Одна из возможных форм вопроса, что предшествует завершению анализа, беря в оборот фигуратив Винникота о "достаточно хорошей матери": "Достаточно ли я не_счастлив, чтобы не страдать?"
Конечно, беря под руку Фрейда на этом пути к Реальному, следующим тактом идут производные онтологического порядка: "как и где быть не_счастным?", - однако переопределение места и место переопределения - это синхронически спутанный в узле вопрос об анализе конечном и бесконечном.

Отец: "если не можешь - угомонись, если можешь - нахрен оно тебе нужно?"
Повторение дня эдипова потолка.

- Папа, что у нас на интеллектуальном горизонте? - Посмотри, сынок.

Т.н. self-harm помещается языком "помогающих" практик в категорию "самоповреждающих и агрессивных действий". Вспомним, однако, что говорил Лакан о томе плоти в "Этике": о том, что за отказ от наслаждения приходится расплачиваться плотью. Нам скажут, что этот феномен относится к обсессивной нозологической единице, однако это суждение легко опровергнуть. Как мы помним, при обсессивной структуре красной нитью проходит 2-х частный характер отправления симптома: навязчивое действие и такая же навязчивая борьба с ним. Здесь же, в незатронутом еще виде "желанием исцелять", само "самоповреждающее" действие является ответом на нечто иное. Название этому в лакановской клинике - пресловутый jouissance. Та (выражаясь метафорически) бессознательная энергетическая динамика, предел которой нужно положить через разрядку. Однако эта последняя по какой-то причине невозможна. Вспомним, что ещё очень ранее наблюдение Фрейда за истеричками, в котором он заключает, что дисфункция органа является следствием избыточного, этого органа, катексиса. Иными словами - эрегированности. Но почему невозможна разрядка? Ответ прост: истеричка предстаёт в виде объекта а - для отправления влечения Другого. Другого кастрированного и лишённого того самого, на производство и восполнение чего она и подвёрстывается. Однако, в конечном итоге, у всякого психического аппарата есть свои пределы. Тут-то и встаёт необходимость совершить действие. Но что это за действие в случае истерики? Фрейд в ТСТ чертыхался о том, что при истерии почти невозможно найти проявление тревоги. Она как бы отсутствует - сказали бы мы. Вспомним, однако, что именно истеричка соотносится с тем незапамятным Другим, кто ставит первичную метку. Часто эта метка выступает именно в воображаемой форме наказания палкой или кнутом - субститутом чего-то такого, что можно назвать фаллическим. Но именно фаллос выступает регулятором наслаждения. И нельзя сбрасывать со счёта, что истерический субъект - существо языковое и что его именем Лакан обозначает фундаментальный дискурс. К чему мы в итоге приходим? Мы можем предположить, что "оставленный порез" есть ничто иное, как воспроизведение той самой первичной черты на теле - как на нечто таком, что можно назвать "первичной" поверхностью для записи. Сам субъект отдаёт отчёт в том, что нанесение пореза приносит облегчение. Выражаясь иначе, мы можем назвать это сублимационным смещением коитуса. Или - протосимтомом. В пользу этого может свидетельствовать тот факт, что по отношению к этой черте у истерического субъекта присутствует стыдливость - в противоположность "стигматам", что должны стать достоянием широкого круга лиц.

