Про элиту, собранную по сусекам и управленческие кадры
В 1934 году нацисты разделили всю Германию на Гау - партийные округа (этакие нацистские обкомы). Гау существовали еще внутри НСДАП с 1926 - как региональные отделения партии. Но после 1934 года разделение стало официальным и государственным, а не внутрипартийным. Несмотря на то, что земли и регионы остались на месте, их реальная власть была сильно урезана, а их полномочия в значительной степени были переданы гауляйтерам (которые, к тому же, часто, хоть и не всегда, совмещали руководство Гау с руководством Землями).
Примечательны те фигуры, которые получили власть над регионами страны. Подавляющее их большинство не имели никакого высшего образования (очень много среди них было выходцев из простых семей, учившихся на курсах учителей или в педагогических училищах - да и то не всегда их окончивших), однако были верными партийцами и, что еще важнее, ветеранами Первой мировой.
Возьмем последний спокойный год - 1937. Еще нет аншлюса Австрии, нет Мюнхенского договора, нет войны. Посмотрим на некоторых руководителей Гау в том году.
Вот, например, гауляйтер Гамбурга и один из основателей НСДАП Карл Кауфман. Родился в семье владельца прачечной, окончил реальное училище в Вуппертале, работал подсобным рабочим, в конце Первой мировой был призван в армию, а после окончания войны был участником разных правых батальонов и легионов. Еще в середине 1920-х был исключен из партии - за растрату средств. Но благодаря заступничеству Гитлера вернулся и дальше ему везде сопутствовало покровительство Гитлера. Благополучно пережил войну, несильно пострадал и от денацификации (несмотря на то, что принимал участие в руководстве концлагерем Нойенгамме - где, кстати, умер брат Набокова) и практически спокойно дожил до 1969 года, будучи пайщиком химической фабрики.
Или вот Фриц Заукель, протеже Бормана. Родился в семье почтового служащего, гимназию не окончил и ушел в торговый флот. В начале Первой мировой войны, корабль, на котором он служил, был задержан французами, а сам Заукель был интернирован - так что войну он пропустил и вернулся в Германию только после ее окончания. Занимал множество разных постов помимо руководства гау, в 1942 году был назначен генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы (на этом посту сильно досаждал Шпееру). Нюрнбергский трибунал не оценил этой стороны его деятельности (особенно депортации иностранных рабочих) и приговорил к повешению.
Ну или вот еще - Вильгельм Мурр, гауляйтер Вюртемберга. Родился в семье слесаря (отец умер, когда Мурру было 5 лет), в 14 лет стал сиротой и воспитывался сводной сестрой. Учился в начальной школе, потом получил торговое образование и работал служащим на машиностроительной фабрике. За годы войны дослужился до вице-фельдфебеля, а вернувшись - продолжил работать на фабрике. С 1928 года руководил до гау - аж до 1945 года. При приближении войск союзников к Штутгарту 19 апреля 1945 года вместе с женой и двумя адъютантами Мурр бежал в Тироль, где они скрывались в хижине на горном пастбище в Шрёккене, но позже были схвачены французскими военными и доставлены в Эгг. На следующий день они приняли яд и были похоронены на кладбище Эгга.
Конечно, среди гауляйтеров были и отлично образованные - например, Альфред Мейер, изучавший экономику в Лозанне, Бонне и Вюрцбурге. Но такие люди были в меньшинстве, а в массе своей гауляйтеры были выходцами даже не из среднего класса или буржуазии.
В 1934 году нацисты разделили всю Германию на Гау - партийные округа (этакие нацистские обкомы). Гау существовали еще внутри НСДАП с 1926 - как региональные отделения партии. Но после 1934 года разделение стало официальным и государственным, а не внутрипартийным. Несмотря на то, что земли и регионы остались на месте, их реальная власть была сильно урезана, а их полномочия в значительной степени были переданы гауляйтерам (которые, к тому же, часто, хоть и не всегда, совмещали руководство Гау с руководством Землями).
Примечательны те фигуры, которые получили власть над регионами страны. Подавляющее их большинство не имели никакого высшего образования (очень много среди них было выходцев из простых семей, учившихся на курсах учителей или в педагогических училищах - да и то не всегда их окончивших), однако были верными партийцами и, что еще важнее, ветеранами Первой мировой.
Возьмем последний спокойный год - 1937. Еще нет аншлюса Австрии, нет Мюнхенского договора, нет войны. Посмотрим на некоторых руководителей Гау в том году.
Вот, например, гауляйтер Гамбурга и один из основателей НСДАП Карл Кауфман. Родился в семье владельца прачечной, окончил реальное училище в Вуппертале, работал подсобным рабочим, в конце Первой мировой был призван в армию, а после окончания войны был участником разных правых батальонов и легионов. Еще в середине 1920-х был исключен из партии - за растрату средств. Но благодаря заступничеству Гитлера вернулся и дальше ему везде сопутствовало покровительство Гитлера. Благополучно пережил войну, несильно пострадал и от денацификации (несмотря на то, что принимал участие в руководстве концлагерем Нойенгамме - где, кстати, умер брат Набокова) и практически спокойно дожил до 1969 года, будучи пайщиком химической фабрики.
Или вот Фриц Заукель, протеже Бормана. Родился в семье почтового служащего, гимназию не окончил и ушел в торговый флот. В начале Первой мировой войны, корабль, на котором он служил, был задержан французами, а сам Заукель был интернирован - так что войну он пропустил и вернулся в Германию только после ее окончания. Занимал множество разных постов помимо руководства гау, в 1942 году был назначен генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы (на этом посту сильно досаждал Шпееру). Нюрнбергский трибунал не оценил этой стороны его деятельности (особенно депортации иностранных рабочих) и приговорил к повешению.
Ну или вот еще - Вильгельм Мурр, гауляйтер Вюртемберга. Родился в семье слесаря (отец умер, когда Мурру было 5 лет), в 14 лет стал сиротой и воспитывался сводной сестрой. Учился в начальной школе, потом получил торговое образование и работал служащим на машиностроительной фабрике. За годы войны дослужился до вице-фельдфебеля, а вернувшись - продолжил работать на фабрике. С 1928 года руководил до гау - аж до 1945 года. При приближении войск союзников к Штутгарту 19 апреля 1945 года вместе с женой и двумя адъютантами Мурр бежал в Тироль, где они скрывались в хижине на горном пастбище в Шрёккене, но позже были схвачены французскими военными и доставлены в Эгг. На следующий день они приняли яд и были похоронены на кладбище Эгга.
Конечно, среди гауляйтеров были и отлично образованные - например, Альфред Мейер, изучавший экономику в Лозанне, Бонне и Вюрцбурге. Но такие люди были в меньшинстве, а в массе своей гауляйтеры были выходцами даже не из среднего класса или буржуазии.
Продолжаю восхищаться Дэвидом Линчем и новым "Твин Пиксом". В этот раз нас встретил наш старый друг - вишневый пирог, наши неприятные знакомые - бородатые чумазые бродяги, а сам Линч чуть не ушел в небесную воронку.
