумарин, который так и не отомстил ни за операцию с испанским вином, ни за покушение на себя самого, однако данная версия подтверждения не нашла. Когда ранее задержанных при попытке подключиться к телефонной сети Гавриленкова допросили в свете последних событий, те описали неизвестного, поручившего им это. Неизвестным оказался Валерий Гаврисенко, решивший отомстить Степанычу за попытку убить его. Но в ночь на 3 декабря 1995 года Гаврисенко был застрелен у ресторана «Невские мелодии» на Свердловской набережной".
Гавриленков, кстати, вернулся в Петербург из Испании сразу после того как Кумарина арестовали. И живет теперь где-то на Петроградке.
Разговоры английского разведчика и хивинского хана
"Пока хан обдумывал предложение Эбботта, они перешли к другим вопросам. Вскоре Эбботту стало ясно, что хан весьма смутно представляет относительные размеры Британии, России и его собственного небольшого ханства
«Сколько пушек у России? — спросил он Эбботта. Англичанин ответил, что не знает точно, но наверняка очень много.— У меня двадцать пушек,— гордо заявил хан — А сколько пушек у королевы Англии? »
Эбботт объяснил, что у нее так много пушек, что точное число их неизвестно. «Моря бороздят множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра,- продолжил он.— Ее крепости полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. У нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».
«И как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.
«Наша полевая артиллерия может дать семь выстрелов в
минуту».
«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».
«Ваше Величество неверно информировали,— возразил Эбботт. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».
«В этом меня уверял персидский посол»,— продолжал настаивать хан.
«Тогда неправильно информировали его. Нет на свете более квалифицированных артиллеристов, чем англичане, но если есть возможность выбора, мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».
И все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не имел ни малейшего представления о ее ужасной разрушительной силе против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из министров хана были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эбботт заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами и если потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами и хивинцы, как бы храбро они ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае,— ответил главный министр хана,— если мы погибнем в бою, сражаясь с неверными, то попадем прямо в рай». На какой-то миг Эбботт не нашел, что ответить.
Потом спросил: «А ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» При напоминании об этой неприятной перспективе министры промолчали. Эбботт почувствовал, что ему удалось несколько продвинуться вперед в попытках убедить их, что единственным спасением является освобождение рабов и позволение ему посредничать в переговорах с русскими. Однако путь предстоял еще очень долгий, и все это время не прекращались бесконечные расспросы любопытного хана и других придворных. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Сообщение о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.
«А ваш король на самом деле женщина? » — спрашивали его.
«Да, это именно так».
«А ваша королева замужем?»
«Нет, она еще слишком молода».
«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»
«Ни в коем случае. Он не имеет власти».
«Сколько городов у вашей королевы?»
«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».
И так без конца. Все ли королевские министры — женщины? Всегда ли англичане избирают в короли женщину? Правда ли, что у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно видеть сквозь стены крепостей? В Англии зимой так же холодно, как в Хиве? Едят ли они свинину? Правда ли, что они захватили Балх? Правда ли, что Россия гораздо больше Англии?
"Пока хан обдумывал предложение Эбботта, они перешли к другим вопросам. Вскоре Эбботту стало ясно, что хан весьма смутно представляет относительные размеры Британии, России и его собственного небольшого ханства
«Сколько пушек у России? — спросил он Эбботта. Англичанин ответил, что не знает точно, но наверняка очень много.— У меня двадцать пушек,— гордо заявил хан — А сколько пушек у королевы Англии? »
Эбботт объяснил, что у нее так много пушек, что точное число их неизвестно. «Моря бороздят множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра,- продолжил он.— Ее крепости полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. У нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».
«И как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.
«Наша полевая артиллерия может дать семь выстрелов в
минуту».
«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».
«Ваше Величество неверно информировали,— возразил Эбботт. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».
«В этом меня уверял персидский посол»,— продолжал настаивать хан.
«Тогда неправильно информировали его. Нет на свете более квалифицированных артиллеристов, чем англичане, но если есть возможность выбора, мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».
И все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не имел ни малейшего представления о ее ужасной разрушительной силе против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из министров хана были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эбботт заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами и если потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами и хивинцы, как бы храбро они ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае,— ответил главный министр хана,— если мы погибнем в бою, сражаясь с неверными, то попадем прямо в рай». На какой-то миг Эбботт не нашел, что ответить.
Потом спросил: «А ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» При напоминании об этой неприятной перспективе министры промолчали. Эбботт почувствовал, что ему удалось несколько продвинуться вперед в попытках убедить их, что единственным спасением является освобождение рабов и позволение ему посредничать в переговорах с русскими. Однако путь предстоял еще очень долгий, и все это время не прекращались бесконечные расспросы любопытного хана и других придворных. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Сообщение о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.
«А ваш король на самом деле женщина? » — спрашивали его.
«Да, это именно так».
«А ваша королева замужем?»
«Нет, она еще слишком молода».
«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»
«Ни в коем случае. Он не имеет власти».
«Сколько городов у вашей королевы?»
«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».
И так без конца. Все ли королевские министры — женщины? Всегда ли англичане избирают в короли женщину? Правда ли, что у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно видеть сквозь стены крепостей? В Англии зимой так же холодно, как в Хиве? Едят ли они свинину? Правда ли, что они захватили Балх? Правда ли, что Россия гораздо больше Англии?
Услышав этот вопрос, Эбботт почувствовал, что слишком многое поставлено на карту, и счел необходимым уточнить. «Именно этот вопрос,— заявил он,— явился предметом спора между английской и русской миссией в Тегеране и после тщательного рассмотрения был решен в пользу Англии. У королевы Виктории,— продолжил он,— больше территории, в пять раз больше подданных и в несколько раз больше государственных доходов, чем у России. Но кроме сухопутной территории она владеет еще и морями. Взгляд на карту подскажет, что моря занимают втрое больше места, чем суша,— утверждал он и добавил: —Там, где катит волны океан, у нашей королевы нет соперников». "
Сейчас будет мой мегалонгрид, с моей любимой историей, на примере которой я объяснял детям, что такое идеология
Музыка для королевских фейерверков или переменчивое лицо пропаганды
Прочитал увлекательную статью про Генделя и политические аспекты его образа в Веймарской Германии, Третьем Рейхе и ГДР («The Politicization of Handel and His Oratorios in the Weimar Republic, the Third Reich, and the Early Years of the German Democratic Republic», автор Памела Поттер). Поделиться статьей могу только через почту, но вообще, захотелось ее кратко пересказать для тех, кому лень читать 25 страниц музыковедения на английском языке. Мне кажется, что это очень важная статья – для понимания механизма работы пропаганды и осознания того, сколь мерзки попытки вносить политику в эстетику.
Сначала кратко перескажу основную суть, а затем добавлю довольно обширный перевод – для гурманов. Вся статья в пост не уместилась, в комментарии - продолжение.
Самый увлекательный и самый сложный момент в концептуализации Генделя для немецкой пропаганды заключался в том, что композитор, будучи чистокровным немцем, большую часть своей жизни прожил заграницей, заработав славу в Италии и, особенно, в Англии – где он был музыкантом при дворе королевы Анна и королей Георга I и Георга II.
Гендель был великим немецким композитором, но его творчество, всё же, трудно было отнести к чисто «немецкой музыке», что вызывало проблемы. Кроме того, его аудитория в основном была аристократия и средний класс, что также представляло проблему при подаче его широким слоям населения.
