"Если психоанализ когда-либо сможет убедить мир в реальности, а не виртуальности значимой причины, то она, вероятно, откроет измерение, которое даст объективную силу процессам, выведенным путем умозаключения; что-то вроде шишковидной железы для преобразования логического в эпистемологическое. Психоанализ основывается главным образом на том, что существуют (бессознательные) мысли и рассуждения, которые воздействуют на наше поведение и эмоции; и что, таким образом, в определенных случаях логический или лингвистический порядок соприкасается с реальностью и изменяет ее."

Сталкиваясь с рассуждениями об инстанции "Я" в психоаналитической среде, живейшим образом можно вновь и вновь удивляться, что у аналитиков и в правду напрочь отсутствует "чувство времени": концепты, которым, как могло бы показаться, более полувека, не только живут и здравствуют и поныне, но и демонстрируют эффекты, описанные на основе их эвристической неудовлетворённости. Так, можно заметить, что в приведённых рассуждениях имеется попытка разделить "Я" - на понятие и представление. И, следующим ходом, вытеснить понятие. Но по способу организации высказывания мы видим, что речь идёт об означающем (или - означающем имени-отца) как "исторически случайном, кем-то произвольно данным, подобранным". Мы возьмём на себя большой грех произвольности, если укажем, что это - "представитель представления". Ведь подвергается вытеснению именно означающее. Сама же попытка сделать ставку на пресловутое "усиление Я" - остаётся на уровне "проработки", означаемого, на котором (как недвусмысленно заявлено про отделение зёрна от плевел), и будет фабриковаться "хорошее" представление. Сродство с функцией цензуры здесь налицо. Именно аналитику в подобной перспективе будет надлежать быть тем уполномоченным агентом, который будет производить работу по "вычитке" материла "с карандашом в руках". Стоит еще отметить и припомнить, что сама по себе операция разделения на "хорошее" и "чуждое", эквивалента оральному способу обращения с объектом: сепарация от груди начинается не ранее, чем субъект обнаружит, что "грудь принадлежит не ему", а утрачена в следствие манифестации требования, по ту сторону которого лежит желание Другого. Желание, что сопровождается его, желания означающим - именованием, которое невесть откуда взялось и непонятное, несхватываемое именно в данности рамок понятия, которые, тем паче, непредставимо, но галлюцинаторно заместимо. И как только мы постараемся отдать себе отчёт в том, что субъект - конституирующий, а "Я" - конституированно, мы имеем шанс подобраться к сути фрейдовского (Ich-Spaltung) - как желания Фрейда знать о желании Другого. И нас, кто ориентирован его желанием.

Экспериментальные исследования гипноза, ставящие целью раскритиковать данную технику как лженаучную, преследуют определённые, не совсем очевидные для них самих цели. Уже на уровне определения понятий, можно заметить, как у экспериментаторов присутствует путаница и смешение между "гипнозом" и "внушением". Можно себе представить, как бы удивился клиницист конца XIX века, когда взялся бы прочесть подобную критику.
Очень интересно и примечательно, каким образом экспериментаторы пытаются продемонстрировать "негипнабельность" того или иного испытуемого. Имеется определённого рода неудобство в построении экспериментальной модели, которое выражается в том, что провести "двойное ослепление" - как экспериментатора, так и испытуемого - подчас либо невозможно, либо требуется изобретать довольно сложные, замысловатые процедуры по внедрению "сокрытия" рабочей гипотезы.
Читая протоколы подобных исследований, можно заметить, что при систематическом, скрупулёзном описании наблюдаемых явлений, систематически же отсутствует, не ставится вопрос о том, как, каким и что испытуемый думает над тем, какие действия совершает исследователь - за рамки установленных правил проведения эксперимента и отчет о претерпеваемых манипуляций (если исследование включает в себя такой материал).
Также можно заметить, на какого рода "позу" делается акцент. Противопоставляется гипнозу, как нечто "затемнённому", "ясность" осознанности. Уже само по себе противопоставление вызывает вопросы и сомнения, демонстрируя привкус мифологического свойства. Уже достаточно ознакомиться с феноменологической картиной описания гипнотического состояния, чтобы убедиться в том, что состояний этих целый спектр и часть из них не "затуманивает", а, наоборот, заставляет избыточно сконцентрировать внимание на том или ином психическом феномене. В то же время можно усомниться в "чистоте" пресловутого интроспеткивного самоотчёта, вспомнив обстоятельство из практик осознанных сновидений. А именно - доведения уровня "осознанности" до тех пределов, когда сновидец не может различить - грезит ли он наяву или до сих пор "управляет" сновидением. Расценить подобное состояние как парапсихотическое - для клинициста не составит большого труда.
Исходя из вышеприведённых обстоятельств, становится ясна тенденциозность учреждаемого противопоставления. Сама по себе ставка на картезианское самоприсутвие отчетливо демонстрирует постановочный, театральных характер такой жестикуляции. Эксплуатируемая таким путем достоверность проявляется не только в наблюдаемом экспериментатором материале, но и на уровне стилистического, даже теоретического повествования.
Отыгрывание такой позы, безусловно, может быть расценено никак иначе, как удержанием тревоги.
Ведь если мы вспомним уже довольно тривиальный факт о том, что Фрейд, еще на заре психоаналитического метода, использовал технику гипноза для преодоления так называемого сопротивления, то будет преувеличением сказать, что "запирательство" в катрезианской процедуре по праву предстает одним из имён защиты против вмешательства того, что ранее было названо желанием Фрейда.
И действительно: та опала, которую учредили такие психологи, как Ганс Айзенк и ему подобные, начали крайне агрессивную интервенцию в область клиническим дисциплин, одухотворённые запалом рессентимента против того формата, клинической структуры, что учредил Фрейд. Помимо внутренних перипетий вытеснения его желания внутри клинического поля (плодородных садов психотерапии) , вторжение экспериментальной психологии стоит расценить как отдельный, самостоятельный клинический эксцесс со своей исторической манифестацией симптома и дальнейшего его формообразования.