Что же касается желающего исцелить. Как и в случае субъекта медицинского дискурса 19 века, возня возле медикалистски «понятого» симптома у клиента, избыточно нагружена тем, что Фрейд без обиняков квалифицировал как сексуализацию клиники. Знакомство с практическими руководствами по данной теме не даёт в подобном положении дел обмануться. Безусловно, имеется кореное различие между врачом той поры и современным психотерапевтом. Действия и высказывания последнего — скорее несут в себе садистически-мастурбационный фантазм. Мы помним, что для фигуры садиста кровно необходимо через перверсию закона, понятую как высеченную в «монолите» инструкцию к извлечению наслаждения, низвести объект до той точки, где бы обнаружилась тревога. Тревога, которая «не обманула бы» в том, что «она обладает фаллосом». Расположение малого а на месте Другого в дискурсе университета (в данном случае — клиента) и продукт в — в виде глубокого расщепления самого терапевта может нам намекнуть на интересное обстоятельство в выше представленном свете: контртрансфер (имплицитно или эксплицитно) фигурирующий в статусе S2, служит вытеснению того, что ранее было названо протосимтомом. Поясним. Для этого постараемся свести 2 положения. Мы помним, что в каноничных случаях — к Фрейду пациенток приводили их отцы, потому что «моя дочь нема». Также мы знаем о гипотезе, что ныне «устами» истерического субъекта скорее вещает университет. Фрейду удавалось «соблазнить» истерическую пациентку на производство речи (а, значит, и разработать симптом с той или иной степенью успеха — что в данном случае не так важно), следствием чего и манифестировался психоанализ как теория и практика. Создаётся впечатление, что отцы (по крайней мере той эпохи и благодаря очень удачному стечению обстоятельств и существованию Фрейда) смогли «уберечь» дочерей от нечто такого, что в заданной перспективе задним числом предстаёт в виде попытки «заставить» замолкнуть ту речь, везение и честь в разработке которой выпала на долю создателя психоанализа. Но вернёмся в желающему исцелять. Мы солидарны с трактовкой, которая гласит, что терапевт наслаждается за счёт установления требования исцелиться. Требования, обслуживание которого веригами ложится на плечи клиента и тем самым устанавливается паритет в достижении «ясно поставленных целей» с заведомо заданной перспективой жесточайшего вытеснения измерения желания — в первую очередь, желания Фрейда. Мы можем добавить, его вмешательство в поле публичной речи, учредившее и вызвавшее перенос, работа с которым затем оформилась в конкретный символический порядок производства клинической практики, систематически воспроизводит своё действие синхронно на структурном уровне. И, в силу этого, растёт и множится попытка вытеснения учреждающего жеста за счёт «объективации» влекомого истерического субъекта к фрейдову желанию. Иными словами, повторимся,перманенто возвращается неудачная попытка вытеснить фрейдовский компонент, что необратимо был внесён им через аналитический акт: «запихать» затычку в виде «информации о психическом» в ту преоткрывшуюся область, которой, по выражению Лакана, от того «ни жарко ни холодно». Естественно, что то, что вытесняется в символическом, возвращается в реальном. Реальным же психотерапии становится истерический субъект с «пограничным» индексом — с одной стороны и психотик.— с другой. Что это значит? Мы не может не удивиться, когда наблюдаем за превалированием в публичной дискусссии аналитиков темы «лечения» психоза и мобилизационного аллармизма «тотального распада отцовского порядка» и «всеобщей форклюзии Имени-отца», ровно как и наводнивших клинику «пограничного кластера». По одному примечательному афоризму, что «клиника все никак не может надышаться на психотика», мы, тем не менее, не может отдать себе отчёт в том, что здесь происходит. Во имя чего совершается эта тяжкая работа? Справедливо, что «перед смертью» не надышишься, однако также верно, что, по афористичному выражению Фрейда, «хочешь жить — готовься к смерти».