Веселое заключается в том, что разные политические режимы, существовавшие в Германии, трактовали Генделя по-разному: Веймарская республика старалась подчеркнуть его «природный демократизм», нацисты говорили об истинно немецком духе (одновременно переписывая ветхозаветные оратории – заменяя везде имена библейских персонажей на простых анонимных героев), а в ГДР подчеркивали его обращение к широким массам и поддержку бедных людей.
Происходившее характерно не только для Германии и не только для Генделя – вспомним хотя бы о том, как по-разному трактовался и трактуется у нас Пушкин – в зависимости от режима (а также – в зависимости от той социальной группы, которая предлагает свою трактовку) он предстает то бунтовщиком, революционером и защитником угнетенных, то консерваторов, радикальным патриотом и опорой трона, то изнеженным эстетом, то манерным бретером.
А разгадка-то одна и та же. В творчестве любого гения можно найти столько тем, что при достаточном умении не составляет труда надергать множество разрозненных отрывков, подтверждающих ту или иную узкую политическую доктрину. Что не может не вызывать отвращения, потому что настоящий художник всегда шире подобных узких обобщений.
Из мелочей: интересно, что придя к власти, нацисты удалили евреев в том числе и из музыкальной жизни (из-за этого пострадал, например, Шёнберг), но вскоре нацистские чиновники вместе с лидерами еврейских общин открыли специальную Еврейскую культурную лигу, в рамках которой еврейские исполнители могли выступать и исполнять произведения не-германских авторов (преимущественно – евреев и иностранцев), и, с большими ограничениями, германских авторов. Честно говоря, очень напоминает практику создания фейковых квазилиберальных институтов в современной России.
Несмотря на сложную биографию Генделя и ряд противоречий, которую в ней легко найти, внимание германских политически заряженных импрессарио, музыковедов и публицистов оказалось обращено на Генделя и его работы в качестве источника проверки для их иногда противоречивых политических позиций. В атмосфере растущего национального самосознания, охватившего Европу в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, националисты смогли выделить в Генделе и в его творчестве «типично германские черты». Одновременно с этим, в духе растущего классового сознания и распространения марксистской мысли, сторонники рабочего движения старались подчеркнуть универсальный язык музыки Генделя и его предполагаемое сочувствие к бедственному положению масс.
Веймарская Германия
Прочитал увлекательную статью про Генделя и политические аспекты его образа в Веймарской Германии, Третьем Рейхе и ГДР («The Politicization of Handel and His Oratorios in the Weimar Republic, the Third Reich, and the Early Years of the German Democratic Republic», автор Памела Поттер). Поделиться статьей могу только через почту, но вообще, захотелось ее кратко пересказать для тех, кому лень читать 25 страниц музыковедения на английском языке. Мне кажется, что это очень важная статья – для понимания механизма работы пропаганды и осознания того, сколь мерзки попытки вносить политику в эстетику.
Сначала кратко перескажу основную суть, а затем добавлю довольно обширный перевод – для гурманов. Вся статья в пост не уместилась, в комментарии - продолжение.
Самый увлекательный и самый сложный момент в концептуализации Генделя для немецкой пропаганды заключался в том, что композитор, будучи чистокровным немцем, большую часть своей жизни прожил заграницей, заработав славу в Италии и, особенно, в Англии – где он был музыкантом при дворе королевы Анна и королей Георга I и Георга II.
Гендель был великим немецким композитором, но его творчество, всё же, трудно было отнести к чисто «немецкой музыке», что вызывало проблемы. Кроме того, его аудитория в основном была аристократия и средний класс, что также представляло проблему при подаче его широким слоям населения.
Веселое заключается в том, что разные политические режимы, существовавшие в Германии, трактовали Генделя по-разному: Веймарская республика старалась подчеркнуть его «природный демократизм», нацисты говорили об истинно немецком духе (одновременно переписывая ветхозаветные оратории – заменяя везде имена библейских персонажей на простых анонимных героев), а в ГДР подчеркивали его обращение к широким массам и поддержку бедных людей.
Происходившее характерно не только для Германии и не только для Генделя – вспомним хотя бы о том, как по-разному трактовался и трактуется у нас Пушкин – в зависимости от режима (а также – в зависимости от той социальной группы, которая предлагает свою трактовку) он предстает то бунтовщиком, революционером и защитником угнетенных, то консерваторов, радикальным патриотом и опорой трона, то изнеженным эстетом, то манерным бретером.
А разгадка-то одна и та же. В творчестве любого гения можно найти столько тем, что при достаточном умении не составляет труда надергать множество разрозненных отрывков, подтверждающих ту или иную узкую политическую доктрину. Что не может не вызывать отвращения, потому что настоящий художник всегда шире подобных узких обобщений.
Из мелочей: интересно, что придя к власти, нацисты удалили евреев в том числе и из музыкальной жизни (из-за этого пострадал, например, Шёнберг), но вскоре нацистские чиновники вместе с лидерами еврейских общин открыли специальную Еврейскую культурную лигу, в рамках которой еврейские исполнители могли выступать и исполнять произведения не-германских авторов (преимущественно – евреев и иностранцев), и, с большими ограничениями, германских авторов. Честно говоря, очень напоминает практику создания фейковых квазилиберальных институтов в современной России.
Несмотря на сложную биографию Генделя и ряд противоречий, которую в ней легко найти, внимание германских политически заряженных импрессарио, музыковедов и публицистов оказалось обращено на Генделя и его работы в качестве источника проверки для их иногда противоречивых политических позиций. В атмосфере растущего национального самосознания, охватившего Европу в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, националисты смогли выделить в Генделе и в его творчестве «типично германские черты». Одновременно с этим, в духе растущего классового сознания и распространения марксистской мысли, сторонники рабочего движения старались подчеркнуть универсальный язык музыки Генделя и его предполагаемое сочувствие к бедственному положению масс.
Веймарская Германия
Гендель пользовался большой славой в Германии еще при жизни – еще в конце 18-го века о нем почтительно писали «наш Гендель». Переводы его ораторий, равно как и новые их аранжировки, написанные Моцартом, подняли его до статуса «великого немецкого композитора» на рубеже 18 и 19 веков, композитора, сравниться с которым может только Бах. Этот образ Генделя был основным на протяжении всего 19-го века.
В 100-летнюю годовщину смерти Генделя Георг Готфрид Гервиниус заявил, что Гендель, «оказавшись среди своих соплеменников (прим. – имелись в виду англичане), расцвел и стал писать вдохновляясь не латинским духом, а дыша немецким духом». Гервиниус также отметил, что «в его работах есть такое обилие истинно немецкой природы и власти, богатства и вдохновения, разнообразия и глубины..., что они всегда будут выразителем обостренного чувства солидарности, когда немецкий народ сможет повысить уровень национального самосознания».
Занятно, что слова Гервиниуса, в общем, сбылись. Рост национального самосознания, помимо всего прочего, привел к бурному росту количества хоров и ассоциаций хорового пения. Германское Хоровое общество было основано в 1896 году (а оно было далеко не единственным обществом такого типа) и количество его членов бурно росло – за 8 лет с 10 тысяч членов до 100 тысяч членов. И некоторые из ораторий Генделя стали центральными при исполнении. Даже война не помешала росту количества народных хоров и публичных исполнений тех или иных композиций Генделя.