Кто у нас предположительно знающий?

Желание одного сноведения:
"Антихрист должен умереть на кресте и не воскреснуть".

Хотя Сорокин или Зиновьев и обнажили в своём письме жанрово-театральную составляющую текста "Soviet party lifestyle", тем не менее, стоит помнить, что сама возможность такого письма появились не в "позднее время", а одномоментно с его становлением:

"Кроме того, у меня еще была бесценная драма об Иосифе Сталине.
— Вы никогда об этом не вспоминали.
— Потому что я ее потерял! С женой мы перевернули вверх ногами весь дом. Мне постоянно кажется, что она где-нибудь выплывет.
— Это была настоящая драма?
— Нет, это была большая насмешка. В этом произведении выступал некий Мичуренко, ученик Лысюрина, который выращивал кактус, скрещенный с коровой, так что его можно было доить. К сожалению, властям это не понравилось, а один знакомый Мичуренки, очень нервный энкавэдист по фамилии Анихвилитэгонерадзе,[26] отговаривал доить этот кактус. И была там пани Авдокия Недонагина Праксивсихина, муж которой поехал в Америку подсмотреть, как там делают гашеную соду, но когда подглядывал в замочную скважину, один капиталист вязальной спицей выколол ему глаз, так что ему пришлось ни с чем возвращаться в Союз (смеется), где происходили последующие безумия, обнажающие неблагонадежность и неспособность Мичуренки, которым начинают интересоваться органы…
— Это была пьеса в стихах?
— Нет, проза. Но самым важным был конец, когда на красном фоне появлялся товарищ Сталин, «нечеловечески улыбающийся и сверхчеловечески гениальный», говоря: «Ну, таварищи, немножко отклонились от линии. Но все-таки…» Драма кончалась оптимистично, потому что Сталин вовсе не приказывал оторвать всем ноги и яйца, а проявлял сверхчеловеческую снисходительность. Это был апогей моего соцреалистического взлета. Я не только это написал, но на старом магнитофоне еще и сыграл все роли. Позже мы с женой нашли эту пленку, вставили в магнитофон, а там только какой-то свист… Такая старая была, что не удалось ничего восстановить."

