Пожелание — как нечто такое и в случаях, с чем и когда всячески стремится размежеваться аналитическая теория, занося его под гриф «происков» воображаемого, само должно быть отнесено к продукту этого регистра. Мы можем сказать, что сознательное благонамерение, на сбой в исполнении которого субъект непрестанного сетует феноменологически, является ничем иным, как следом влечения, что нацелено на саботаж желания Другого, которое, невесть откуда, непрестанно вмешивается в пресловутый гомеостаз структуры субъекта. Скажем, те аналитические школы, что входят в ряды «армии спасения»:возводят в идеал дар генитальной жертвенности, — от того не способны подступиться к проблематике «генитального», что сами является носителями «бессознательного представления», — которое репрезентирует крайне неудобную тему для обсуждения. Тему «союза», неразрешимую коллизию, невротика навязчивости и истерического субъекта в матриманиальной перспективе. Известно, что «женщина» именно потому может полюбить субъекта «мужского», что последний отказывается от «комментария» — выражения тревоги — в отношении к «женскому» наслаждению. Засчет чего его скромное и даже скудное удовлетворение сводится к пресловутому «наслаждению органа», к которому, как известно, многие теоретики выказывали явное пренебрежение как к чему-то неэвристичному, неинтересному. Однако если на место «не-всей» подставить «желающую неудовлетворенности» — перспектива меняется и мы обнаруживаем «тупик к отправлению» генитальности со стороны «одержимого» навязчивостью. Тупик, пути застревания в котором могут выражаться в таких реактивно-компромиссных образованиях, как: «любви к ковырянию своей калымаги в гараже», либо же — специфической позицией «мужа-мазохиста».

««Мой дядя, когда подготавливал дрова для бани, любил приговаривать: «Только тогда дровосек познал сущность древесины, когда женился на лесопилке»».

"Букмекерские ставки" в психоаналитической дидактике иногда сбивают с толку, когда речь заходит на материю, что первую упраздняет. Как следствие, мы можем отметить характерное высказывание для определенной сексуации: "Ой, я, кажется, заблудился/заблудилась в Школе Реального", - неизвестно, что такое - "мужское и женское" вообще.

Фрагмент фантазии в виде образа, что пришел к анализанту сразу после эякуляции, во время мастурационного действия.

"Окна в старом здании или церкви. Зелёный цвет у стен. Окон несколько. Снаружи видны остроконечные крыши. Их целый ряд, как частокол.

Ассоциации

Историческое здание религиозного характера. Я внутри него. Зелёный цвет отсылает к цвету стен в моей комнате, 3й комнате, когда был маленьким, где раньше спал у бабушки и цвету обоев в комнате, где стояла моя кроватка. 2 или 3 окна. Остроконечные крыши: насаживание на кол - граф Дракула, моя фамилия (созвучие), на крышах их не вижу, но приходит в голову, что должны быть флюгер (петухи), шпили или католические кресты (рисование черных могил в детстве на альбомном листе по горизонтали, после чего мать потащила меня к психиатру)./// Не так давно я вспоминал снова историю с тем, как нашел пистолет с боевыми патронами и рассказывал аналитику. Мне пришло в голову, что С., муж матери, когда демонстративно выставлял патроны перед зеркалом на подвесной (штуке: зеркало, стаканчики для щеток и тюбиков паст - такие же были дома у моей матери), молчал и жестом вопрошал: "мол, что это такое"? Я не помню, что он говорил после, кроме слова "расстрелять/лял". Это было назидательное молчание, в котором был непонятно, последует ли наказание после или это и есть наказание. Кажется, какого-то наказания в виде телесного не последовало. Так вот, повторюсь, мне пришло в голову, что мне был адресован упрёк будто я не расстрелял всех патронов, а только часть (3 из 6) - своими словами: раз взялся за дело, проказничать, то либо трать весь барабан, либо вообще не бери в руки оружие. Я об этом говорю аналитику. Также я говорю, что я стрелял по объектам, что находится на крыше кафе "Таганай" (запомнилось, что мать часто повторяла о нем с сожалением как о закрытом). Это крыша, пристройка к 9-ти этажке - на ней оказывались могли быть мои игрушки, которые мать выбрасывала из окна (кстати, если ее фасад часто и снился во сне, то без это пристройки) . Я помню, что стрелял по кастрюле - один из объектов, которые, помню, я выбрал в качестве мишени. Вспоминаются, что мать часто повторяла, как я любил барабанить (шарахать) по кастрюлям - тем самым она выражала мою непоседливость, неуправляемость и непослушность. И вдруг мне приходит в голову (когда нахожусь у аналитика), что 3 пули я оставил целыми потому, что их оставил для себя, матери и отца. Здесь связка с тем, что переносилось у меня в качестве негодования на факт расстрела императорской семьи: зачем было расстреливать всех?
За окнами в образе был день, стрелял и я с балкона тоже днём. Потом, вспоминается, что мать повторяла: как соседи, услышав стрельбу, не вызвали милицию. Во снах часто снилось присутствие полицейских. И, возвращаясь выше, отсылает к так и не исполненному наказанию (отец, побей меня).
Кресты и флюгер. Предполагаю, что это образы из фильма, который я мог увидеть маленьким и который меня напугал. Флюгер с петухом бешено раскручивается от огненных смерчей. Деревянные кресты сгорают в пламени. Быть может, мне хотелось этим рисунком похоронить убитых в земле, а не отдавать ненасытному пожару. Я часто любил в более старшем возрасте поджигать и взрывать солдатиков, танчики (сцена, где, солдат сгорает на глазах у другого и умирает героически, взывая своего друга и командира, чтобы тот наблюдал за его смертью, чтобы он, погибая, знал, что не один). Когда же меня крестили, я запомнил образы на стенках и крыше церкви. Я их воспринимал как рыцарей и сам обряд, стоя в очереди других детей, полагал посвящением: "я стану рыцарем". А в том фильме было много погибших рыцарей (быть может, все, кроме меня?)."