Но это было ничто по сравнению с тем, что ждало Генделя в 1920-е годы. В стране появилось масштабное Генделевское движение. Оно стартовало с постановки немецкой оперы Rodelinda в 1920 году в Геттингене, что превратилось в ежегодную традицию, длящуюся в течение многих десятилетий. Вслед за этой премьерой в 1922 году был проведен Генделевский фестиваль в Галле и в Лейпциге, в 1925 году было предложено создать Генделевское общество (которое спонсировало последующие фестивали: в Мюнстере в 1926, в Киле в 1928 году, и в Галле (родном городе композитора) в 1929 году) и его Handel-Jahrbuch. Кроме того, стало ясно, что оратории имеют и политическое значение.
В политических целях, оратории Генделя использовались одновременно республиканцами, социалистами и националистами. Так как Веймарская республика была первой немецкой попыткой строительство либеральной демократии, популярным стало подчеркивание «демократического начала» в творчестве композитора. В 1922 на Генделевском фестиваля в Галле Герман Аберт отметил, что «у нас есть [Гендель], чтобы поблагодарить за то, что мы сейчас рассматриваем музыку как общую собственность всех уровней общества .... В своих ораториях он дал общественности первый демократический художественный жанр в современном смысле».
Гендель стал считаться первым немецким «демократическим» музыкантом, а падение его популярности в 19-м веке стали связывать с тем, что аристократы просто не могли оценить демократичность его музыки. Биограф Генделя Гуго Лейхтентритт рассматривал его творчестве, в качестве ключа к освобождению от романтизма и «годов искусства ради искусства». Рудольф Штеглих, бывший ключевой фигурой в генделевском движении, описывал его музыку как «нечто большее, нежели просто нечто необходимое для строительства общества», говоря о строительстве «общины». Музыка Генделя в его интерпретации, показывала путь «от слишком индивидуалистического, развратного существования» к чему-то «похожему на новое, общинно-интеллектуальное общество».
Сама эта идея – строительства общества через музыку была крайне популярна в Германии в те годы.
В 100-летнюю годовщину смерти Генделя Георг Готфрид Гервиниус заявил, что Гендель, «оказавшись среди своих соплеменников (прим. – имелись в виду англичане), расцвел и стал писать вдохновляясь не латинским духом, а дыша немецким духом». Гервиниус также отметил, что «в его работах есть такое обилие истинно немецкой природы и власти, богатства и вдохновения, разнообразия и глубины..., что они всегда будут выразителем обостренного чувства солидарности, когда немецкий народ сможет повысить уровень национального самосознания».
Занятно, что слова Гервиниуса, в общем, сбылись. Рост национального самосознания, помимо всего прочего, привел к бурному росту количества хоров и ассоциаций хорового пения. Германское Хоровое общество было основано в 1896 году (а оно было далеко не единственным обществом такого типа) и количество его членов бурно росло – за 8 лет с 10 тысяч членов до 100 тысяч членов. И некоторые из ораторий Генделя стали центральными при исполнении. Даже война не помешала росту количества народных хоров и публичных исполнений тех или иных композиций Генделя.
Но это было ничто по сравнению с тем, что ждало Генделя в 1920-е годы. В стране появилось масштабное Генделевское движение. Оно стартовало с постановки немецкой оперы Rodelinda в 1920 году в Геттингене, что превратилось в ежегодную традицию, длящуюся в течение многих десятилетий. Вслед за этой премьерой в 1922 году был проведен Генделевский фестиваль в Галле и в Лейпциге, в 1925 году было предложено создать Генделевское общество (которое спонсировало последующие фестивали: в Мюнстере в 1926, в Киле в 1928 году, и в Галле (родном городе композитора) в 1929 году) и его Handel-Jahrbuch. Кроме того, стало ясно, что оратории имеют и политическое значение.
В политических целях, оратории Генделя использовались одновременно республиканцами, социалистами и националистами. Так как Веймарская республика была первой немецкой попыткой строительство либеральной демократии, популярным стало подчеркивание «демократического начала» в творчестве композитора. В 1922 на Генделевском фестиваля в Галле Герман Аберт отметил, что «у нас есть [Гендель], чтобы поблагодарить за то, что мы сейчас рассматриваем музыку как общую собственность всех уровней общества .... В своих ораториях он дал общественности первый демократический художественный жанр в современном смысле».
Гендель стал считаться первым немецким «демократическим» музыкантом, а падение его популярности в 19-м веке стали связывать с тем, что аристократы просто не могли оценить демократичность его музыки. Биограф Генделя Гуго Лейхтентритт рассматривал его творчестве, в качестве ключа к освобождению от романтизма и «годов искусства ради искусства». Рудольф Штеглих, бывший ключевой фигурой в генделевском движении, описывал его музыку как «нечто большее, нежели просто нечто необходимое для строительства общества», говоря о строительстве «общины». Музыка Генделя в его интерпретации, показывала путь «от слишком индивидуалистического, развратного существования» к чему-то «похожему на новое, общинно-интеллектуальное общество».
Сама эта идея – строительства общества через музыку была крайне популярна в Германии в те годы.
Кроме того, как и говорил в свое время Гервиниус, попытки изобразить Генделя в качестве немца лишь участились, и споры о «Германскости» Генделя только усилились после Первой мировой войны. Гуго Риман, например, заявлял, что пребывание Генделя в Италии позволило ему выработать свой стиль, не влияя на «основательный немецкий фундамент его энергичного гения», в то время как «английская хоровая традиция соответствовала его естественным склонностям и его оригинальному немецкого образованию». К 1920, понятие «Германскости» Генделя было так широко распространено, что стало фактически решенным фактом. Многие биографы были склонны интерпретировать долгое отсутствие Генделя в Германии, как путешествие духовно богатого сына Германи вдаль от раздираемой ссорами и войнами Родины, с целью дать свободу своему творческому духу и гению. Разделенная Германия не виделась тем местом, которая могла дать почву для по-настоящему национальной музыки.
Нацистская Германия
Когда Гитлер пришел к власти в 1933 году с обещаниями восстановить национальную гордость Германии и удалить все «нежелательные» и «вредные» элементы немецкого общества, его заявления были тепло встречены рядом выдающихся любителей Генделя: не только потому что Гендель, наконец мог занять подобающее ему место в пантеоне немецкой нации, но и потому что оратории имели особый новый смысл для «обновленной» нации. Его оратории по-прежнему служили подтверждением «пророческой веры Генделя в единство простых людей. Обслуживая «социалистическую» часть национал-социализма, оратории Генделя рассматривались как предоставление голосу массам, но на этот раз массы были определены в качестве арийских соплеменников Генделя, и его популизм была проинтерпретирован заново и переплетен с антидемократическими заявлениями.
Эрнст Хойс, который двенадцать лет назад приветствовал новую эру Веймарской республики за понимание демократической идеи Генделя, объявил в 1934 году, что благодаря Гитлеру, немцы, наконец, достигли состояния национального самосознания, похожего на язык Генделя времен жизни в Англии и что Германия, наконец, стала окончательно готова к тому чтобы оценить мощный смысл ораторий. Именно это стало ключевым мотивом восприятия Генделя в первые годы правления Гитлера – ценность Генделя, как строителя общества, антииндивидуалиста и представителя истинно немецкого духа.
Значение ораторий Генделя еще возросло в 1935 году, после того как один из ключевых идеологов Третьего Рейха Альфред Розенберг выступил на генделевском фестивале в Галле. Кроме того, композиции Генделя исполнялись на главном пропагандистском мероприятии Нацистской Германии в 1936 году.