Не устаёт поражать настойчивость, с которой тому или иному стороннику пытаются снова и снова выбить почву из-под ног "ветхозаветным пророчеством", что "психоанализ устарел". Комичен даже не пресловутый уровень знаний, который может продемонстрировать собеседник при более-менее вменяемом уровне дискуссии (в лучшем случае, осведомлённость в рамках учебника 70-х годов по общей или экспериментальной психологии или плохо переваренного винегрета из корыта научно-популярной журналистики о доказательной медицине и нейронауках). Даже если визави отмечен достоинством владения языком формального описания и инструментальными навыками исследования в выбранной предметной области, тем не менее, то и дело от него можно услышать о довольно странных вещах. Подобными лицами может выражаться - от пиетета до нескрываемой любовной страсти - отношение к таким практикам (методам, приемам, подходам etc), которые у аналитиков "апостольской школы" могли бы вызвать недоумение - если представить, что последних пригласили полюбоваться на "прогресс в деле врачевания души". Мы тоже можем присоединиться к этому изумлению. Так, "современные" клинические решения - такие, например, как: осознанная медитация, метод принятия и ответственности, десенсибилизация и контробусловливание и др., - парадигматически были отвергнуты Фрейдом ещё на заре формирования психоанализа (гипноз, суггестия/ "мягкое" наставничество, теория совращения и катарсис - соответственно). Как можно было бы объяснить столь причудливый хиазм: настойчивое и устойчивое "желание доказать" фрейдов нафталин и, по другую сторону, "открытие" и укоренение в ископаемом шлаке? Быть может, существуют такие "редуценты" в "клиническом" гумусе, - что особым образом "ферментируют" отшлаковку и засчёт этого делают её "доказано эффективной"? Если такое допустить, то "фермент" этот крайне прихотлив и капризен. Красноречива здесь плацебофобия (к слову, о которой пока не додумались создать диагноз и начать её лечить): когда фиксация малейшей групповой разрядки способна поставить под вопрос данные о такой, казалось бы, "материальной" и "научно-фиксируемой" субстанции, как фармакология. Вопросы эти - непреходяще открытые.

Итак, мы снова сталкиваемся с импровизацией пословицы: "Закон — что дышло: куда повернул, туда и вышло".
То, что фигурирует у Лакана под обозначением "синтом" - вполне может претендовать на статус гапакса со всеми раздающимися эхом настоятельности полновесными эффектами. И в таком случае "синтом" - пробный камень для аналитиков, что претендуют попробовать свои силы для разработки концепта, и, заодно, одна из точек манифестации аналитического симтома. Того места, что могло бы "официровать" другого аналитика и его исследовательскую оптику: того, кто не достаточно оглушён клиническими цимбалами. Мы обнаруживаем, что как минимум одна толковательная разработка - как иронической перформативной репрезентации коллизии торможения на "суд"большого Другого - даже не упоминается: по всей видимости, списывается в мусорную свалку "нерелевантности". Хочется задать вопрос: а на каких основаниях и каким-таким "арбитражем" выносится подобное суждение?
И указания на атрибуты этой инстанции - далеко не случайные - можно обнаружить в тексте: не просто "позднее", а - "позднейшее" учение Лакана, - характер акцента на этом различительном уточнении, наделяет этот произвольно назначенный период Лакана ценностью диахронической "свежести". В "русскоязычной" среде есть хорошая аллегория на этой случай жизни: Если бы "Поехавший" после того, как разбудил "Братишку" и преподнёс тому блюдо "покушать" вторичной свежести - стал бы последний так бурно реагировать? Ведь вроде бы принято, что знаком проявления любви служит именно свежеподаный круассан в качестве завтрака. И, в таком случае, поддержка вящего достоинства"несуществования" сексуальных отношений - это реверсивная связь между продуктом и референции к регрессивному (ad infinitum) характеру указания на его "наисвежайшесть". И отсюда возникает вполне банальный историкографический вопрос: как обходится Лакан с концептом "расщепление Я"? Разве после того, как Фрейд умер, - из относительной "содержательной пустотности" этого понятия - следовало, что нужно опрометью нестись и всаживать "шпайтунг" в "практику" - "с далеко идущими клиническими последствиями"? Или, быть может, топики были - методичками, домкратом или (почему нет?) точкой Архимеда - для клиники?
И уж совсем дело отягчает фигуративность толкования. Давайте попробуем поиграться со [шрифтами] эксплитивного "не" - воспользовавшись полюбившимся примером Лакана: "Я боюсь, как бы он ни..."?
Итак: "Я боюсь, как бы синтом не случился: в смысле, в языке, в понимании-представлении".
Двусмысленность такого определения заключается еще и том, что, пусть это и банальное соображение, синтом-таки здесь определяется вполне банальным языком, - т.е. в символическом. И, самое интересное, что, пользуясь апофатическим способом определения места, "где" это "событие случается" - мы, по всей видимости, проносим контрабандой идею Бога. Того самого, что был: "вне закона" - исключительный, что утверждает закон, неспредставим/понимаем и, на сладкое, бессмысленно жесток. Мы помним - хотя и крайне грубо спрямляя - как "credo quia absurdum" Авраама "наследуется" в требовании Иисуса: "Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем".
И, памятуя о "книге плоти" Лакана: где, после поедания книги, "плоть земная" отчуждается и утрачивается, "обращаясь" в означающее - мы можем лишь развести руками в недоумении. к/Каким образом, тогда, образом, йазык ратифицируется в отношении Другого аналитического? Возможно, последний вопрос - следствие нашей персональной "русскоязычной" [экспертной] некомпетентности.
Посему выходит, что клинический оммаж психотикам, что исходит от "ЖАМовских" последователей, - "блудных сыновей и дочерей", блуждающих по тропам "Реального жусанс" - призывает нас к буквализации означающего: "все бредят". И, вместе стем, параллельная попытка завернуть в саван "эпоху имени-отца" - в так проломленной перспективе не должна рассматриваться как недоразумение. Скорее, это сродни попытке произвести "контрольный - в голову".