"Как было уже сказано выше, новый «Твин Пикс» прежде всего о возвращении. О возвращении в широком смысле — не только возвращении Дэйла Купера в «Твин Пикс», но и о возвращении сериала к той форме, в которой он появился в начале 1990-х, о возвращении в молодость и — одновременно — о невозможности этого возвращения, несмотря на всё желание. Все меняется, ничто не стоит на месте, и вот Даги Джонс несется на белом лимузине по вечернему Лас Вегасу под вечную песню Viva Las Vegas — но не в каноническом исполнении Элвиса Пресли, а под кавер Шон Колвин. Полноценное возвращение невозможно, но иногда случаются чудеса, и часть прошлого приходит из небытия. В предыдущих сериях мы только предчувствовали возвращение вишневого пирога, ощущали его запах, а в новой, наконец, повстречались с нашим старым другом. Даги Джонс везет его на встречу с братьями Митчемами, он же является одному из них во снах."
http://seance.ru/blog/twin-peaks-11-recap/
"Как было уже сказано выше, новый «Твин Пикс» прежде всего о возвращении. О возвращении в широком смысле — не только возвращении Дэйла Купера в «Твин Пикс», но и о возвращении сериала к той форме, в которой он появился в начале 1990-х, о возвращении в молодость и — одновременно — о невозможности этого возвращения, несмотря на всё желание. Все меняется, ничто не стоит на месте, и вот Даги Джонс несется на белом лимузине по вечернему Лас Вегасу под вечную песню Viva Las Vegas — но не в каноническом исполнении Элвиса Пресли, а под кавер Шон Колвин. Полноценное возвращение невозможно, но иногда случаются чудеса, и часть прошлого приходит из небытия. В предыдущих сериях мы только предчувствовали возвращение вишневого пирога, ощущали его запах, а в новой, наконец, повстречались с нашим старым другом. Даги Джонс везет его на встречу с братьями Митчемами, он же является одному из них во снах."
http://seance.ru/blog/twin-peaks-11-recap/
Журнал «Сеанс»
«Твин Пикс», 11 серия: Сны, пироги и воронки
Сам Линч формулирует сюжет нового «Твин Пикса» предельно кратко — история о том, как Дэйл Купер возвращается домой. В принципе, можно было бы счесть такое описание хоть и ироничным, но довольно достоверным — в конце концов, если в новом «Твин Пиксе» есть…
Собственно, Розанов примерно 100 лет назад довольно исчерпывающе высказался о Герцене и о тех людях, что "идут в революцию"
"Оттуда и пошел этот тон самодовольства, самонадеянности, самомнения и "всех победим", даже "завтра же". Но с миллионом в кармане и вне досягаемости для "III-го отделения" отчего же и не быть в самомнении. С миллионом и, кроме того, с 1000 способностей, если и не глубоких, то очень видных. За этот "гуж", однако, "по примеру" ухватились и студенты с 5-ью рублями в кармане, и нищие курсистки с одной готовностью "любить" и "все отдать" (без дурного намека), и вот им пришлось очень тяжко. Да и способностей таких нет, хотя, м. б., более глубока душа. Пришлось очень тяжко. Русская революция или, скорее, "русский протест" взял в Герцене неверную ноту, слишком высокую ноту, - фистулой и поднявшись на цыпочки пальцев. Но уж нельзя в середине "спустить тон": получится какофония и невозможное. Так в Герцене, собственно, не зародилась, а погибла русская революция, с тех пор кричащая петушком и топчущаяся на одном месте, с его франтовским лозунгом: "Ни пяди назад!" "Мы, русские, на мéньшем не помиримся".
И едят, бедные, селедочку, запивая водочкой, ночуя с "курсихой", и завтра надеясь проснуться в заре торжествующего социализма."
"Оттуда и пошел этот тон самодовольства, самонадеянности, самомнения и "всех победим", даже "завтра же". Но с миллионом в кармане и вне досягаемости для "III-го отделения" отчего же и не быть в самомнении. С миллионом и, кроме того, с 1000 способностей, если и не глубоких, то очень видных. За этот "гуж", однако, "по примеру" ухватились и студенты с 5-ью рублями в кармане, и нищие курсистки с одной готовностью "любить" и "все отдать" (без дурного намека), и вот им пришлось очень тяжко. Да и способностей таких нет, хотя, м. б., более глубока душа. Пришлось очень тяжко. Русская революция или, скорее, "русский протест" взял в Герцене неверную ноту, слишком высокую ноту, - фистулой и поднявшись на цыпочки пальцев. Но уж нельзя в середине "спустить тон": получится какофония и невозможное. Так в Герцене, собственно, не зародилась, а погибла русская революция, с тех пор кричащая петушком и топчущаяся на одном месте, с его франтовским лозунгом: "Ни пяди назад!" "Мы, русские, на мéньшем не помиримся".
И едят, бедные, селедочку, запивая водочкой, ночуя с "курсихой", и завтра надеясь проснуться в заре торжествующего социализма."
О смерти
"Хотя некоторые берлинцы и были «никоим образом не связаны с традиционными основами христианского понятия о мире, жизни и последних вопросах», они все же смотрели на смерть сквозь призму отделения души от тела и придерживались некоторой веры в воскресение, пусть не всегда в христианском варианте. Даже те из них, кто отрицали вечную жизнь, склонны были «обсуждать продолжение существования духа в той или иной форме». Один рабочий попросту заявлял, что «инстинктивно верит в жизнь после смерти». «Товарищ из СДПГ и к тому же диссидент говорил коротко и ясно: “Я верю в воскресение и вечную жизнь”». Другой заявлял: «Я верю, что во время смерти душа покидает тело. Но куда отправляется душа и как это связано с воскресением и вечной жизнью– это для меня загадка».
Еще один житель Берлина представлял себе смерть как фундаментальную трансформацию ментального состояния человека: «Смерть – это лишь отодвигание границы сознания, освобождение от грубой материи». Отрицая «воскресение тела в ортодоксально-христианском смысле», он тем не менее верил, что «душа продолжает жить», и считал «возможным и правдоподобным, что душа претерпевает дальнейшее изменение в загробной жизни, пока не достигает совершенства – это как бы сверхъестественный дарвинизм».
Берлинцы были одинаково эклектичны в выражении их страхов и надежд по поводу жизни после смерти: «Я бы хотел нирваны, но что произойдет со мной после смерти, покажет время», – говорил один рабочий. Другой отрицал идею телесного воскресения, но верил в нечто по ту сторону смерти:
Я не поверю в воскресение, пока кто-нибудь не убедит меня в обратном. Я верю в вечную жизнь, но не в церковно-христианском смысле, а в том смысле, что жизнь всегда была и будет, вокруг нас и внутри нас <…> частица жизни остается с нами, когда тело разлагается. Не нужно путать это с душой, которая отлетает в небо.
Один человек, которого Печовски назвал диссидентом, полагал, что после смерти он будет «призван к ответу за свою жизнь». Другой мрачно заявлял: «Не будет ни воскресения, ни вечной жизни. Я на это надеюсь. Мне страшно подумать, что эта жестокость может продолжиться». Что-то подобное говорил еще один: «Я не боюсь смерти и принимаю ее с уверенностью и чистым сердцем. Я не хочу воскресения. [Для этого] род людской должен быть более христианским, чем тот, который есть сегодня». Некоторые были более оптимистичны:
Я верю <…> в вечную жизнь. Я убежден, что мы будем абсолютно счастливы на том свете, но мы уже не встретим наших близких [или] всех, кого мы знаем. <…> Было бы <…> трудно вообразить, [чтобы] жертва со своим убийцей [вновь встретились]! Или представьте себе тех, кто погиб на войне. А вот вдова моего друга наивна, как дитя. Полагает, что все души взмывают в небо, наслаждаются там уютным Kaffeeklatsch [нем. кофепитием] и играют на арфах вечный хвалебный гимн".
"Хотя некоторые берлинцы и были «никоим образом не связаны с традиционными основами христианского понятия о мире, жизни и последних вопросах», они все же смотрели на смерть сквозь призму отделения души от тела и придерживались некоторой веры в воскресение, пусть не всегда в христианском варианте. Даже те из них, кто отрицали вечную жизнь, склонны были «обсуждать продолжение существования духа в той или иной форме». Один рабочий попросту заявлял, что «инстинктивно верит в жизнь после смерти». «Товарищ из СДПГ и к тому же диссидент говорил коротко и ясно: “Я верю в воскресение и вечную жизнь”». Другой заявлял: «Я верю, что во время смерти душа покидает тело. Но куда отправляется душа и как это связано с воскресением и вечной жизнью– это для меня загадка».