Порой можно удивиться, где, когда и в каких формах всплывёт расщепление психоаналитика. Нам вспоминается, как в кулуарном разговоре, дама, побывав в Италии, негодовала о том, каким отталкивающим для неё образом в России употребляют "итальянские" закуски: избыточное количество специй, в больших количестве и т.д. На вопрос о том, думают ли об этом итальянцы, ответ был дан в виде неудомевающего молчания. Вообще, указание на то, что некто почему-то должен расплатиться на уровне теории продуктом о способах оплаты - без возвратного вопрошания об условиях того, что может считаться как адресованное требование -  сополагатеся с взысканием вины "дилеммы вагонетки": тех, кто "уехал и говорит о многом" и тех, кто "остался и молчит сам с собой". Мы, в свою очередь, можем напомнить, что "бытие аналитика" может находиться сугубо на уровне "производства" теории в отсутствие какой-либо клинической компоненты и что последняя является интенциональным эпифеноменом желания Фрейда, находясь в "подведомственном" положении у невозможного намерения.

Ведь если попробовать действительно задаться вопросом о том, почему поднятые автором темы "проговариваются скороговоркой", то не так очевидна униполярная, оценочная характеристика. Как минимум, навскидку можно выдвинуть 2 гипотезы. "То, о чем невозможно говорить - о том надлежит молчать" - может свидетельствовать как о катексисе в данной области, следствием чего сразу встаёт вопрос о наслаждении, гиперинвестии (о чём у автора вопрос напрямую не ставится, или косвенно проговаривается в моральном измерении). Либо же об установленном символическом порядке - о котором: "нечего болтать, ежели работает". Тем не менее, не обязательно пытаться перейти Рубикон, чтобы остановится и дать себе отчёт, что последний уже давно как пройден и мы живём в его последствиях, являясь наследством в виде договаривающихся сыновей и тотема: теории надлежит брать инструменты в том месте, где она укоренена. Хотя, быть может, нам и не стоило "плодить дополнительные сущности без необходимости" и сказать, что приведённые о "духе русской клиники" высказывания - и есть теория о ней: как та ее часть, что выступает в виде торможения по отношению к утраченному объекту.

"Если психоанализ когда-либо сможет убедить мир в реальности, а не виртуальности значимой причины, то она, вероятно, откроет измерение, которое даст объективную силу процессам, выведенным путем умозаключения; что-то вроде шишковидной железы для преобразования логического в эпистемологическое. Психоанализ основывается главным образом на том, что существуют (бессознательные) мысли и рассуждения, которые воздействуют на наше поведение и эмоции; и что, таким образом, в определенных случаях логический или лингвистический порядок соприкасается с реальностью и изменяет ее."