Полагаем, не нужно быть 7-ми пядей лаканистом во лбу, чтобы отдавать себе отчёт в том, что имя-отца - это гарант, заноза в заднице господина, которому не получается "сделать" дискурс "герметичным контейнером" в своей самотождественности: из него выпадает малое а. Соответственно, пожав плечами, тому приходится сойти со сцены - залезть "под". И, если "зов Касандры" Лакана о том, что "Вы получите господина" так и остался погребённым в туне, то это произошло не-без некоторой заинтересованности "не-понимания". По справедливости, ранее было отмечено: если господин и вернётся, то неизвестно, в каком облике, поскольку теория упёрлась в предел представления о "старой форме" о нём в состоянии отсутствия, теоретического "голода" концептуальных средств осмысления. Мы осмелимся сказать, что подобные утверждения неоправданно оптимистичные. Как не бы сталось так, что "источник призыва" господина в первую голову не исходил из той области, где в его "влияние" была сделана попытка вмешательства, абстинирующего истину. Мы не забыли предостережение о том, что: психотик в анализе превращается в господина и производится соответствующая "работа, страсть к лечению". Но это мало сказать. Некоторые круги аналитиков топологической направленности посмеиваются над "мистичностью" формулировок последователей "господина-зятя". Однако мы бы, со своей стороны, хотели позволить себе сделать в их адрес дружеский упрёк в некотором легкомысленном отношении, проявляющемся в таких суждениях. На наш взгляд, речь идёт не о случайных благоглупостях, а - о том, к чему следует присматриваться с известной долей настороженности и серьёзности. Нам кажется, что сочетанность "мистичности" языковых средств + своеобразная "этика Реального" как приоритета в работе над определённой группой субъектов - требует изучения.
И напоследок, мы хотели бы предварить, превентивно обозначить своё отношение (на манер "прививки") к подобным раскладам. Хотя и была попытка выпада в сторону "специфически и фиксированно" понятого субъекта бессознательного, мы не видим причин, по которым есть основания и необходимость выказывать довольно ханжеское пренебрежение. По меньшей мере, "субъект бессознательного" - это носитель такого знания, которое "о себе ничего знать не может" - но именно по этому и возможен аналитик. И аналитик, исходя из этого знания, утверждает, что Бог - мёртв и был мёртвым всегда, собственно, как и отец". И этим аналитиком был отец психоанализа. Именно поэтому нет никакой необходимости заниматься вознёй с "погребальной церемонией" Имени-отца как с нечто таким, что явилось "открытием в клинике", "новым словом" в истории теории. Потому что креационисткая перспектива, обозначенная Лаканом, гласит примерно следующее: что нет ничего, что выходило за рамки последствий смерти Бога - вся "игра" ведётся на "поле" в соответствие с заданными "правилами" по отношению к акту "смерти".

Поздравляем наших читателей с наступающим новым годом. И желаем вам становиться достаточно хорошо желанными для своих: близких, любимых, друзей, аналитика, кушетки и самих себя. Быть - достаточно дикими, райхнутыми в своих амбициях. Наше почтение - и до встреч в грядущем году. Ваш ЗлоПс.