Мы бы добавили, со своей стороны, готовиться ко второй смерти, перед пределом которой, так комично столкнулся выпестованный де Садом садист в жгучей попытке узнать, продолжает ли его жертва претерпевать страдание по ту сторону жизни. Соответственно, в попытке ответить на вопрос, почему же в клинической практике имеет место мастурбационный садизм, мы предполагаем, что на клиентку переносится то воображаемое картезианское «я», что преобразуется в отчуждённое «я» Другого. В терминах Фрейда — это направленность либидо на Я-объект, означающую «природу» которого оспаривать довольно-таки трудно. Тот воображаемый объект, который, так или иначе, связан с параноидным развязыванием. Как мы помним, истерический субъект «говорит языком симптома». В рассматриваемом контексте, мы бы выразились: симптомом психоанализа является возвращение к психотику как к тому, по отношению к кому Фрейд стремился выстроить символическую цепочку, «связывая» психотическое знание, которое, благодаря Шреберу, так эффективно «иррадиировало» в дискурсивном пространстве после попыток сделать на бред эмансипационные и трансгрессивные ставки. «Дистанционный» формат работы Фрейда с «мемуарами» как бы даёт нам намёк, чем может быть чревато погружение в «языковую материю» психотического субъекта без должной символической «обвязки». В данном случае — занятия аналитиком позиции к бреду как речевому материалу, что содержит истину субъекта бессознательного. Тем не менее, внутри нынешней аналитической клиники мы сталкиваемся с максимой «все бредят». Казалось бы, здесь снова транслируется припуск на «освобождение от оков». Но не будем безоговорочно доверять голосу «критика социального критика». Истерический субъект, будучи вытесняемый и отчуждаемой в своей речи «приливными силами» на «последней стабильной орбите» возле «горизонта» событий университетской воронки, возвращает один из объектов желания Фрейда — для самого психоанализа, что норовит желание Фрейда оставить безмолвным, возводя последнего в вящее достоинство кастрированного отца, а психотерапии, как продукту этого вытеснения — возвращается как та, кто своим симптомом (неразличаемой границы между неврозом и психозом) несёт протест, что ставит всю нозолого-бюрократическую структуру под вопрос. Последнее сообраежение можно попробовать проиллюстрировать наблюдаемым свидетельством от шапочно определенных «пограничников». Так, они очень добросовестно и большим пиететом посещают психотерапию, говоря о приверженности данной практике, что может исчисляться годами. Однако, с другой стороны, в своем публичном окружении — в том числе в университетской среде, куда специально поступают ради благородной цели «обучения» — они требуют неусыпного подтверждения, «вселенско-соборного» консенсуса о том, что «психотерапия помогает». Если такой субъект встречает указание на очевидное противоречие между «точно помогает» и «должна точно помогать» — как на то, что «ни к каким чертям это не годится» в акте высказывания, — обнаруживает отыгрывание, схождение со сцены субъекта бессознательного, внезапное замолкнание, бессознательная демонстрация жеста — попытки «заткнуть» истерическое желание и желание Фрейда — как желание Другого.

На одну из последних публикаций от наших коллег поступила обратная связь в виде вопроса и замечания:
1) чем является симптом и его отправление?
2) сублимация и смещение - это различные процессы.
Дабы не скатиться в соблазн буквоедства, мы можем отметить следующее: если соположить оба пункта, то в глаза может броситься общий для них момент, что и продуцирует их к появлению. Момент этот мы можем обозначить в качестве выпадения из представления отметившегося читателя той части структуры, что именуется синхронической. Как, скажем, отмечена синхронией ситуация восприятия с другой стороны и наш комментарий на неё. Ведь один из посылов, заложенных в текст - это адресация к другому аналитику.

Пожелание — как нечто такое и в случаях, с чем и когда всячески стремится размежеваться аналитическая теория, занося его под гриф «происков» воображаемого, само должно быть отнесено к продукту этого регистра. Мы можем сказать, что сознательное благонамерение, на сбой в исполнении которого субъект непрестанного сетует феноменологически, является ничем иным, как следом влечения, что нацелено на саботаж желания Другого, которое, невесть откуда, непрестанно вмешивается в пресловутый гомеостаз структуры субъекта. Скажем, те аналитические школы, что входят в ряды «армии спасения»:возводят в идеал дар генитальной жертвенности, — от того не способны подступиться к проблематике «генитального», что сами является носителями «бессознательного представления», — которое репрезентирует крайне неудобную тему для обсуждения. Тему «союза», неразрешимую коллизию, невротика навязчивости и истерического субъекта в матриманиальной перспективе. Известно, что «женщина» именно потому может полюбить субъекта «мужского», что последний отказывается от «комментария» — выражения тревоги — в отношении к «женскому» наслаждению. Засчет чего его скромное и даже скудное удовлетворение сводится к пресловутому «наслаждению органа», к которому, как известно, многие теоретики выказывали явное пренебрежение как к чему-то неэвристичному, неинтересному. Однако если на место «не-всей» подставить «желающую неудовлетворенности» — перспектива меняется и мы обнаруживаем «тупик к отправлению» генитальности со стороны «одержимого» навязчивостью. Тупик, пути застревания в котором могут выражаться в таких реактивно-компромиссных образованиях, как: «любви к ковырянию своей калымаги в гараже», либо же — специфической позицией «мужа-мазохиста».

««Мой дядя, когда подготавливал дрова для бани, любил приговаривать: «Только тогда дровосек познал сущность древесины, когда женился на лесопилке»».

"Букмекерские ставки" в психоаналитической дидактике иногда сбивают с толку, когда речь заходит на материю, что первую упраздняет. Как следствие, мы можем отметить характерное высказывание для определенной сексуации: "Ой, я, кажется, заблудился/заблудилась в Школе Реального", - неизвестно, что такое - "мужское и женское" вообще.