Сталкиваясь с рассуждениями об инстанции "Я" в психоаналитической среде, живейшим образом можно вновь и вновь удивляться, что у аналитиков и в правду напрочь отсутствует "чувство времени": концепты, которым, как могло бы показаться, более полувека, не только живут и здравствуют и поныне, но и демонстрируют эффекты, описанные на основе их эвристической неудовлетворённости. Так, можно заметить, что в приведённых рассуждениях имеется попытка разделить "Я" - на понятие и представление. И, следующим ходом, вытеснить понятие. Но по способу организации высказывания мы видим, что речь идёт об означающем (или - означающем имени-отца) как "исторически случайном, кем-то произвольно данным, подобранным". Мы возьмём на себя большой грех произвольности, если укажем, что это - "представитель представления". Ведь подвергается вытеснению именно означающее. Сама же попытка сделать ставку на пресловутое "усиление Я" - остаётся на уровне "проработки", означаемого, на котором (как недвусмысленно заявлено про отделение зёрна от плевел), и будет фабриковаться "хорошее" представление. Сродство с функцией цензуры здесь налицо. Именно аналитику в подобной перспективе будет надлежать быть тем уполномоченным агентом, который будет производить работу по "вычитке" материла "с карандашом в руках". Стоит еще отметить и припомнить, что сама по себе операция разделения на "хорошее" и "чуждое", эквивалента оральному способу обращения с объектом: сепарация от груди начинается не ранее, чем субъект обнаружит, что "грудь принадлежит не ему", а утрачена в следствие манифестации требования, по ту сторону которого лежит желание Другого. Желание, что сопровождается его, желания означающим - именованием, которое невесть откуда взялось и непонятное, несхватываемое именно в данности рамок понятия, которые, тем паче, непредставимо, но галлюцинаторно заместимо. И как только мы постараемся отдать себе отчёт в том, что субъект - конституирующий, а "Я" - конституированно, мы имеем шанс подобраться к сути фрейдовского (Ich-Spaltung) - как желания Фрейда знать о желании Другого. И нас, кто ориентирован его желанием.

Экспериментальные исследования гипноза, ставящие целью раскритиковать данную технику как лженаучную, преследуют определённые, не совсем очевидные для них самих цели. Уже на уровне определения понятий, можно заметить, как у экспериментаторов присутствует путаница и смешение между "гипнозом" и "внушением". Можно себе представить, как бы удивился клиницист конца XIX века, когда взялся бы прочесть подобную критику.
Очень интересно и примечательно, каким образом экспериментаторы пытаются продемонстрировать "негипнабельность" того или иного испытуемого. Имеется определённого рода неудобство в построении экспериментальной модели, которое выражается в том, что провести "двойное ослепление" - как экспериментатора, так и испытуемого - подчас либо невозможно, либо требуется изобретать довольно сложные, замысловатые процедуры по внедрению "сокрытия" рабочей гипотезы.
Читая протоколы подобных исследований, можно заметить, что при систематическом, скрупулёзном описании наблюдаемых явлений, систематически же отсутствует, не ставится вопрос о том, как, каким и что испытуемый думает над тем, какие действия совершает исследователь - за рамки установленных правил проведения эксперимента и отчет о претерпеваемых манипуляций (если исследование включает в себя такой материал).
Также можно заметить, на какого рода "позу" делается акцент. Противопоставляется гипнозу, как нечто "затемнённому", "ясность" осознанности. Уже само по себе противопоставление вызывает вопросы и сомнения, демонстрируя привкус мифологического свойства. Уже достаточно ознакомиться с феноменологической картиной описания гипнотического состояния, чтобы убедиться в том, что состояний этих целый спектр и часть из них не "затуманивает", а, наоборот, заставляет избыточно сконцентрировать внимание на том или ином психическом феномене. В то же время можно усомниться в "чистоте" пресловутого интроспеткивного самоотчёта, вспомнив обстоятельство из практик осознанных сновидений. А именно - доведения уровня "осознанности" до тех пределов, когда сновидец не может различить - грезит ли он наяву или до сих пор "управляет" сновидением. Расценить подобное состояние как парапсихотическое - для клинициста не составит большого труда.
Исходя из вышеприведённых обстоятельств, становится ясна тенденциозность учреждаемого противопоставления. Сама по себе ставка на картезианское самоприсутвие отчетливо демонстрирует постановочный, театральных характер такой жестикуляции. Эксплуатируемая таким путем достоверность проявляется не только в наблюдаемом экспериментатором материале, но и на уровне стилистического, даже теоретического повествования.
Отыгрывание такой позы, безусловно, может быть расценено никак иначе, как удержанием тревоги.
Ведь если мы вспомним уже довольно тривиальный факт о том, что Фрейд, еще на заре психоаналитического метода, использовал технику гипноза для преодоления так называемого сопротивления, то будет преувеличением сказать, что "запирательство" в катрезианской процедуре по праву предстает одним из имён защиты против вмешательства того, что ранее было названо желанием Фрейда.
И действительно: та опала, которую учредили такие психологи, как Ганс Айзенк и ему подобные, начали крайне агрессивную интервенцию в область клиническим дисциплин, одухотворённые запалом рессентимента против того формата, клинической структуры, что учредил Фрейд. Помимо внутренних перипетий вытеснения его желания внутри клинического поля (плодородных садов психотерапии) , вторжение экспериментальной психологии стоит расценить как отдельный, самостоятельный клинический эксцесс со своей исторической манифестацией симптома и дальнейшего его формообразования.