Еще один житель Берлина представлял себе смерть как фундаментальную трансформацию ментального состояния человека: «Смерть – это лишь отодвигание границы сознания, освобождение от грубой материи». Отрицая «воскресение тела в ортодоксально-христианском смысле», он тем не менее верил, что «душа продолжает жить», и считал «возможным и правдоподобным, что душа претерпевает дальнейшее изменение в загробной жизни, пока не достигает совершенства – это как бы сверхъестественный дарвинизм».
Берлинцы были одинаково эклектичны в выражении их страхов и надежд по поводу жизни после смерти: «Я бы хотел нирваны, но что произойдет со мной после смерти, покажет время», – говорил один рабочий. Другой отрицал идею телесного воскресения, но верил в нечто по ту сторону смерти:
Я не поверю в воскресение, пока кто-нибудь не убедит меня в обратном. Я верю в вечную жизнь, но не в церковно-христианском смысле, а в том смысле, что жизнь всегда была и будет, вокруг нас и внутри нас <…> частица жизни остается с нами, когда тело разлагается. Не нужно путать это с душой, которая отлетает в небо.
Один человек, которого Печовски назвал диссидентом, полагал, что после смерти он будет «призван к ответу за свою жизнь». Другой мрачно заявлял: «Не будет ни воскресения, ни вечной жизни. Я на это надеюсь. Мне страшно подумать, что эта жестокость может продолжиться». Что-то подобное говорил еще один: «Я не боюсь смерти и принимаю ее с уверенностью и чистым сердцем. Я не хочу воскресения. [Для этого] род людской должен быть более христианским, чем тот, который есть сегодня». Некоторые были более оптимистичны:
Я верю <…> в вечную жизнь. Я убежден, что мы будем абсолютно счастливы на том свете, но мы уже не встретим наших близких [или] всех, кого мы знаем. <…> Было бы <…> трудно вообразить, [чтобы] жертва со своим убийцей [вновь встретились]! Или представьте себе тех, кто погиб на войне. А вот вдова моего друга наивна, как дитя. Полагает, что все души взмывают в небо, наслаждаются там уютным Kaffeeklatsch [нем. кофепитием] и играют на арфах вечный хвалебный гимн".
О Клюеве и прочих поэтах, косивших под простой народ, лучшее воспоминание оставил Иванов
"Но, приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести. — Ну, Николай Васильевич, как устроились в Петербурге?
— Слава тебе, Господи, не оставляет Заступница нас грешных. Сыскал клетушку-комнатушку, много ли нам надо? Заходи, сынок, осчастливь. На Морской, за углом живу…
Я как-то зашел к Клюеву. Клетушка оказалась номером Отель де Франс, с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте; при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.
— Маракую малость по-бусурманскому, — заметил он мой удивленный взгляд. — Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох, голосистей…
— Да что ж это я, — взволновался он, — дорогого гостя как принимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то — он подмигнул — если не торопишься, может, пополудничаем вместе. Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.
Я не торопился.
— Ну, вот и ладно, ну, вот и чудесно — сейчас обряжусь… — Зачем же вам переодеваться? — Что ты, что ты — разве можно? Собаки засмеют. Обожди минутку — я духом.
Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке:
— Ну, вот — так-то лучше!
— Да ведь в ресторан в таком виде как раз не пустят.
— В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно…"
"Но, приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести. — Ну, Николай Васильевич, как устроились в Петербурге?
— Слава тебе, Господи, не оставляет Заступница нас грешных. Сыскал клетушку-комнатушку, много ли нам надо? Заходи, сынок, осчастливь. На Морской, за углом живу…
Я как-то зашел к Клюеву. Клетушка оказалась номером Отель де Франс, с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте; при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.
— Маракую малость по-бусурманскому, — заметил он мой удивленный взгляд. — Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох, голосистей…
— Да что ж это я, — взволновался он, — дорогого гостя как принимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то — он подмигнул — если не торопишься, может, пополудничаем вместе. Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.
Я не торопился.
— Ну, вот и ладно, ну, вот и чудесно — сейчас обряжусь… — Зачем же вам переодеваться? — Что ты, что ты — разве можно? Собаки засмеют. Обожди минутку — я духом.
Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке:
— Ну, вот — так-то лучше!
— Да ведь в ресторан в таком виде как раз не пустят.
— В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно…"
Forwarded from КАШИН
Ха, я это недавно читал у Ходасевича без ссылок на оригинал! Но Иванов же в мемуарах все вообще придумал?
https://t.me/docsandstuff/1052
https://t.me/docsandstuff/1052
Telegram
Stuff and Docs
О Клюеве и прочих поэтах, косивших под простой народ, лучшее воспоминание оставил Иванов
"Но, приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести. — Ну, Николай Васильевич, как устроились в Петербурге?…
"Но, приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести. — Ну, Николай Васильевич, как устроились в Петербурге?…
Что меня давно и пугало, и впечатляло в 20-м веке (преимущественно - в европейском двадцатом веке) - так это то как вся та цветущая сложность начала прошлого столетия, (в какой угодно сфере, но, прежде всего, в политической и культурной), была выхолощена и выпита досуха Первой мировой войной. Что потом и привело к появлению каких-то на удивление примитивных и плоских режимов, перемещавшихся на костылях и бывших абсолютными духовными инвалидами. Понятно, что везде были свои нюансы; понятно, что не все и везде было плоско и примитивно. Но в целом падение какое-то невероятно депрессивное.
Если поставить себя на место жителя Петербурга (или Вены, или Берлина), прожившего в своем городе первую половину 20-го века, то нельзя себе не посочувствовать - как на место сложной, многооттеночной жизни пришла какая-то железобетонная убежденность в конечной правильности избранного пути. Вот все были какие-то поиски, какие-то партии, какие-то находки и откровения - а теперь все: все загадки разгаданы, все ответы найдены, сиди со всепобеждающим учением Маркса (или с тысячелетним Рейхом, или с дуче - там, конечно, свои особенности, но суть-то та же, - словом с какой-то очень простой и доступной массам идеей).
Жизнь для образованного человека в это время - это, конечно, жизнь в условиях общей культурной и политической деградации, совмещенной, при этом с технологическим и бытовым прогрессом (опять же, где как, но общий контекст такой) - и это такое удивительное противоречие, в котором для меня и скрывается всегда значимость гуманитарных и социальных наук: технологический прогресс совсем не обязательно предполагает наличие прогрессивного политически общества вокруг себя. Примеров этому вокруг множество: мало что ли каких-нибудь религиозных фанатиков, лихо записывающих и монтирующих ролики с отрубанием голов, используя всякие модные технические вещи, чтобы все выглядело позавлекательнее.
Вообще, если представить, что мы из своего сегодняшнего 2017 года попадаем в Россию в или Германию года этак 1937-го, то мы ведь умерли бы со скуки. Литература скучная и безликая, недостаток информации, цензура. Кино, в котором доминируют довольно простые ленты (в 1937 году, правда, в СССР было немного повеселее с кино, но все равно). Вот эта культурная однообразность и примитив, равно как и политический примитив - это ведь очень страшно, так как показывает, что реального предела падению нет. Образованный человек, видевший жизнь в сложносочиненном обществе, наполненном политическими партиями и скандалами, частными предприятиями, бизнесом, общественными инициативами, благотворительностью - да и много чем еще - должен был чувствовать себя задыхающимся в обществе, в котором все куда ходят маршем, поют и читают только правильную и одобренную литературу.
Да и что там СССР или Германия. Если представить себе жизнь в Северной Корее, то ведь тоже околеешь - не столько со страху, сколько со скуки и однообразности.