Фрагмент фантазии в виде образа, что пришел к анализанту сразу после эякуляции, во время мастурационного действия.

"Окна в старом здании или церкви. Зелёный цвет у стен. Окон несколько. Снаружи видны остроконечные крыши. Их целый ряд, как частокол.

Ассоциации

Историческое здание религиозного характера. Я внутри него. Зелёный цвет отсылает к цвету стен в моей комнате, 3й комнате, когда был маленьким, где раньше спал у бабушки и цвету обоев в комнате, где стояла моя кроватка. 2 или 3 окна. Остроконечные крыши: насаживание на кол - граф Дракула, моя фамилия (созвучие), на крышах их не вижу, но приходит в голову, что должны быть флюгер (петухи), шпили или католические кресты (рисование черных могил в детстве на альбомном листе по горизонтали, после чего мать потащила меня к психиатру)./// Не так давно я вспоминал снова историю с тем, как нашел пистолет с боевыми патронами и рассказывал аналитику. Мне пришло в голову, что С., муж матери, когда демонстративно выставлял патроны перед зеркалом на подвесной (штуке: зеркало, стаканчики для щеток и тюбиков паст - такие же были дома у моей матери), молчал и жестом вопрошал: "мол, что это такое"? Я не помню, что он говорил после, кроме слова "расстрелять/лял". Это было назидательное молчание, в котором был непонятно, последует ли наказание после или это и есть наказание. Кажется, какого-то наказания в виде телесного не последовало. Так вот, повторюсь, мне пришло в голову, что мне был адресован упрёк будто я не расстрелял всех патронов, а только часть (3 из 6) - своими словами: раз взялся за дело, проказничать, то либо трать весь барабан, либо вообще не бери в руки оружие. Я об этом говорю аналитику. Также я говорю, что я стрелял по объектам, что находится на крыше кафе "Таганай" (запомнилось, что мать часто повторяла о нем с сожалением как о закрытом). Это крыша, пристройка к 9-ти этажке - на ней оказывались могли быть мои игрушки, которые мать выбрасывала из окна (кстати, если ее фасад часто и снился во сне, то без это пристройки) . Я помню, что стрелял по кастрюле - один из объектов, которые, помню, я выбрал в качестве мишени. Вспоминаются, что мать часто повторяла, как я любил барабанить (шарахать) по кастрюлям - тем самым она выражала мою непоседливость, неуправляемость и непослушность. И вдруг мне приходит в голову (когда нахожусь у аналитика), что 3 пули я оставил целыми потому, что их оставил для себя, матери и отца. Здесь связка с тем, что переносилось у меня в качестве негодования на факт расстрела императорской семьи: зачем было расстреливать всех?
За окнами в образе был день, стрелял и я с балкона тоже днём. Потом, вспоминается, что мать повторяла: как соседи, услышав стрельбу, не вызвали милицию. Во снах часто снилось присутствие полицейских. И, возвращаясь выше, отсылает к так и не исполненному наказанию (отец, побей меня).
Кресты и флюгер. Предполагаю, что это образы из фильма, который я мог увидеть маленьким и который меня напугал. Флюгер с петухом бешено раскручивается от огненных смерчей. Деревянные кресты сгорают в пламени. Быть может, мне хотелось этим рисунком похоронить убитых в земле, а не отдавать ненасытному пожару. Я часто любил в более старшем возрасте поджигать и взрывать солдатиков, танчики (сцена, где, солдат сгорает на глазах у другого и умирает героически, взывая своего друга и командира, чтобы тот наблюдал за его смертью, чтобы он, погибая, знал, что не один). Когда же меня крестили, я запомнил образы на стенках и крыше церкви. Я их воспринимал как рыцарей и сам обряд, стоя в очереди других детей, полагал посвящением: "я стану рыцарем". А в том фильме было много погибших рыцарей (быть может, все, кроме меня?)."