Кроме того, немало места уделялось творчеству Генделя в рамках Немецко-Английского культурного обмена – организации, созданной для улучшения и усиления культурных связей между двумя странами. Гендель, таким образом, становился образцом для современных немцев – заявлялось о том, что немцы и англичане должны быть большими друзьями.
В Нацистской Германии выходили книги, описывающие родословную Генделя – казалось важным доказать его безупречно немецкое происхождение. Кроме того биографы Генделя впоследствии прочесали всю его биографию, чтобы раскрыть малейшие намеки на его «немецкий характер», которые могли бы быть отнесены к его истокам: элементы борьбы, героизма, мужественности, интеллектуальной глубины, страсти и дидактики. Таким образом, выяснилось, что несмотря на то, Гендель мог приобрести престижное положение в Германии в любой момент, он остался в Англии не для собственного благополучия, а потому, что отъезд из Англии означал бы отказ от борьбы. Когда Англия вступила в войну против Германии в 1939 году, последовала «деанглизация» Генделя и его музыки. Хотя в более ранних биографиях четко указывалось, что Гендель стал английским гражданином, в более поздних работах этот факт либо игнорировался, либо категорически отрицался.
Нацистская Германия
Когда Гитлер пришел к власти в 1933 году с обещаниями восстановить национальную гордость Германии и удалить все «нежелательные» и «вредные» элементы немецкого общества, его заявления были тепло встречены рядом выдающихся любителей Генделя: не только потому что Гендель, наконец мог занять подобающее ему место в пантеоне немецкой нации, но и потому что оратории имели особый новый смысл для «обновленной» нации. Его оратории по-прежнему служили подтверждением «пророческой веры Генделя в единство простых людей. Обслуживая «социалистическую» часть национал-социализма, оратории Генделя рассматривались как предоставление голосу массам, но на этот раз массы были определены в качестве арийских соплеменников Генделя, и его популизм была проинтерпретирован заново и переплетен с антидемократическими заявлениями.
Эрнст Хойс, который двенадцать лет назад приветствовал новую эру Веймарской республики за понимание демократической идеи Генделя, объявил в 1934 году, что благодаря Гитлеру, немцы, наконец, достигли состояния национального самосознания, похожего на язык Генделя времен жизни в Англии и что Германия, наконец, стала окончательно готова к тому чтобы оценить мощный смысл ораторий. Именно это стало ключевым мотивом восприятия Генделя в первые годы правления Гитлера – ценность Генделя, как строителя общества, антииндивидуалиста и представителя истинно немецкого духа.
Значение ораторий Генделя еще возросло в 1935 году, после того как один из ключевых идеологов Третьего Рейха Альфред Розенберг выступил на генделевском фестивале в Галле. Кроме того, композиции Генделя исполнялись на главном пропагандистском мероприятии Нацистской Германии в 1936 году.
Кроме того, немало места уделялось творчеству Генделя в рамках Немецко-Английского культурного обмена – организации, созданной для улучшения и усиления культурных связей между двумя странами. Гендель, таким образом, становился образцом для современных немцев – заявлялось о том, что немцы и англичане должны быть большими друзьями.
В Нацистской Германии выходили книги, описывающие родословную Генделя – казалось важным доказать его безупречно немецкое происхождение. Кроме того биографы Генделя впоследствии прочесали всю его биографию, чтобы раскрыть малейшие намеки на его «немецкий характер», которые могли бы быть отнесены к его истокам: элементы борьбы, героизма, мужественности, интеллектуальной глубины, страсти и дидактики. Таким образом, выяснилось, что несмотря на то, Гендель мог приобрести престижное положение в Германии в любой момент, он остался в Англии не для собственного благополучия, а потому, что отъезд из Англии означал бы отказ от борьбы. Когда Англия вступила в войну против Германии в 1939 году, последовала «деанглизация» Генделя и его музыки. Хотя в более ранних биографиях четко указывалось, что Гендель стал английским гражданином, в более поздних работах этот факт либо игнорировался, либо категорически отрицался.
Если раньше переезд Генделя в Англию описывался как тяготение к его расовым родственникам, то теперь его опыт жизни в Англии изображался как ад. Готхольд Фротшер утверждал, что английские издатели и импресарио постоянно обманывали Генделя, английская публика не оценила его, и английские либреттисты предоставляли ему плохие тексты. Кроме того, за всю свою жизнь в Англии Гендель никогда не освоил английский язык, хотя он свободно говорил на итальянском, выучив его за гораздо более короткое время жизни в Италии. Фротшер считал: «Гендель не стал Англичанином в Англии, более того - он стал одним из величайших композиторов своего времени и всех времен не из-за Англии, а, скорее и гораздо вероятнее, несмотря на Англию и в противостоянии с англичанами».
В годы нацистского правления интенсифицировались кампании, ставящие целью определить, что делало немецкую музыку «немецкой», и Гендель был, пожалуй, одним из самых интригующих предметов в этом отношении. В поиске немецких черт в его музыке, Гендель ученые сосредоточились на ораториях, игнорируя и даже отвергая его итальянские оперы, как «примитивные пучки арий», которые не могли восприниматься всерьез в после-Вагнеровскую эпоху. В ораториях, предположительно, обнаруживались «германская чувствительность к природе» Генделя, прямолинейность, монументальность, боевой дух, героизм, благочестие, и «высокий идеал Северных людей» в виде захвата и удержания политической власти.
С усилением антисемитской пропаганды и анти-еврейского законодательства, оратории Генделя оказались в центре постоянно растущего противоречия: Гендель нередко изображал героический еврейский народ во многих своих работах, что беспокоило часть наиболее радикальных идеологов. Эти противоречия не смягчались из-за того, что оратории в скорости стали одним из самых популярных номеров программы еврейских групп исполнителей. Вскоре после прихода нацистов к власти, евреи были систематически исключены из активного участия в музыкальной жизни Германии. Нацистские чиновники вместе с лидерами еврейской общины основали Еврейскую культурную лигу, разрешив евреям проводить культурные мероприятия и исполнять не-Германскую музыку, работая исключительно на еврейскую аудиторию в строго контролируемых условиях. На концертах Лиги исполнялись только композиции еврейских композиторов и иностранцев (если содержание их работ не было анти-немецким), и, по крайней мере в первые несколько лет, ограниченного числа немецких композиторов, в том числе оратория «Ветхий Завет» на основе музыки Генделя.
А проблема с героическим изображением евреев была решена очень просто – было заявлено, что Гендель здесь аллегорически имел в виду Англию или даже борьбу нордических людей, а евреи лишь служили этой аллегории.
Помимо всего прочего, при нацистах начался массовый перевод ораторий Генделя на немецкий язык.
И если бы только переводом. Вообще, с ветхозаветными композициями Генделя происходили довольно веселые вещи. Reichsstelle fur Musikbearbeitung, отделение министерства пропаганды было основано в 1941 году и руководилось музыковедом Гансом Йоахимом Мозером, который в качестве одной из своих многочисленных задач рассматривал переработку ораторий Генделя ораторий, в частности переделку текстов и израильтянах в Египте и Иисусе Навине. NS-Kulturgemeinde по заказу Германа бурте переделала работу о Иуде Маккавее в произведение, восхваляющее Адольфа Гитлера под названием Held un Friedenswerk [Герой труда и мира].