Понятно, что тут есть много дополнительных факторов - и новое массовое общество, отличающееся от общества начала века, когда оно только зарождалось и развивалось. И новые политические доктрины, и иная обстановка, новая международная ситуация. Но все равно, вот эта удивительная обедненность политической и культурной жизни, совмещенная с техническим прогрессом меня пугает. Конечно, кому-то повезло больше, кому-то меньше. Но, в целом, это как раз та самая ситуация, которую так любили потом разворачивать в своих произведениях бесконечные антиутописты - диктатура болванов, с инстаграмом и айфоном в кармане.
Если поставить себя на место жителя Петербурга (или Вены, или Берлина), прожившего в своем городе первую половину 20-го века, то нельзя себе не посочувствовать - как на место сложной, многооттеночной жизни пришла какая-то железобетонная убежденность в конечной правильности избранного пути. Вот все были какие-то поиски, какие-то партии, какие-то находки и откровения - а теперь все: все загадки разгаданы, все ответы найдены, сиди со всепобеждающим учением Маркса (или с тысячелетним Рейхом, или с дуче - там, конечно, свои особенности, но суть-то та же, - словом с какой-то очень простой и доступной массам идеей).
Жизнь для образованного человека в это время - это, конечно, жизнь в условиях общей культурной и политической деградации, совмещенной, при этом с технологическим и бытовым прогрессом (опять же, где как, но общий контекст такой) - и это такое удивительное противоречие, в котором для меня и скрывается всегда значимость гуманитарных и социальных наук: технологический прогресс совсем не обязательно предполагает наличие прогрессивного политически общества вокруг себя. Примеров этому вокруг множество: мало что ли каких-нибудь религиозных фанатиков, лихо записывающих и монтирующих ролики с отрубанием голов, используя всякие модные технические вещи, чтобы все выглядело позавлекательнее.
Вообще, если представить, что мы из своего сегодняшнего 2017 года попадаем в Россию в или Германию года этак 1937-го, то мы ведь умерли бы со скуки. Литература скучная и безликая, недостаток информации, цензура. Кино, в котором доминируют довольно простые ленты (в 1937 году, правда, в СССР было немного повеселее с кино, но все равно). Вот эта культурная однообразность и примитив, равно как и политический примитив - это ведь очень страшно, так как показывает, что реального предела падению нет. Образованный человек, видевший жизнь в сложносочиненном обществе, наполненном политическими партиями и скандалами, частными предприятиями, бизнесом, общественными инициативами, благотворительностью - да и много чем еще - должен был чувствовать себя задыхающимся в обществе, в котором все куда ходят маршем, поют и читают только правильную и одобренную литературу.
Да и что там СССР или Германия. Если представить себе жизнь в Северной Корее, то ведь тоже околеешь - не столько со страху, сколько со скуки и однообразности.
Понятно, что тут есть много дополнительных факторов - и новое массовое общество, отличающееся от общества начала века, когда оно только зарождалось и развивалось. И новые политические доктрины, и иная обстановка, новая международная ситуация. Но все равно, вот эта удивительная обедненность политической и культурной жизни, совмещенная с техническим прогрессом меня пугает. Конечно, кому-то повезло больше, кому-то меньше. Но, в целом, это как раз та самая ситуация, которую так любили потом разворачивать в своих произведениях бесконечные антиутописты - диктатура болванов, с инстаграмом и айфоном в кармане.
А на ночь всем советую почитать интересное интервью Алексея Миллера о том, могла ли Россия не вступать в Первую мировую или не могла:
"Алексей Миллер
«Либерально-националистический синтез вокруг панславизма» — для меня это непонятный конструкт, не имеющий какого-либо отношения к действительности. Но дискутировать об этом сейчас мне бы не хотелось.
Вопрос поставлен методологически неверно. Увлеченность панславизмом — не вопрос идеологических предпочтений. На консервативном фланге ещё в 1870-е годы Константин Леонтьев камня на камне не оставляет от панславизма. У нас были панславистские консерваторы, панславистские либералы, были какие-то панслависты-революционеры, которых описывал, скажем, Николай Тургенев.
Действительность строилась по-другому. Показательно, что среди либералов противников войны практически нет. Это важный момент. Среди консерваторов они есть. Среди левых они есть. И как бы просто это не звучало, дело всего лишь в умственных способностях. Умный человек в 1914 году не мог не понимать, что влезать в войну — это, значит, совершать самоубийство. Что это просто глупо. Мы до сих пор не понимаем, что для того, чтобы удержаться от соблазна войны, достаточно было политического разума, обычной прагматической смекалки. Отсюда все разговоры про поддельность записки Дурново. Мы до сих пор не можем представить, что человеку всё было предельно понятно в феврале 1914 года. Просто потому, что он, извините, включил мозги".
http://politconservatism.ru/interview/zhalost-k-serbii-nadumannyj-predlog
"Алексей Миллер
«Либерально-националистический синтез вокруг панславизма» — для меня это непонятный конструкт, не имеющий какого-либо отношения к действительности. Но дискутировать об этом сейчас мне бы не хотелось.
Вопрос поставлен методологически неверно. Увлеченность панславизмом — не вопрос идеологических предпочтений. На консервативном фланге ещё в 1870-е годы Константин Леонтьев камня на камне не оставляет от панславизма. У нас были панславистские консерваторы, панславистские либералы, были какие-то панслависты-революционеры, которых описывал, скажем, Николай Тургенев.
Действительность строилась по-другому. Показательно, что среди либералов противников войны практически нет. Это важный момент. Среди консерваторов они есть. Среди левых они есть. И как бы просто это не звучало, дело всего лишь в умственных способностях. Умный человек в 1914 году не мог не понимать, что влезать в войну — это, значит, совершать самоубийство. Что это просто глупо. Мы до сих пор не понимаем, что для того, чтобы удержаться от соблазна войны, достаточно было политического разума, обычной прагматической смекалки. Отсюда все разговоры про поддельность записки Дурново. Мы до сих пор не можем представить, что человеку всё было предельно понятно в феврале 1914 года. Просто потому, что он, извините, включил мозги".
http://politconservatism.ru/interview/zhalost-k-serbii-nadumannyj-predlog
Русская истина
Жалость к Сербии - надуманный предлог
Среди либералов противников войны практически нет. Среди консерваторов они есть. Среди левых они есть. И как бы просто это не звучало, дело всего лишь в умственных способностях...
"Неудивительно поэтому, что наркотики стали сопутствующим элементом культуры модерна в России. Столичная богема в начале века увлекалась курением опиума и гашиша. Георгий Иванов, поэт «серебряного века», вспоминал, как ему из вежливости пришлось выкурить с известным в предреволюционное время питерским журналистом В. А. Бонди толстую папиросу, набитую гашишем. Бонди, почему-то разглядев в Иванове прирожденного потребителя гашиша, клятвенно обещал поэту «красочные грезы, озера, пирамиды, пальмы... Эффект оказался обратным — вместо грез тошнота и неприятное головокружение». Накануне Первой мировой войны в Россию стал проникать и уже очень модный в Европе кокаин."
А вот так отвечали Герман и Лунгин журналистам из Cahiers du Cinema.
"Планы совместной постановки есть и у А. Германа: «У меня есть идея фильма о Сталине. О деле «убийц в белых халатах»… Мы боимся, что здесь нас не поймут, если появится Сталин с лицом Джека Николсона. … Мы также отказываемся снимать на французской пленке: она все делает красивым. Нашу реальность надо снимать на нашу пленку». Замыслы П. Лунгина и А. Германа странным образом пересекаются: обоих страшит поднимающий голову русский фашизм. П. Лунгин: «Есть большая разница между немецким фашизмом и русским: немецкий — это поиски порядка, а русский — выжженная любовь, выжженная душа, это не поиск порядка, а оправдание, месть. Я думаю, что русский фашизм гораздо опаснее немецкого, он эмоциональнее, страстнее».