Кто у нас предположительно знающий?

Желание одного сноведения:
"Антихрист должен умереть на кресте и не воскреснуть".

Хотя Сорокин или Зиновьев и обнажили в своём письме жанрово-театральную составляющую текста "Soviet party lifestyle", тем не менее, стоит помнить, что сама возможность такого письма появились не в "позднее время", а одномоментно с его становлением:

"Кроме того, у меня еще была бесценная драма об Иосифе Сталине.
— Вы никогда об этом не вспоминали.
— Потому что я ее потерял! С женой мы перевернули вверх ногами весь дом. Мне постоянно кажется, что она где-нибудь выплывет.
— Это была настоящая драма?
— Нет, это была большая насмешка. В этом произведении выступал некий Мичуренко, ученик Лысюрина, который выращивал кактус, скрещенный с коровой, так что его можно было доить. К сожалению, властям это не понравилось, а один знакомый Мичуренки, очень нервный энкавэдист по фамилии Анихвилитэгонерадзе,[26] отговаривал доить этот кактус. И была там пани Авдокия Недонагина Праксивсихина, муж которой поехал в Америку подсмотреть, как там делают гашеную соду, но когда подглядывал в замочную скважину, один капиталист вязальной спицей выколол ему глаз, так что ему пришлось ни с чем возвращаться в Союз (смеется), где происходили последующие безумия, обнажающие неблагонадежность и неспособность Мичуренки, которым начинают интересоваться органы…
— Это была пьеса в стихах?
— Нет, проза. Но самым важным был конец, когда на красном фоне появлялся товарищ Сталин, «нечеловечески улыбающийся и сверхчеловечески гениальный», говоря: «Ну, таварищи, немножко отклонились от линии. Но все-таки…» Драма кончалась оптимистично, потому что Сталин вовсе не приказывал оторвать всем ноги и яйца, а проявлял сверхчеловеческую снисходительность. Это был апогей моего соцреалистического взлета. Я не только это написал, но на старом магнитофоне еще и сыграл все роли. Позже мы с женой нашли эту пленку, вставили в магнитофон, а там только какой-то свист… Такая старая была, что не удалось ничего восстановить."

Не устаёт поражать настойчивость, с которой тому или иному стороннику пытаются снова и снова выбить почву из-под ног "ветхозаветным пророчеством", что "психоанализ устарел". Комичен даже не пресловутый уровень знаний, который может продемонстрировать собеседник при более-менее вменяемом уровне дискуссии (в лучшем случае, осведомлённость в рамках учебника 70-х годов по общей или экспериментальной психологии или плохо переваренного винегрета из корыта научно-популярной журналистики о доказательной медицине и нейронауках). Даже если визави отмечен достоинством владения языком формального описания и инструментальными навыками исследования в выбранной предметной области, тем не менее, то и дело от него можно услышать о довольно странных вещах. Подобными лицами может выражаться - от пиетета до нескрываемой любовной страсти - отношение к таким практикам (методам, приемам, подходам etc), которые у аналитиков "апостольской школы" могли бы вызвать недоумение - если представить, что последних пригласили полюбоваться на "прогресс в деле врачевания души". Мы тоже можем присоединиться к этому изумлению. Так, "современные" клинические решения - такие, например, как: осознанная медитация, метод принятия и ответственности, десенсибилизация и контробусловливание и др., - парадигматически были отвергнуты Фрейдом ещё на заре формирования психоанализа (гипноз, суггестия/ "мягкое" наставничество, теория совращения и катарсис - соответственно). Как можно было бы объяснить столь причудливый хиазм: настойчивое и устойчивое "желание доказать" фрейдов нафталин и, по другую сторону, "открытие" и укоренение в ископаемом шлаке? Быть может, существуют такие "редуценты" в "клиническом" гумусе, - что особым образом "ферментируют" отшлаковку и засчёт этого делают её "доказано эффективной"? Если такое допустить, то "фермент" этот крайне прихотлив и капризен. Красноречива здесь плацебофобия (к слову, о которой пока не додумались создать диагноз и начать её лечить): когда фиксация малейшей групповой разрядки способна поставить под вопрос данные о такой, казалось бы, "материальной" и "научно-фиксируемой" субстанции, как фармакология. Вопросы эти - непреходяще открытые.