В годы нацистского правления интенсифицировались кампании, ставящие целью определить, что делало немецкую музыку «немецкой», и Гендель был, пожалуй, одним из самых интригующих предметов в этом отношении. В поиске немецких черт в его музыке, Гендель ученые сосредоточились на ораториях, игнорируя и даже отвергая его итальянские оперы, как «примитивные пучки арий», которые не могли восприниматься всерьез в после-Вагнеровскую эпоху. В ораториях, предположительно, обнаруживались «германская чувствительность к природе» Генделя, прямолинейность, монументальность, боевой дух, героизм, благочестие, и «высокий идеал Северных людей» в виде захвата и удержания политической власти.
С усилением антисемитской пропаганды и анти-еврейского законодательства, оратории Генделя оказались в центре постоянно растущего противоречия: Гендель нередко изображал героический еврейский народ во многих своих работах, что беспокоило часть наиболее радикальных идеологов. Эти противоречия не смягчались из-за того, что оратории в скорости стали одним из самых популярных номеров программы еврейских групп исполнителей. Вскоре после прихода нацистов к власти, евреи были систематически исключены из активного участия в музыкальной жизни Германии. Нацистские чиновники вместе с лидерами еврейской общины основали Еврейскую культурную лигу, разрешив евреям проводить культурные мероприятия и исполнять не-Германскую музыку, работая исключительно на еврейскую аудиторию в строго контролируемых условиях. На концертах Лиги исполнялись только композиции еврейских композиторов и иностранцев (если содержание их работ не было анти-немецким), и, по крайней мере в первые несколько лет, ограниченного числа немецких композиторов, в том числе оратория «Ветхий Завет» на основе музыки Генделя.
А проблема с героическим изображением евреев была решена очень просто – было заявлено, что Гендель здесь аллегорически имел в виду Англию или даже борьбу нордических людей, а евреи лишь служили этой аллегории.
Помимо всего прочего, при нацистах начался массовый перевод ораторий Генделя на немецкий язык.
И если бы только переводом. Вообще, с ветхозаветными композициями Генделя происходили довольно веселые вещи. Reichsstelle fur Musikbearbeitung, отделение министерства пропаганды было основано в 1941 году и руководилось музыковедом Гансом Йоахимом Мозером, который в качестве одной из своих многочисленных задач рассматривал переработку ораторий Генделя ораторий, в частности переделку текстов и израильтянах в Египте и Иисусе Навине. NS-Kulturgemeinde по заказу Германа бурте переделала работу о Иуде Маккавее в произведение, восхваляющее Адольфа Гитлера под названием Held un Friedenswerk [Герой труда и мира].
Наиболее радикальные изменения, внесенные в оратории Ветхого Завета заключались в преобразовании библейских персонажей в анонимных героев или, в случае полной переделки, изменяя место действия на историческое событие, которое демонстрировало германский героизм. Иуда Маккавей был объектом самых масштабных вмешательств. Самых успешных и широко исполняемые переработки связаны с именем Германа Стефани, который в 1914 году подготовил переделанный варианты Иуды Маккавея. В нацистские времена эта опера поменяла название на «Вильгельма Нассауского» и превратилась в героический эпос, воспевающий борьбу Нидерландов против владычества испанской короны.
В версии 1939 года он был переименован в Der Feldherr [Генерал] - термин, который, возможно, предполагал современной аудитории отсылку к Гитлеруа как к «величайшему Генералу всех времен» (groster Feldherr Aller Zeiten). Стефани удалил из текста имена Иессея, Иисуса Навина и Клавдия Лисия; преобразовал символы в анонимные стереотипов (таким образом, Иуда стал просто "Генералом" и Симон стал "Провидцем"); удалил все библейские ссылки, например Иудею (заменена на «Родину» [Heimat]) и Израиль (заменено на «Отечество»), иудеев («наш народ» [Unser Volk]) и все еврейские термины, такие как Иегова (который стал «Отче Вседержителем»), херувимы и серафимы («ангелы небесные») и аллилуйя («хвала и радость» [riihmt, frohlocket]).
В версии 1939 года он был переименован в Der Feldherr [Генерал] - термин, который, возможно, предполагал современной аудитории отсылку к Гитлеруа как к «величайшему Генералу всех времен» (groster Feldherr Aller Zeiten). Стефани удалил из текста имена Иессея, Иисуса Навина и Клавдия Лисия; преобразовал символы в анонимные стереотипов (таким образом, Иуда стал просто "Генералом" и Симон стал "Провидцем"); удалил все библейские ссылки, например Иудею (заменена на «Родину» [Heimat]) и Израиль (заменено на «Отечество»), иудеев («наш народ» [Unser Volk]) и все еврейские термины, такие как Иегова (который стал «Отче Вседержителем»), херувимы и серафимы («ангелы небесные») и аллилуйя («хвала и радость» [riihmt, frohlocket]).
Генделевское общество использовалось во многом для расширения международного признания ГДР – отделение общества было открыто в ФРГ (штаб-квартира в Западной Германии располагалась в городе Кассель).
Генделевское общество не могло и не смогло избежать включения в свой дискурса риторики Холодной войны и марксистской идеологии – особенно в 1950-х годах, когда партия крепко держала руку на пульсе культурной политике. Заявлялось, что распространение Генделя должно проходить в русле «прогрессивного советского искусства» и основываться на «гениальной модели социалистического реализма», с целью противопоставления «империалистическому влиянию, которое означает конец искусства». Говорилось о том влиянии, которое оказало творчество Генделя на «прогрессивного советского композитора Шостаковича», находились даже элементы соцреализма в творчестве Генделя.
В 1959 году были проведены масштабные празднования годовщины со дня смерти Генделя – в выступлениях принимали участие ансамбли и исполнители из СССР, Чехословакии, Польши, вновь был исполнен Иуда Маккавей и, как и в 1922 году, и в 1934 году вновь утверждалось, что именно «сейчас стало наконец возможным правильно понимать Генделя и его творчество».
На первый план снова вышла «способность Генделя строить и объединять общество» и его «германскость», что было особенно важно в контексте пангерманизма и позиции, отстаивающей объединение двух германских государств воедино. Интернационализм Генделя (жизнь в Италии и Англии), который легко можно было бы использовать в рамках марксисткой доктрины для противопоставления национализму, уступал здесь место его всегерманскому значению, ценности для германской нации, которая могла послужить сближению двух государств. Много говорилось о том, что «музыка Генделя – величайшее сокровище Германии», о патриотизме и родине.
Таким образом, по идеологическим причинам вновь было издано огромное значение ораториям Генделя (в ущерб операм). Оперы, безусловно ставились, но чиновники, ответственные за проведение культурной политики постоянно следили, что оперы Генделя не заслонили собой ораторий. Для восточногерманских идеологов оратории были важны по той причине, что в их глазах активное использование Генделем хора означало его «прогрессивность и ориентированность на широкие пролетарские массы».
Окончательно восточногерманская концепция понимания Генделя сложилась в конце 1950-х благодаря совместным усилиям политиков, музыкантов и музыковедов. Идея о прогрессивном характере хоров легла в ее основу: в ГДР говорили о том, что хоровое пение – первый признак подлинно народного демократизма. Заявлялось о том, что перекладывание Ветхого Завета в оратории было связано с тем, что Гендель знал – эта книга хорошо знакома народным массам и потому такая музыка будет понятнее народу. И утверждалось, что оратории Генделя должны принадлежать народу – наверное, именно поэтому, чтобы убедиться в разделение народом этого мнения, в 1959 году билеты на юбилейные концерты Генделя особенно массово распространялись партией через заводы и фабрики.