А. Герман: «Антисемитизм поразил большую часть интеллигенции. Особенно тех писателей, которые претендуют на то, что создают русскую литературу. А русская литература — это Набоков, Солженицын, Ахматова, Платонов, Гроссман, Пастернак… а вовсе не эти писатели. Чтобы существовать, они объединяются под лозунгом «По меньшей мере, мы русские» (…) Наши со Светланой семьи были жертвами антисемитизма. Мой отец, чистокровный русский, написал книгу «Подполковник медицинской службы», где положительный герой был евреем. (…) Его (отца) должны были арестовать, но ему повезло».
«Мой отец дважды обедал со Сталиным и был под очень большим впечатлением. Но когда я пришел сообщить о его смерти, он забегал по кабинету, бормоча: «Подох, подох, подох, хуже не будет». Он был совершенно голым, но не замечал этого». «Отец Светланы погиб на войне. Она была воспитана театральным критиком, писателем и евреем, одним из самых известных «космополитов»… Поэтому дело «белых халатов» касается судеб наших семей. … Мы хотим поставить в центр всего этого молодого левого западного журналиста, который ничего не понимает в ситуации. Мы хорошо знали такого человека, моя семья чуть не погибла из-за него»".
"Планы совместной постановки есть и у А. Германа: «У меня есть идея фильма о Сталине. О деле «убийц в белых халатах»… Мы боимся, что здесь нас не поймут, если появится Сталин с лицом Джека Николсона. … Мы также отказываемся снимать на французской пленке: она все делает красивым. Нашу реальность надо снимать на нашу пленку». Замыслы П. Лунгина и А. Германа странным образом пересекаются: обоих страшит поднимающий голову русский фашизм. П. Лунгин: «Есть большая разница между немецким фашизмом и русским: немецкий — это поиски порядка, а русский — выжженная любовь, выжженная душа, это не поиск порядка, а оправдание, месть. Я думаю, что русский фашизм гораздо опаснее немецкого, он эмоциональнее, страстнее».
А. Герман: «Антисемитизм поразил большую часть интеллигенции. Особенно тех писателей, которые претендуют на то, что создают русскую литературу. А русская литература — это Набоков, Солженицын, Ахматова, Платонов, Гроссман, Пастернак… а вовсе не эти писатели. Чтобы существовать, они объединяются под лозунгом «По меньшей мере, мы русские» (…) Наши со Светланой семьи были жертвами антисемитизма. Мой отец, чистокровный русский, написал книгу «Подполковник медицинской службы», где положительный герой был евреем. (…) Его (отца) должны были арестовать, но ему повезло».
«Мой отец дважды обедал со Сталиным и был под очень большим впечатлением. Но когда я пришел сообщить о его смерти, он забегал по кабинету, бормоча: «Подох, подох, подох, хуже не будет». Он был совершенно голым, но не замечал этого». «Отец Светланы погиб на войне. Она была воспитана театральным критиком, писателем и евреем, одним из самых известных «космополитов»… Поэтому дело «белых халатов» касается судеб наших семей. … Мы хотим поставить в центр всего этого молодого левого западного журналиста, который ничего не понимает в ситуации. Мы хорошо знали такого человека, моя семья чуть не погибла из-за него»".
Есть такой великий паблик "Орбита-4", в котором выкладываются всякие изюминки телевидения 90-х и начала 2000-х - неоценимый источник знаний о недавнем прошлом России. Есть у него и представительство в телеграме - @orbita_4
И вот нашел видео, которое было бы идеально подошло бы этому паблику. Когда зимой 2016 года Михалков вдруг обрушился с критикой на Ельцин-центр, сотрудники мемориала довольно быстро ответили тем, что нашли небольшое видео, в котором Михалков сам, лично, прямо перед Ельциным агитирует за него голосовать - говоря, что Ельцин - русский мужик, а Россия - женского рода, поэтому ей нужен мужик (что, конечно, помимо прочего немало нам говорит о внутреннем мире великого советского режиссера).
То видео я видел, но не знал, что есть еще и длинное - почти часовой разговор на ТВ6 в июне 1996 года о Ельцине, где Михалков выступает гораздо более развернуто. Там-то, конечно, жира побольше. Никита Сергеевич сообщает следующее:
-"Если не Ельцин, то кто?" (буквально);
-Только Ельцин думает о будущем страны и только он может взять ответственность на себя;
-Ельцин мог бы сидеть в Политбюро, а он пошел против всех
-Только Ельцин может помочь православию и не допустить его гибели.
Ну и много всего остального, посмотрите.
У видео до обидного мало просмотров, так что очень рекомендую. А если кратко и по сути, то Никита Сергеевич когда-то был удивительно хорошим режиссером и актером, а вот как человек - это что-то невероятно запредельно чудовищное. Ельцин-центр - лжив, а сам Ельцин-то был еще хуже.
https://www.youtube.com/watch?v=7a3KMEWuuQQ
И вот нашел видео, которое было бы идеально подошло бы этому паблику. Когда зимой 2016 года Михалков вдруг обрушился с критикой на Ельцин-центр, сотрудники мемориала довольно быстро ответили тем, что нашли небольшое видео, в котором Михалков сам, лично, прямо перед Ельциным агитирует за него голосовать - говоря, что Ельцин - русский мужик, а Россия - женского рода, поэтому ей нужен мужик (что, конечно, помимо прочего немало нам говорит о внутреннем мире великого советского режиссера).
То видео я видел, но не знал, что есть еще и длинное - почти часовой разговор на ТВ6 в июне 1996 года о Ельцине, где Михалков выступает гораздо более развернуто. Там-то, конечно, жира побольше. Никита Сергеевич сообщает следующее:
-"Если не Ельцин, то кто?" (буквально);
-Только Ельцин думает о будущем страны и только он может взять ответственность на себя;
-Ельцин мог бы сидеть в Политбюро, а он пошел против всех
-Только Ельцин может помочь православию и не допустить его гибели.
Ну и много всего остального, посмотрите.
У видео до обидного мало просмотров, так что очень рекомендую. А если кратко и по сути, то Никита Сергеевич когда-то был удивительно хорошим режиссером и актером, а вот как человек - это что-то невероятно запредельно чудовищное. Ельцин-центр - лжив, а сам Ельцин-то был еще хуже.
https://www.youtube.com/watch?v=7a3KMEWuuQQ
YouTube
Никита Михалков в поддержку Бориса Ельцина
Цикл передач "Бабушкин сундук" - samsud.ru
Вот если меня попросить ответить как на духу, какой фильм я считаю эталоном - только один - я бы после долгих мучений и размышлений назвал бы "На последнем дыхании" (очень тяжело было бы выбрать, особенно в конце - между "Самураем" и "Последним дыханием". Если выбирать только один - то его, идеальный 90-минутный шедевр в котором есть все, что только нужно. Как говорил не менее великий режиссер Сэмюэл Фуллер в "Безумном Пьеро" - "кино - это поле битвы. Любовь. Ненависть. Действие. Смерть. Одним словом - эмоции". И найти более мощный эмоциональный заряд чем "На последнем дыхании" довольно сложно.
Как рассказывал Бельмондо, когда он согласился на роль, то попросил у Годара сценарий. Тот протянул ему три страницы, на которых было написано следующее: "Он покидает Марсель. Он угоняет машину. Он хочет еще раз переспать с девушкой. Она не хочет. В конце он или выживет или умрет - еще не решено". И каддый день Бельмондо узнавал, что сегодня будет делать его герой - никакого плана заранее не было.