Итак, мы снова сталкиваемся с импровизацией пословицы: "Закон — что дышло: куда повернул, туда и вышло".
То, что фигурирует у Лакана под обозначением "синтом" - вполне может претендовать на статус гапакса со всеми раздающимися эхом настоятельности полновесными эффектами. И в таком случае "синтом" - пробный камень для аналитиков, что претендуют попробовать свои силы для разработки концепта, и, заодно, одна из точек манифестации аналитического симтома. Того места, что могло бы "официровать" другого аналитика и его исследовательскую оптику: того, кто не достаточно оглушён клиническими цимбалами. Мы обнаруживаем, что как минимум одна толковательная разработка - как иронической перформативной репрезентации коллизии торможения на "суд"большого Другого - даже не упоминается: по всей видимости, списывается в мусорную свалку "нерелевантности". Хочется задать вопрос: а на каких основаниях и каким-таким "арбитражем" выносится подобное суждение?
И указания на атрибуты этой инстанции - далеко не случайные - можно обнаружить в тексте: не просто "позднее", а - "позднейшее" учение Лакана, - характер акцента на этом различительном уточнении, наделяет этот произвольно назначенный период Лакана ценностью диахронической "свежести". В "русскоязычной" среде есть хорошая аллегория на этой случай жизни: Если бы "Поехавший" после того, как разбудил "Братишку" и преподнёс тому блюдо "покушать" вторичной свежести - стал бы последний так бурно реагировать? Ведь вроде бы принято, что знаком проявления любви служит именно свежеподаный круассан в качестве завтрака. И, в таком случае, поддержка вящего достоинства"несуществования" сексуальных отношений - это реверсивная связь между продуктом и референции к регрессивному (ad infinitum) характеру указания на его "наисвежайшесть". И отсюда возникает вполне банальный историкографический вопрос: как обходится Лакан с концептом "расщепление Я"? Разве после того, как Фрейд умер, - из относительной "содержательной пустотности" этого понятия - следовало, что нужно опрометью нестись и всаживать "шпайтунг" в "практику" - "с далеко идущими клиническими последствиями"? Или, быть может, топики были - методичками, домкратом или (почему нет?) точкой Архимеда - для клиники?
И уж совсем дело отягчает фигуративность толкования. Давайте попробуем поиграться со [шрифтами] эксплитивного "не" - воспользовавшись полюбившимся примером Лакана: "Я боюсь, как бы он ни..."?
Итак: "Я боюсь, как бы синтом не случился: в смысле, в языке, в понимании-представлении".
Двусмысленность такого определения заключается еще и том, что, пусть это и банальное соображение, синтом-таки здесь определяется вполне банальным языком, - т.е. в символическом. И, самое интересное, что, пользуясь апофатическим способом определения места, "где" это "событие случается" - мы, по всей видимости, проносим контрабандой идею Бога. Того самого, что был: "вне закона" - исключительный, что утверждает закон, неспредставим/понимаем и, на сладкое, бессмысленно жесток. Мы помним - хотя и крайне грубо спрямляя - как "credo quia absurdum" Авраама "наследуется" в требовании Иисуса: "Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем".
И, памятуя о "книге плоти" Лакана: где, после поедания книги, "плоть земная" отчуждается и утрачивается, "обращаясь" в означающее - мы можем лишь развести руками в недоумении. к/Каким образом, тогда, образом, йазык ратифицируется в отношении Другого аналитического? Возможно, последний вопрос - следствие нашей персональной "русскоязычной" [экспертной] некомпетентности.
Посему выходит, что клинический оммаж психотикам, что исходит от "ЖАМовских" последователей, - "блудных сыновей и дочерей", блуждающих по тропам "Реального жусанс" - призывает нас к буквализации означающего: "все бредят". И, вместе стем, параллельная попытка завернуть в саван "эпоху имени-отца" - в так проломленной перспективе не должна рассматриваться как недоразумение. Скорее, это сродни попытке произвести "контрольный - в голову".