Вообще, религиозная тема в творчестве Генделя представляла серьезную проблему для деятелей восточногерманского Министерства культуры – как раньше еврейская тема представляла проблему для еврейских идеологов. Особенные споры вызывала опера «Мессия» (Messiah), которая, как понятно из названия, посвящена событиям Нового Завета. В конце концов проблема была решена таким образом: было заявлено, что Гендель специально отбирал лишь те ветхозаветные тексты, в которых говорилось о свержении тиранов и триумфе народных масс; отмечался тот факт, что и во времена Генделя опера «Мессия» исполнялась в концертных зал, а не в церквях; утверждалось, что дух оптимизма, свойственный музыке Георга Генделя, превосходил собой любые церковные каноны и ограничения. Неформально же, СЕПГ просто наложила негласный запрет на исполнение музыки Генделя в храмах.
Генделевское общество не могло и не смогло избежать включения в свой дискурса риторики Холодной войны и марксистской идеологии – особенно в 1950-х годах, когда партия крепко держала руку на пульсе культурной политике. Заявлялось, что распространение Генделя должно проходить в русле «прогрессивного советского искусства» и основываться на «гениальной модели социалистического реализма», с целью противопоставления «империалистическому влиянию, которое означает конец искусства». Говорилось о том влиянии, которое оказало творчество Генделя на «прогрессивного советского композитора Шостаковича», находились даже элементы соцреализма в творчестве Генделя.
В 1959 году были проведены масштабные празднования годовщины со дня смерти Генделя – в выступлениях принимали участие ансамбли и исполнители из СССР, Чехословакии, Польши, вновь был исполнен Иуда Маккавей и, как и в 1922 году, и в 1934 году вновь утверждалось, что именно «сейчас стало наконец возможным правильно понимать Генделя и его творчество».
На первый план снова вышла «способность Генделя строить и объединять общество» и его «германскость», что было особенно важно в контексте пангерманизма и позиции, отстаивающей объединение двух германских государств воедино. Интернационализм Генделя (жизнь в Италии и Англии), который легко можно было бы использовать в рамках марксисткой доктрины для противопоставления национализму, уступал здесь место его всегерманскому значению, ценности для германской нации, которая могла послужить сближению двух государств. Много говорилось о том, что «музыка Генделя – величайшее сокровище Германии», о патриотизме и родине.
Таким образом, по идеологическим причинам вновь было издано огромное значение ораториям Генделя (в ущерб операм). Оперы, безусловно ставились, но чиновники, ответственные за проведение культурной политики постоянно следили, что оперы Генделя не заслонили собой ораторий. Для восточногерманских идеологов оратории были важны по той причине, что в их глазах активное использование Генделем хора означало его «прогрессивность и ориентированность на широкие пролетарские массы».
Окончательно восточногерманская концепция понимания Генделя сложилась в конце 1950-х благодаря совместным усилиям политиков, музыкантов и музыковедов. Идея о прогрессивном характере хоров легла в ее основу: в ГДР говорили о том, что хоровое пение – первый признак подлинно народного демократизма. Заявлялось о том, что перекладывание Ветхого Завета в оратории было связано с тем, что Гендель знал – эта книга хорошо знакома народным массам и потому такая музыка будет понятнее народу. И утверждалось, что оратории Генделя должны принадлежать народу – наверное, именно поэтому, чтобы убедиться в разделение народом этого мнения, в 1959 году билеты на юбилейные концерты Генделя особенно массово распространялись партией через заводы и фабрики.
Вообще, религиозная тема в творчестве Генделя представляла серьезную проблему для деятелей восточногерманского Министерства культуры – как раньше еврейская тема представляла проблему для еврейских идеологов. Особенные споры вызывала опера «Мессия» (Messiah), которая, как понятно из названия, посвящена событиям Нового Завета. В конце концов проблема была решена таким образом: было заявлено, что Гендель специально отбирал лишь те ветхозаветные тексты, в которых говорилось о свержении тиранов и триумфе народных масс; отмечался тот факт, что и во времена Генделя опера «Мессия» исполнялась в концертных зал, а не в церквях; утверждалось, что дух оптимизма, свойственный музыке Георга Генделя, превосходил собой любые церковные каноны и ограничения. Неформально же, СЕПГ просто наложила негласный запрет на исполнение музыки Генделя в храмах.
Пересмотру подверглось и понимание самой личности Генделя. Несмотря на то, что было довольно трудно представить богатого космополита в качестве пролетарского героя, государственной пропаганде удалось выкрутиться и здесь. На первом фестивале Генделя в ГДР (прошедшем в 1952 году), мэр Галле в своей уступительной речи немало места уделил «безграничному гуманизму» и «демократического патриотизму» Генделя. Затем музыковед Эрнст Херманн Майер выступил с лекцией, в которой подчеркнул многие темы, важные для восточногерманского взгляда на Генделя: его связь с Просвещением, вплетением народных мотивов в музыку, гуманизм и человечность композитора.
Теперь в биографию Генделя вплетали новые мотивы: Конрад Сассе писал о негативном отношении Генделя к английской буржуазии, колониализму, работорговле, ограничению иммиграции заводских рабочих, жестокому правлению в Ирландии – к таким выводам Сассе пришел, анализируя оратории Генделя. Интересу Генделя к народной музыке также придавалось особое значение - как к очередному проявлению «народного» в творчестве композитора.
Теперь в биографию Генделя вплетали новые мотивы: Конрад Сассе писал о негативном отношении Генделя к английской буржуазии, колониализму, работорговле, ограничению иммиграции заводских рабочих, жестокому правлению в Ирландии – к таким выводам Сассе пришел, анализируя оратории Генделя. Интересу Генделя к народной музыке также придавалось особое значение - как к очередному проявлению «народного» в творчестве композитора.
Так как все же превратить богатого и признанного при дворе композитора в практически коммуниста было не тривиальной задачей, пропагандисты прибегали к различным уловкам. В частности, они придали особое значение тому факту, что музыка Генделя становилась особенно популярно во времена революции народных протестов. Партийные музыковеды писали о популярности Генделя в 1813 году – во время борьбы с Наполеоном. Проводилась прямая линия от народных хоров начала 19-го века к хоровым учреждениям, существовавшим в ГДР, в репертуар которых обязательно включались оратории Генделя. В ход шла и немецкая литература: цитируя Гёте, Гейне, Гервинуса, Гердера, Кризандера, пропагандисты создавали образ Генделя как немецкого героя. Не обошлось без отсылок к Ромену Роллану и его работам о музыканте, и, конечно, использован был и Фридрих Энгельс, который называл Генделя предвозвестником Французской революции. Популярна была и цитата из Лиона Фейхтвангера, назвавшего Генделя «демократом, борцом и героем свободы», «композитором, подарившим музыку народу», «вольнолюбивым музыкантом, восстававшим против любой тирании».
1959 год (год двухсотлетнего юбилея) стал тем годом, когда все эти разрозненные доктрины понимания композитора слились воедино в качестве единой социалистической концепции Генделя. Эта концепция не была отдана на откуп партийным музыковедам – ее судьба решалась на самом верху: в ЦК СЕПГ, на специальной партийной конференции и в руководстве министерства культуры ГДР.
В конце концов, в 1959 доктрина была издана в виде единого идеологического документа, объединяющего существовавшие в первые годы жизни ГДР концепции понимания композитора. Документ подчеркивал «борющуюся натуру» Генделя, его интерес к немецкой и английской народной музыке, его увлеченность ораториями, рассматривавшимися как крайне прогрессивный жанр. В доктрине связывалась музыка Генделя (элементы борьбы в ней) и штурм Бастилии. Вновь говорилось об использовании ветхозаветных сюжетов для большего распространения музыки в народе, а не из-за «очарования религиозным мистицизмом». Осуждались переделки ораторий Генделя в нацистские времена и утверждалось о связи музыки Геделя и рабочего движения. Оратории Генделя провозглашались «музыкой революционных масс».