А операторская работа! Рауль Кутар, любимый оператор Годара, огромный мужичище, 11 лет проведший во Вьетнаме - и как легионер, и как фотокорреспондент. С годаром они прекрасно работали вместе, даже когда Годар стал самым левацким леваком на свете - ультра-правые взгляды Кутара не мешали сотрудничеству. Кутар говорил так: "Жан-Люк — левый фашист, а я правый фашист. Но Жан-Люк сказал: "Мы снимем фильм как репортаж". Поскольку я был фотожурналистом, это мне подошло".Он ушел от Годара только тогда, когда Годар сказал, что не будет брать денег у буржуа.
Об этом фильме можно говорить практически бесконечно. Но что меня поражает и впечатляет больше всего - этот фильм был фантастически коммерчески успешным. При затратах в 400 тысяч франков, фильм заработал в 50 раз больше, во Франции его посмотрело почти 3 миллиона человек. Господи, да ведь даже "Безумный Пьеро" был коммерчески успешен. Можно ли такое представить себе сейчас? Сомневаюсь.
Как рассказывал Бельмондо, когда он согласился на роль, то попросил у Годара сценарий. Тот протянул ему три страницы, на которых было написано следующее: "Он покидает Марсель. Он угоняет машину. Он хочет еще раз переспать с девушкой. Она не хочет. В конце он или выживет или умрет - еще не решено". И каддый день Бельмондо узнавал, что сегодня будет делать его герой - никакого плана заранее не было.
А операторская работа! Рауль Кутар, любимый оператор Годара, огромный мужичище, 11 лет проведший во Вьетнаме - и как легионер, и как фотокорреспондент. С годаром они прекрасно работали вместе, даже когда Годар стал самым левацким леваком на свете - ультра-правые взгляды Кутара не мешали сотрудничеству. Кутар говорил так: "Жан-Люк — левый фашист, а я правый фашист. Но Жан-Люк сказал: "Мы снимем фильм как репортаж". Поскольку я был фотожурналистом, это мне подошло".Он ушел от Годара только тогда, когда Годар сказал, что не будет брать денег у буржуа.
Об этом фильме можно говорить практически бесконечно. Но что меня поражает и впечатляет больше всего - этот фильм был фантастически коммерчески успешным. При затратах в 400 тысяч франков, фильм заработал в 50 раз больше, во Франции его посмотрело почти 3 миллиона человек. Господи, да ведь даже "Безумный Пьеро" был коммерчески успешен. Можно ли такое представить себе сейчас? Сомневаюсь.
Из мемуаров министра иностранных дел Австро-Венгерской империи времен Первой мировой Оттокара Чернина - о переговорах с большевиками в Брест-Литовске. Читая это нужно делать поправку на личность Чернина (крупный землевладелец, аристократ из старинного чешско-немецкого рода, консерватор), на время, в которое он эти мемуары писал (опубликованы в 1919 году, писались - Парижская мирная конференция еще идет, Сен-Жерменский договор еще не подписан, идут разнообразные политические процессы), ну и в принципе на отношение к коммунистам аристократа в реалиях 1919 года.
Очень познавательно, все равно - например, рассказ о том, сколь важно было и австрийцам поскорее закончить переговоры - Вена страдала от дефицита продовольствия и остро нуждалась в украинском хлебе, но на пути поставок стояли переговоры - и с большевиками, и с представителями УНР.
"После обеда у меня было первое длинное совещание с господином Иоффе. Вся его теория основана на установлении во всем мире самоопределения народов, на самом широком базисе и на внушении этим народам начал любви. Иоффе не отрицает, что это движение, безусловно, вовлечет государства всего мира в гражданскую войну, но считает, что такая война, которая должна привести к осуществлению идеалов всего человечества, справедлива и достойна намеченной цели.
Я сказал, что если он намерен и дальше настаивать на своем утопическом желании насаждения и у нас своих идей, то было бы лучше, если бы он уехал со следующим же поездом, потому что в таком случае мир все равно немыслим. Иоффе удивленно посмотрел на меня своими кроткими глазами и затем сказал мне дружеским, я бы сказал даже, просящим голосом, которого я никогда не забуду: «Я все-таки надеюсь, что нам удастся вызвать у вас революцию»".
<...>
Радек имел сцену с немецким шофером, и она имела последствия. Генерал Гофман предоставил русским автомобили для катания; на этот раз автомобиль запоздал и Радек устроил шоферу грубую сцену, Тот пожаловался, и Гофман принял его сторону. Троцкий, по-видимому, согласен с точкой зрения Гофмана; он запретил всей делегации вообще всякое катание. Так им и надо. Они это заслужили. Никто и не пикнул. Вообще у всех священный трепет перед Троцким. И на заседаниях никто не смеет и рта раскрыть в его присутствии.
<...>
C тех пор, как в Вене начались беспорядки, украинцы знают, как у нас обстоят дела, и что мы должны заключить мир, чтобы получить хлеб. Теперь они требуют выделения восточной Галиции. Вопрос должен быть решен в Вене и решающее слово должно остаться за австрийским кабинетом. Зейдлер телеграфирует, что, если украинский хлеб не прибудет, в ближайшем будущем неминуема катастрофа. Зейдлер говорит, что если не помощь извне, то с будущей недели должно начаться массовое волнение. Германия и Венгрия больше ничего не поставляют.
<...>
Как я и ожидал, на мой вопрос Троцкому о том, признает ли он, что право обсуждать вопросы о границах Украины принадлежит одним только украинцам, я получил ответ резко отрицательный. На это, после некоторых пререканий, я предложил прервать заседание и созвать пленарное заседание с тем, чтобы дать киевлянам возможность первоначально обсудить эти вопросы с петербуржцами.
<...>
Я поэтому прошу Троцкого сказать мне прямо и откровенно, какие условия он бы считал приемлемыми. На это Троцкий ответил мне совершено ясно и определенно, что он отнюдь не столь наивен, как мы думаем, что он отлично знает, что нет лучшей аргументации, нежели сила, и что Центральные державы вполне способны отнять у России ее губернии. В совещаниях с Кюльманом он несколько раз пытался перекинуть мост и указывал ему, что дело идет не о свободном самоопределении народов в оккупированных областях, а о грубой голой силе, и что он, Троцкий, вынужден преклониться перед силой. Он никогда не откажется от своих принципов и никогда не согласится сказать, что он признает такое толкование самоопределения народов. Пускай немцы скажут без всяких оговорок, какие границы они требуют, а он тогда объявит всей Европе, что дело идет о грубой аннексии, но что Россия слишком слаба, чтобы защищаться".
Очень познавательно, все равно - например, рассказ о том, сколь важно было и австрийцам поскорее закончить переговоры - Вена страдала от дефицита продовольствия и остро нуждалась в украинском хлебе, но на пути поставок стояли переговоры - и с большевиками, и с представителями УНР.
"После обеда у меня было первое длинное совещание с господином Иоффе. Вся его теория основана на установлении во всем мире самоопределения народов, на самом широком базисе и на внушении этим народам начал любви. Иоффе не отрицает, что это движение, безусловно, вовлечет государства всего мира в гражданскую войну, но считает, что такая война, которая должна привести к осуществлению идеалов всего человечества, справедлива и достойна намеченной цели.
Я сказал, что если он намерен и дальше настаивать на своем утопическом желании насаждения и у нас своих идей, то было бы лучше, если бы он уехал со следующим же поездом, потому что в таком случае мир все равно немыслим. Иоффе удивленно посмотрел на меня своими кроткими глазами и затем сказал мне дружеским, я бы сказал даже, просящим голосом, которого я никогда не забуду: «Я все-таки надеюсь, что нам удастся вызвать у вас революцию»".
<...>
Радек имел сцену с немецким шофером, и она имела последствия. Генерал Гофман предоставил русским автомобили для катания; на этот раз автомобиль запоздал и Радек устроил шоферу грубую сцену, Тот пожаловался, и Гофман принял его сторону. Троцкий, по-видимому, согласен с точкой зрения Гофмана; он запретил всей делегации вообще всякое катание. Так им и надо. Они это заслужили. Никто и не пикнул. Вообще у всех священный трепет перед Троцким. И на заседаниях никто не смеет и рта раскрыть в его присутствии.