Порой можно удивиться, где, когда и в каких формах всплывёт расщепление психоаналитика. Нам вспоминается, как в кулуарном разговоре, дама, побывав в Италии, негодовала о том, каким отталкивающим для неё образом в России употребляют "итальянские" закуски: избыточное количество специй, в больших количестве и т.д. На вопрос о том, думают ли об этом итальянцы, ответ был дан в виде неудомевающего молчания. Вообще, указание на то, что некто почему-то должен расплатиться на уровне теории продуктом о способах оплаты - без возвратного вопрошания об условиях того, что может считаться как адресованное требование -  сополагатеся с взысканием вины "дилеммы вагонетки": тех, кто "уехал и говорит о многом" и тех, кто "остался и молчит сам с собой". Мы, в свою очередь, можем напомнить, что "бытие аналитика" может находиться сугубо на уровне "производства" теории в отсутствие какой-либо клинической компоненты и что последняя является интенциональным эпифеноменом желания Фрейда, находясь в "подведомственном" положении у невозможного намерения.

Ведь если попробовать действительно задаться вопросом о том, почему поднятые автором темы "проговариваются скороговоркой", то не так очевидна униполярная, оценочная характеристика. Как минимум, навскидку можно выдвинуть 2 гипотезы. "То, о чем невозможно говорить - о том надлежит молчать" - может свидетельствовать как о катексисе в данной области, следствием чего сразу встаёт вопрос о наслаждении, гиперинвестии (о чём у автора вопрос напрямую не ставится, или косвенно проговаривается в моральном измерении). Либо же об установленном символическом порядке - о котором: "нечего болтать, ежели работает". Тем не менее, не обязательно пытаться перейти Рубикон, чтобы остановится и дать себе отчёт, что последний уже давно как пройден и мы живём в его последствиях, являясь наследством в виде договаривающихся сыновей и тотема: теории надлежит брать инструменты в том месте, где она укоренена. Хотя, быть может, нам и не стоило "плодить дополнительные сущности без необходимости" и сказать, что приведённые о "духе русской клиники" высказывания - и есть теория о ней: как та ее часть, что выступает в виде торможения по отношению к утраченному объекту.

"Если психоанализ когда-либо сможет убедить мир в реальности, а не виртуальности значимой причины, то она, вероятно, откроет измерение, которое даст объективную силу процессам, выведенным путем умозаключения; что-то вроде шишковидной железы для преобразования логического в эпистемологическое. Психоанализ основывается главным образом на том, что существуют (бессознательные) мысли и рассуждения, которые воздействуют на наше поведение и эмоции; и что, таким образом, в определенных случаях логический или лингвистический порядок соприкасается с реальностью и изменяет ее."

Сталкиваясь с рассуждениями об инстанции "Я" в психоаналитической среде, живейшим образом можно вновь и вновь удивляться, что у аналитиков и в правду напрочь отсутствует "чувство времени": концепты, которым, как могло бы показаться, более полувека, не только живут и здравствуют и поныне, но и демонстрируют эффекты, описанные на основе их эвристической неудовлетворённости. Так, можно заметить, что в приведённых рассуждениях имеется попытка разделить "Я" - на понятие и представление. И, следующим ходом, вытеснить понятие. Но по способу организации высказывания мы видим, что речь идёт об означающем (или - означающем имени-отца) как "исторически случайном, кем-то произвольно данным, подобранным". Мы возьмём на себя большой грех произвольности, если укажем, что это - "представитель представления". Ведь подвергается вытеснению именно означающее. Сама же попытка сделать ставку на пресловутое "усиление Я" - остаётся на уровне "проработки", означаемого, на котором (как недвусмысленно заявлено про отделение зёрна от плевел), и будет фабриковаться "хорошее" представление. Сродство с функцией цензуры здесь налицо. Именно аналитику в подобной перспективе будет надлежать быть тем уполномоченным агентом, который будет производить работу по "вычитке" материла "с карандашом в руках". Стоит еще отметить и припомнить, что сама по себе операция разделения на "хорошее" и "чуждое", эквивалента оральному способу обращения с объектом: сепарация от груди начинается не ранее, чем субъект обнаружит, что "грудь принадлежит не ему", а утрачена в следствие манифестации требования, по ту сторону которого лежит желание Другого. Желание, что сопровождается его, желания означающим - именованием, которое невесть откуда взялось и непонятное, несхватываемое именно в данности рамок понятия, которые, тем паче, непредставимо, но галлюцинаторно заместимо. И как только мы постараемся отдать себе отчёт в том, что субъект - конституирующий, а "Я" - конституированно, мы имеем шанс подобраться к сути фрейдовского (Ich-Spaltung) - как желания Фрейда знать о желании Другого. И нас, кто ориентирован его желанием.