По масштабу и идеологическому накалу, празднования в 1959 году оказались даже более серьезными, чем в 1935 – и из-за ожесточения международной обстановки и из-за большего идеологического накала.
Три германских режима по-разному трактовали музыку Генделя, все, впрочем, выделяя в ней оратории и ориентированность на массы (хотя, надо сказать, что Генделевское общество в Геттингене и вообще в Западной Германии уделяло гораздо больше места операм, нежели ораториям). Для этих режимов оперы были не подходящими по разным причинам: одни смотрели на них как на чрезвычайно буржуазный жанр, другие вспоминали об их иностранном происхождении. Идея строительства человеческого общества через музыку Генделя устояла и в нацистском государстве, и в государстве рабочих и крестьян.
Интересно, что в ГДР по утилитарным политическим причинам больше места уделялось идее «Генделя-немца», а не «Генделя-интернационалиста-популиста», что лучше бы совпадало с коммунистической доктриной.
Занятна и линия связи с Англией, которая была противником Германии в Первой и Второй мировой войнах, и противостояла ГДР в годы Холодной войны. Англия противостояла Германии и в культурном плане: немецкому понятию Kultur противостояла идея Civilisation, идее Science противополагалась идея Bildung, существовало немецкое разделение на общество и сообщество (Gemeinschaft und Gessekschaft). Этот англо-немецкий раскол лишь усилился в годы Первой мировой войны. Анти-западническая и, особенно, анти-английская линия в немецкой музыке была важна еще и потому что немцы часто репрезентировали себя как «музыкальный народ», в то время как англичане считались подчеркнуто немузыкальными со времен смерти величайшего английского композитора Генри Пёрселла. И с этой точки зрения, жизнь Генделя также представляет большой интерес.
1959 год (год двухсотлетнего юбилея) стал тем годом, когда все эти разрозненные доктрины понимания композитора слились воедино в качестве единой социалистической концепции Генделя. Эта концепция не была отдана на откуп партийным музыковедам – ее судьба решалась на самом верху: в ЦК СЕПГ, на специальной партийной конференции и в руководстве министерства культуры ГДР.
В конце концов, в 1959 доктрина была издана в виде единого идеологического документа, объединяющего существовавшие в первые годы жизни ГДР концепции понимания композитора. Документ подчеркивал «борющуюся натуру» Генделя, его интерес к немецкой и английской народной музыке, его увлеченность ораториями, рассматривавшимися как крайне прогрессивный жанр. В доктрине связывалась музыка Генделя (элементы борьбы в ней) и штурм Бастилии. Вновь говорилось об использовании ветхозаветных сюжетов для большего распространения музыки в народе, а не из-за «очарования религиозным мистицизмом». Осуждались переделки ораторий Генделя в нацистские времена и утверждалось о связи музыки Геделя и рабочего движения. Оратории Генделя провозглашались «музыкой революционных масс».
По масштабу и идеологическому накалу, празднования в 1959 году оказались даже более серьезными, чем в 1935 – и из-за ожесточения международной обстановки и из-за большего идеологического накала.
Три германских режима по-разному трактовали музыку Генделя, все, впрочем, выделяя в ней оратории и ориентированность на массы (хотя, надо сказать, что Генделевское общество в Геттингене и вообще в Западной Германии уделяло гораздо больше места операм, нежели ораториям). Для этих режимов оперы были не подходящими по разным причинам: одни смотрели на них как на чрезвычайно буржуазный жанр, другие вспоминали об их иностранном происхождении. Идея строительства человеческого общества через музыку Генделя устояла и в нацистском государстве, и в государстве рабочих и крестьян.
Интересно, что в ГДР по утилитарным политическим причинам больше места уделялось идее «Генделя-немца», а не «Генделя-интернационалиста-популиста», что лучше бы совпадало с коммунистической доктриной.
Занятна и линия связи с Англией, которая была противником Германии в Первой и Второй мировой войнах, и противостояла ГДР в годы Холодной войны. Англия противостояла Германии и в культурном плане: немецкому понятию Kultur противостояла идея Civilisation, идее Science противополагалась идея Bildung, существовало немецкое разделение на общество и сообщество (Gemeinschaft und Gessekschaft). Этот англо-немецкий раскол лишь усилился в годы Первой мировой войны. Анти-западническая и, особенно, анти-английская линия в немецкой музыке была важна еще и потому что немцы часто репрезентировали себя как «музыкальный народ», в то время как англичане считались подчеркнуто немузыкальными со времен смерти величайшего английского композитора Генри Пёрселла. И с этой точки зрения, жизнь Генделя также представляет большой интерес.
Объединение Германии привело к росту немецкого национализма и вызывало новую волну интереса к Генделю, однако с новой точки зрения. Теперь вновь обсуждаются вопросы «германскости» Генделя и рассматривается возможность глобализации, интернационализации, дегерманизации Генделя.
Какая идеологическая позиция восторжествует сейчас – еще непонятно.
Какая идеологическая позиция восторжествует сейчас – еще непонятно.
Forwarded from СЕАНС
Мощнейшая дискуссия у нас "вконтакте".
Можно ли снимать фильмы про смерть Сталина? И должны ли быть хоть что-то святое в жизни русского человека, который ходит в кино?
Честно, удивительно, как мутируют читатели и что вообще происходит с молодыми и даже не очень людьми. Берегите себя.
https://vk.com/seance_magazine?w=wall-34866950_30178
Можно ли снимать фильмы про смерть Сталина? И должны ли быть хоть что-то святое в жизни русского человека, который ходит в кино?
Честно, удивительно, как мутируют читатели и что вообще происходит с молодыми и даже не очень людьми. Берегите себя.
https://vk.com/seance_magazine?w=wall-34866950_30178
VK
Журнал «Сеанс». Пост со стены.
Пожигайло хочет избежать провокаций и посмотреть «Смерть Сталина». Надо, действительно, бережнее с о... Смотрите полностью ВКонтакте.
Обычно я составляю подборки каналов в телеграме, на которые стоит подписаться , но сегодня ограничусь одним, но зато важным и прекрасным.
@seance_light - Представляю вашему внимаю канал "Сеанса" - лучшего российского журнала о кино. Выше репост из канала с дискуссией о "Смерти Сталина" - но прекрасен он много чем, так что стоит поторопиться, подписаться, рассказать друзьям и знакомым - когда такое еще будет?
@seance_light - Представляю вашему внимаю канал "Сеанса" - лучшего российского журнала о кино. Выше репост из канала с дискуссией о "Смерти Сталина" - но прекрасен он много чем, так что стоит поторопиться, подписаться, рассказать друзьям и знакомым - когда такое еще будет?
И о жизни королей - в общем-то, не так много изменилось
"По обыкновению короля будят по утрам в восемь часов, во всяком случае в то время, которое назначил он сам, причем делает это первый камердинер, который спит у подножия королевской постели. Двери открывают камер-пажи. Один из них между тем уже известил «grand chambellan» - старшего спальника и первого камергера, другой - придворную кухню насчет завтрака, третий встает у двери и пропускает только тех людей, которые имеют привилегию входить.