<...>
C тех пор, как в Вене начались беспорядки, украинцы знают, как у нас обстоят дела, и что мы должны заключить мир, чтобы получить хлеб. Теперь они требуют выделения восточной Галиции. Вопрос должен быть решен в Вене и решающее слово должно остаться за австрийским кабинетом. Зейдлер телеграфирует, что, если украинский хлеб не прибудет, в ближайшем будущем неминуема катастрофа. Зейдлер говорит, что если не помощь извне, то с будущей недели должно начаться массовое волнение. Германия и Венгрия больше ничего не поставляют.
<...>
Как я и ожидал, на мой вопрос Троцкому о том, признает ли он, что право обсуждать вопросы о границах Украины принадлежит одним только украинцам, я получил ответ резко отрицательный. На это, после некоторых пререканий, я предложил прервать заседание и созвать пленарное заседание с тем, чтобы дать киевлянам возможность первоначально обсудить эти вопросы с петербуржцами.
<...>
Я поэтому прошу Троцкого сказать мне прямо и откровенно, какие условия он бы считал приемлемыми. На это Троцкий ответил мне совершено ясно и определенно, что он отнюдь не столь наивен, как мы думаем, что он отлично знает, что нет лучшей аргументации, нежели сила, и что Центральные державы вполне способны отнять у России ее губернии. В совещаниях с Кюльманом он несколько раз пытался перекинуть мост и указывал ему, что дело идет не о свободном самоопределении народов в оккупированных областях, а о грубой голой силе, и что он, Троцкий, вынужден преклониться перед силой. Он никогда не откажется от своих принципов и никогда не согласится сказать, что он признает такое толкование самоопределения народов. Пускай немцы скажут без всяких оговорок, какие границы они требуют, а он тогда объявит всей Европе, что дело идет о грубой аннексии, но что Россия слишком слаба, чтобы защищаться".
Был такой офицер СС - Фриц Клингенберг. Самое известное его свершение - взятие Белграда практически в одиночку.
"Во время Балканской кампании в апреле 1941-го Фриц был командиром 2-й роты 2-го разведывательного мотоциклетного батальона СС дивизии «Дас Райх». 11 апреля Клингенберг далеко оторвался от основных танковых сил. Дороги после затяжных дождей и мокрого снега превратились в кашу; много мостов было разрушено отступающими югославскими войсками. Гауптштурмфюрер Клингенберг отмечал всё это на карте, продолжая сближаться с городом. Достигнув самых дальних пригородов у разбухшего Дуная.
Фриц Клингенберг нашёл брошенную моторную лодку и вместе с унтер-офицером и пятью рядовыми пересёк холодный полноводный Дунай. Попытка отправить двоих солдат обратно за подмогой потерпела неудачу — лодка затонула, солдаты вернулись к Клингенбергу. Так, во главе отряда в семь человек, гауптштурмфюрер Клингенберг отправился брать Белград.
Навстречу группе попались два грузовика и автобус с 20-ю сербскими солдатами, которые, однако, без единого выстрела сдались Фрицу. Переодевшись в форму югославской армии, Клингенберг и его группа благополучно миновала несколько КПП, обезвредив и захватив в плен их охрану. Надо заметить, что город с 6 по 10 апреля уже подвергался сильным бомбёжкам, в результате которых погибло и было ранено около семнадцати с половиной тысяч человек. Поэтому силы белградской обороны и гражданское население города были уже весьма деморализованы и готовились скорее к длительной осаде, чем к штурму, и так быстро увидеть немецких солдат в городе никто не рассчитывал.
Добравшись за несколько часов до окраинных улиц, Клингенберг был единственный раз обстрелян. В результате погибло и было ранено несколько пленных; единственным же ущербом группы гауптштурмфюрера можно было считать вывых кисти у одного из эсэсовцев.
Клингенберг приказал демонстративно вывесить нацистский флаг вместо югославского на главной улице. Слух о том, что в город вошли немецкие части, молниеносно разнёсся по Белграду. Менее чем через час мэр города во главе магистрата запросил переговоры. Блефуя, гауптштурмфюрер Клингенберг озвучил условия капитуляции, угрожая в случае сопротивления продолжением бомбардировок, началом артиллерийского обстрела и штурмом города танковыми частями, которые, якобы, подошли к сербской столице. На удачу Клингенберга в небе появились самолёты — разведчики люфтваффе. Фриц Клингенберг заявил, что лично от него зависит продолжение или непродолжение авиаударов.
Так, 12 апреля 1941 года, в 5 часов вечера был подписан приказ о капитуляции Белграда. Оружие сложили 1300 солдат национальной армии и ополчения".
"Во время Балканской кампании в апреле 1941-го Фриц был командиром 2-й роты 2-го разведывательного мотоциклетного батальона СС дивизии «Дас Райх». 11 апреля Клингенберг далеко оторвался от основных танковых сил. Дороги после затяжных дождей и мокрого снега превратились в кашу; много мостов было разрушено отступающими югославскими войсками. Гауптштурмфюрер Клингенберг отмечал всё это на карте, продолжая сближаться с городом. Достигнув самых дальних пригородов у разбухшего Дуная.
Фриц Клингенберг нашёл брошенную моторную лодку и вместе с унтер-офицером и пятью рядовыми пересёк холодный полноводный Дунай. Попытка отправить двоих солдат обратно за подмогой потерпела неудачу — лодка затонула, солдаты вернулись к Клингенбергу. Так, во главе отряда в семь человек, гауптштурмфюрер Клингенберг отправился брать Белград.
Навстречу группе попались два грузовика и автобус с 20-ю сербскими солдатами, которые, однако, без единого выстрела сдались Фрицу. Переодевшись в форму югославской армии, Клингенберг и его группа благополучно миновала несколько КПП, обезвредив и захватив в плен их охрану. Надо заметить, что город с 6 по 10 апреля уже подвергался сильным бомбёжкам, в результате которых погибло и было ранено около семнадцати с половиной тысяч человек. Поэтому силы белградской обороны и гражданское население города были уже весьма деморализованы и готовились скорее к длительной осаде, чем к штурму, и так быстро увидеть немецких солдат в городе никто не рассчитывал.
Добравшись за несколько часов до окраинных улиц, Клингенберг был единственный раз обстрелян. В результате погибло и было ранено несколько пленных; единственным же ущербом группы гауптштурмфюрера можно было считать вывых кисти у одного из эсэсовцев.
Клингенберг приказал демонстративно вывесить нацистский флаг вместо югославского на главной улице. Слух о том, что в город вошли немецкие части, молниеносно разнёсся по Белграду. Менее чем через час мэр города во главе магистрата запросил переговоры. Блефуя, гауптштурмфюрер Клингенберг озвучил условия капитуляции, угрожая в случае сопротивления продолжением бомбардировок, началом артиллерийского обстрела и штурмом города танковыми частями, которые, якобы, подошли к сербской столице. На удачу Клингенберга в небе появились самолёты — разведчики люфтваффе. Фриц Клингенберг заявил, что лично от него зависит продолжение или непродолжение авиаударов.
Так, 12 апреля 1941 года, в 5 часов вечера был подписан приказ о капитуляции Белграда. Оружие сложили 1300 солдат национальной армии и ополчения".
Каждый раз, когда я смотрю какие-нибудь лекции на Постнауке или Арзамасе, я размышляю о том, почему люди, делающие столь классные и крутые штуки, не хотят закрыть комментарии к лекциям на ютубе.