#кейс

- Бедный котик у О., кашляет как человек.
- Кашляет ли человек как котик?
- Вы говорите тоже самое. У них болячки такие же - всё, как у людей.
- Кашлял ли какой-то человек как котик?
-... Да, Г. - у него рак легких. После химиотерапии и болезни у него осталось одно лёгкое. Да и то часть. Он - в ремиссии, но продолжает курить, не хочет бросать.
- Что Вы об этом думаете?
- Я бы не хотела, чтобы он курил больше. С ним интересно разговаривать. Я не хочу, чтобы он умирал.
-... Вы бы желали, что бы он умер - потому как тогда бы с ним можно было говорить, не слыша кашля.

В данном отрезке стоит обратить внимание на то, где аналитик совершил переворачивание метафорического отношения и каким образом этот жест дал иную траекторию ходу ассоциаций и последующей интерпретации.

why not?

Для аналитика рано или поздно встаёт вопрос, каков статус женского объекта в клинике невроза навязчивости. Согласно устойчивым наблюдениям, наличие этого объекта то и дело ставится под вопрос: по крайней мере, либо его "полным" отсутствием - попыткой демонстрации индифферентности, либо обнаружением вытесняемого гомосексуального влечения - неудача в вытеснении которого "резервирует" своё почётное место в ассортименте навязчивых мыслей о "границах благопристойности". Нам бы хотелось попробовать придать специфики такому положению дел одним замечанием. Сформулировать его можно в первом приближении довольно грубо: каково количественное соотношение предложения "генитального дара", предъявления знака кастрации - со стороны субъекта более-менее вызревшей обсессии и латентной "индифферентности" либо истерического отрицания - со стороны сексуации предположительно женской (в воображаемом обсессионела)? Вопрос этот нарочито поставлен столько гротескно и вот почему: когда речь заходит о "реализации" фундаментального фантазма, по отношению к объекту которого невротик вытанцовывает предзаданный сценарий - это, со всей очевидностью, вопрос сугубо "персональной" структурой конфигурации. Когда же речь заходит о тенденциях "расползания" латентности, мы имеем в виду наблюдение о языковом поле как таковом. Более-менее становится понятным, какого рода "несовпадение" может обнаружится: ведь известно, как долго обсессик может откладывать своё "решение" и в каких комичных формах уклонения от символических обязательств, связанных с матримониальной перспективой, подобное поползновение, оно выражается. Несмотря на ту воображаемую ажитацию, с которой невротик однажды вдруг предпринимает свои "решительные действия" по отношению к объекту, он сталкивается с "непристойный изнанкой" функционирования публичной ситуации как таковой, - её тривиальностью и даже обыденностью. Хотя для последнего обнаруживаемое "разрушение ожиданий" - вполне становится основанием для краткого психотического эпизода. Выбирая "сквозь призму" своего анального фантазма самый "специфический, необычный" объект - он то и дело садится в лужу, встречаясь с тем самым, имя чему, по всей видимости, ещё не выработано. Известно, что фрейдовская эпоха сопровождалась идиопатическим всплеском т.н. большой истерии, за который последовало своего рода "затишье". Сейчас же - специалисты говорят о "new wave", однако могут лишь указать на "существенное" различие от классики Доры или гомосексуальной пациентки - в доминировании "нарциссического компонента". Что последнее означает, как сказано ранее, - ещё внятно теоретического описания феномен не получил и потому выбор в введении термина носит, скорее, "этикеточную" необходимость.
Завершая, мы должны отметить, что, в случае закономерного отказа (если невротик не демонстрирует уступку истерическому требованию, а - признаки сепарации от объекта), он, на свой манер, сам подвергается истеризации, идентифицируясь с содержанием требования: устранения нехватки в том, чем не обладаешь, но не-без чего. В подобном разрезе, кастрационные фантазии: об ампутации яичек, головки пениса или всего органа и т.п., - вполне "закономерны" и аналитику надлежит формировать гипотезы с прицелом на описанное измерение. Хотя Лакан и говорит, что воображаемая кастрация - это лишь повод совладать с тревогой, мы, следуя ему навстречу, можем заметить, что в некоторых моментах: это один из немногих "доступных" обсессику способов обращения с тревогой в его тупиковом существовании.