Эта привилегия была очень точно распределена по степеням. Имелось шесть различных групп людей, которым разрешалось входить, одним за другими. При этом говорили о различных «посещениях». Первым происходило «семейное посещение». В нем участвовали, прежде всего, законные сыновья и внуки короля (Enfants de France), принцы и принцессы крови, первый врач, первый хирург, первый камердинер и камер-пажи.
Затем наступал черед «большого посещения», состоящего из главного камердинера и главного хранителя королевского гардероба (grands officiers de la chambre et de la garderobe) и знатных особ, которых король удостоил этой чести. Далее следовало «первое посещение» для королевских чтецов, интендантов увеселений и торжеств и других. За этим следовало четвертое - «посещение в комнате», включавшее всех прочих служителей (officiers de la chambre), а кроме того, «главного раздатчика милостыни» (grand-aumonier), министров и статс-секретарей, «государственных советников», офицеров лейб-гвардии, маршалов Франции и т. д. Допуск к пятому «посещению» зависел до известной степени от доброй воли первого камергера и, конечно, от милости короля В это «посещение» входили знатные господа и дамы, которые были в такой милости у короля, что камергер разрешал им войти; они, таким образом, имели привилегию приблизиться к королю прежде всех других людей.
Наконец, был еще вход шестого рода, и он был самым желанным из всех. При этом входили не через главную дверь спальни, а через заднюю дверь; к этому «посещению» допускались сыновья короля, в том числе незаконнорожденные, с их семьями и зятьями, а кроме них, например, также могущественный « интендант строительства». Принадлежность к этой группе была выражением высшей монаршей милости, ибо принадлежавшие к ней люди имели право во всякое время входить в кабинет короля, если король не вел в этот час совет или не приступил к особой работе со своими министрами. Допущенные к такому посещению могли оставаться в комнате, пока король не шел к обедне, и даже если он был болен".
"По обыкновению короля будят по утрам в восемь часов, во всяком случае в то время, которое назначил он сам, причем делает это первый камердинер, который спит у подножия королевской постели. Двери открывают камер-пажи. Один из них между тем уже известил «grand chambellan» - старшего спальника и первого камергера, другой - придворную кухню насчет завтрака, третий встает у двери и пропускает только тех людей, которые имеют привилегию входить.
Эта привилегия была очень точно распределена по степеням. Имелось шесть различных групп людей, которым разрешалось входить, одним за другими. При этом говорили о различных «посещениях». Первым происходило «семейное посещение». В нем участвовали, прежде всего, законные сыновья и внуки короля (Enfants de France), принцы и принцессы крови, первый врач, первый хирург, первый камердинер и камер-пажи.
Затем наступал черед «большого посещения», состоящего из главного камердинера и главного хранителя королевского гардероба (grands officiers de la chambre et de la garderobe) и знатных особ, которых король удостоил этой чести. Далее следовало «первое посещение» для королевских чтецов, интендантов увеселений и торжеств и других. За этим следовало четвертое - «посещение в комнате», включавшее всех прочих служителей (officiers de la chambre), а кроме того, «главного раздатчика милостыни» (grand-aumonier), министров и статс-секретарей, «государственных советников», офицеров лейб-гвардии, маршалов Франции и т. д. Допуск к пятому «посещению» зависел до известной степени от доброй воли первого камергера и, конечно, от милости короля В это «посещение» входили знатные господа и дамы, которые были в такой милости у короля, что камергер разрешал им войти; они, таким образом, имели привилегию приблизиться к королю прежде всех других людей.
Наконец, был еще вход шестого рода, и он был самым желанным из всех. При этом входили не через главную дверь спальни, а через заднюю дверь; к этому «посещению» допускались сыновья короля, в том числе незаконнорожденные, с их семьями и зятьями, а кроме них, например, также могущественный « интендант строительства». Принадлежность к этой группе была выражением высшей монаршей милости, ибо принадлежавшие к ней люди имели право во всякое время входить в кабинет короля, если король не вел в этот час совет или не приступил к особой работе со своими министрами. Допущенные к такому посещению могли оставаться в комнате, пока король не шел к обедне, и даже если он был болен".
Сегодня на "Горьком" рассказываю о том, что Гитлер читал книги. Серьезно, он и обычные книги читал (но если обо всех о них рассказывать, то места не хватило бы). В общем, почитайте:
"Вообще, Гитлер любил романы об индейцах: как и все подростки своего времени, он читал и Фенимора Купера, и Майна Рида. Но Май всегда оставался для него номером один; в не самый простой период своей жизни в Вене он даже посетил одну из последних публичных лекций писателя.
Шпеер писал, что Гитлер часто объяснял практически что угодно, используя примеры из романов Мая, а также неоднократно говорил о Виннету как о лучшем примере командира роты и образце благородства, прозрачно намекая на свое сходство с отважным индейцем. Он даже изображал романы Мая в лицах и заявлял, что Май «открыл ему глаза на мир». Страсть Гитлера к Виннету была так сильна, что в 1943 году он приказал напечатать 300 тысяч экземпляров «Виннету» и распространить среди солдат Вермахта".
https://gorky.media/context/indejtsy-i-natsisty/
"Вообще, Гитлер любил романы об индейцах: как и все подростки своего времени, он читал и Фенимора Купера, и Майна Рида. Но Май всегда оставался для него номером один; в не самый простой период своей жизни в Вене он даже посетил одну из последних публичных лекций писателя.
Шпеер писал, что Гитлер часто объяснял практически что угодно, используя примеры из романов Мая, а также неоднократно говорил о Виннету как о лучшем примере командира роты и образце благородства, прозрачно намекая на свое сходство с отважным индейцем. Он даже изображал романы Мая в лицах и заявлял, что Май «открыл ему глаза на мир». Страсть Гитлера к Виннету была так сильна, что в 1943 году он приказал напечатать 300 тысяч экземпляров «Виннету» и распространить среди солдат Вермахта".
https://gorky.media/context/indejtsy-i-natsisty/
Горький
Индейцы и нацисты
Что читал Гитлер
«Горький» начинает серию материалов о книжных полках исторических личностей. В первом выпуске Егор Сенников рассказывает о любимых писателях Адольфа Гитлера.
«Горький» начинает серию материалов о книжных полках исторических личностей. В первом выпуске Егор Сенников рассказывает о любимых писателях Адольфа Гитлера.
Люблю эту историю
Британский премьер-министр Стэнли Болдуин был очень замкнутым и не любящим распространяться о себе человеком.
Как-то раз он ехал в поезде, уже будучи премьером. Сидевший напротив него человек уставился на него. В какой-то момент он наклонился вперед, хлопнул Болдуина по колену и сказал:
-Ты - Болдуин! Выпуск Harrow, 84 года!
Болдуин безмолвно кивнул и его бывший однокашник откинулся обратно, удовлетворившись ответом.
Но через несколько минут он снова наклонился к премьер-министру и тронул его:
-Ну, - сказал он, - расскажи мне, чем ты теперь занимаешься?
Британский премьер-министр Стэнли Болдуин был очень замкнутым и не любящим распространяться о себе человеком.
Как-то раз он ехал в поезде, уже будучи премьером. Сидевший напротив него человек уставился на него. В какой-то момент он наклонился вперед, хлопнул Болдуина по колену и сказал:
-Ты - Болдуин! Выпуск Harrow, 84 года!
Болдуин безмолвно кивнул и его бывший однокашник откинулся обратно, удовлетворившись ответом.
Но через несколько минут он снова наклонился к премьер-министру и тронул его:
-Ну, - сказал он, - расскажи мне, чем ты теперь занимаешься?