Потому что комментарии эти выглядят запредельно чудовищно. В этом убедиться несложно. Там варианты такие. Либо в такой тональности: "а, понимаем-с, профессор из ВШЭ, либерасты лгут", "опять не любят сталина, понятно, евреи, наверное". Либо так: "лектор страшный/картавый/лысый". Либо (это в лингвистических и литературоведческих разделах чаще) и вовсе какой-то триумф невежества - "ну и чо? Зачем нам знать про редупликацию или выяснять значение слова "облучок"?"
А, ну и конечно там есть комментаторы, грезящие древними мирами славяноариев, рептилоидов, а также продавшие свой разум альтернативным историкам и требующим относиться к своему гипербреду всерьез.
Безусловно, есть там и нормальные комментаторы, но это всегда 1-2 человека из 10. Зачем сохранять всю эту цветистую красоту - не знаю.
Потому что комментарии эти выглядят запредельно чудовищно. В этом убедиться несложно. Там варианты такие. Либо в такой тональности: "а, понимаем-с, профессор из ВШЭ, либерасты лгут", "опять не любят сталина, понятно, евреи, наверное". Либо так: "лектор страшный/картавый/лысый". Либо (это в лингвистических и литературоведческих разделах чаще) и вовсе какой-то триумф невежества - "ну и чо? Зачем нам знать про редупликацию или выяснять значение слова "облучок"?"
А, ну и конечно там есть комментаторы, грезящие древними мирами славяноариев, рептилоидов, а также продавшие свой разум альтернативным историкам и требующим относиться к своему гипербреду всерьез.
Безусловно, есть там и нормальные комментаторы, но это всегда 1-2 человека из 10. Зачем сохранять всю эту цветистую красоту - не знаю.
Когда в конце 1920-х годов советская власть стала сворачивать НЭП, это немедленно ударило по качеству жизни рабочих и крестьян. Начались перебои с хлебом. Но власти еще и подливали масла в огонь - обманывали крестьян, рассказывая, что если они перевыполнят план по зерну, то излишек могут оставить себе. Вот как это выглядело на практике:
"В то же время, в хуторе Свободном (в 10 верстах от ст. Воронежской), населенном преимущественно бывшими красными партизанами-иногородними, выделившимися в 1921 г. из хут. Железного, январское и февральское задания по заготовкам выполнили полностью с превышением в 200 пудов. Приезжавшие на хутор работники по хлебозаготовкам уверяли на собраниях, что после выполнения февральского плана зерно выкачиваться уже не будет, в частности так обещал и предстансовета станицы Воронежской. Но после получения извещения о том, что на март по хутору предложено заготовить 700 пудов, население стало заметно волноваться, и на общегражданском собрании 2 марта чуть не были избиты предстансовета и уполномоченный по хлебозаготовкам. Как и в станице Воронежской, застрельщиками выступили женщины-беднячки и середнячки.
3 марта милиционер арестовал трех середняков, членов сельсовета, подстрекателей выступления. При попытке здержать еще одного бедняка хуторяне чуть не избили милиционера, а на распоряжение арестовать двух бывших партизан, особенно выделявшихся в толпе своими выкриками, и доставить их в станицу Усть-Лабинскую, толпа человек в 150-200 ответила: “Расстреливайте всех, нам все равно пропадать. Нас грабят. Мы не дадим везти поодиночке, нас всех заберут”. Партизан пришлось оставить на свободе. 4 марта на хутор прибыл секретарь райкома ВКП(б) и на бедняцком собрании разъяснил ситуацию, предложив вывезти хлеб тому, у кого еще имеются излишки, а двум крестьянам добровольно явиться в район. Общегражданское собрание никакой резолюции по этому вопросу не вынесло.
14 марта 1928 г. в с. Новоселки Новоселковской вол. Владимирской губ. на базар из Арзамасского уезда Нижегородской губ. прибыл хлебный торговец, привезший для продажи хлеб на трех подводах, имея патент лишь на одну подводу. Милиция при проверке патентов обнаружила это и предложила торговцу для разбора дела идти в ВИК. Присутствовавшие на базаре торговцы выступили в его защиту, заявляя: “Ему в ВИКе нечего делать”. Поднятый шум привлек толпу торговцев, кричавшую: “Не ходи, милиция ничего не сделает”. В результате подстрекательств торговцев толпа пришла в возбужденное состояние. По адресу милиции и местных работников раздавались выкрики “бей их”. На призывы двух членов ВИКа разойтись, толпа, возросшая к этому времени до 1000 человек, не обращала внимания.
Прибывшие представители волкома ВКП(б), ВИКа и следователь нарсуда были встречены выкриками “бей их”. Преследуя их, толпа направилась к зданию ВИКа. Прибывшие с целью восстановить порядок 10-12 человек милиционеров вынуждены были произвести вверх шесть залпов из винтовок. Лишь после этого постепенно толпа стала расходиться. Через полчаса милиция пыталась вновь арестовать приезжего торговца, но собравшаяся группа крестьян и торговцев пыталась ареста не допустить. Милиционер, явившийся для производства ареста, был избит доской@
"В то же время, в хуторе Свободном (в 10 верстах от ст. Воронежской), населенном преимущественно бывшими красными партизанами-иногородними, выделившимися в 1921 г. из хут. Железного, январское и февральское задания по заготовкам выполнили полностью с превышением в 200 пудов. Приезжавшие на хутор работники по хлебозаготовкам уверяли на собраниях, что после выполнения февральского плана зерно выкачиваться уже не будет, в частности так обещал и предстансовета станицы Воронежской. Но после получения извещения о том, что на март по хутору предложено заготовить 700 пудов, население стало заметно волноваться, и на общегражданском собрании 2 марта чуть не были избиты предстансовета и уполномоченный по хлебозаготовкам. Как и в станице Воронежской, застрельщиками выступили женщины-беднячки и середнячки.
3 марта милиционер арестовал трех середняков, членов сельсовета, подстрекателей выступления. При попытке здержать еще одного бедняка хуторяне чуть не избили милиционера, а на распоряжение арестовать двух бывших партизан, особенно выделявшихся в толпе своими выкриками, и доставить их в станицу Усть-Лабинскую, толпа человек в 150-200 ответила: “Расстреливайте всех, нам все равно пропадать. Нас грабят. Мы не дадим везти поодиночке, нас всех заберут”. Партизан пришлось оставить на свободе. 4 марта на хутор прибыл секретарь райкома ВКП(б) и на бедняцком собрании разъяснил ситуацию, предложив вывезти хлеб тому, у кого еще имеются излишки, а двум крестьянам добровольно явиться в район. Общегражданское собрание никакой резолюции по этому вопросу не вынесло.
14 марта 1928 г. в с. Новоселки Новоселковской вол. Владимирской губ. на базар из Арзамасского уезда Нижегородской губ. прибыл хлебный торговец, привезший для продажи хлеб на трех подводах, имея патент лишь на одну подводу. Милиция при проверке патентов обнаружила это и предложила торговцу для разбора дела идти в ВИК. Присутствовавшие на базаре торговцы выступили в его защиту, заявляя: “Ему в ВИКе нечего делать”. Поднятый шум привлек толпу торговцев, кричавшую: “Не ходи, милиция ничего не сделает”. В результате подстрекательств торговцев толпа пришла в возбужденное состояние. По адресу милиции и местных работников раздавались выкрики “бей их”. На призывы двух членов ВИКа разойтись, толпа, возросшая к этому времени до 1000 человек, не обращала внимания.
Прибывшие представители волкома ВКП(б), ВИКа и следователь нарсуда были встречены выкриками “бей их”. Преследуя их, толпа направилась к зданию ВИКа. Прибывшие с целью восстановить порядок 10-12 человек милиционеров вынуждены были произвести вверх шесть залпов из винтовок. Лишь после этого постепенно толпа стала расходиться. Через полчаса милиция пыталась вновь арестовать приезжего торговца, но собравшаяся группа крестьян и торговцев пыталась ареста не допустить. Милиционер, явившийся для производства ареста, был избит доской@