"Фрейд в этой связи обращается к различным древним мифам и утверждает, что его исследования теперь объяснили, как люди могли придумать такие мифы.

Но на самом деле Фрейд сделал нечто иное. Он не дал научного объяснения древнего мифа. Он выдвинул новый миф."

Витгенштейн, 1946

Знатоки оценят, зачем сноска на фамилию и год высказывания.

— Н: Точно, Лолита. Спасибо, что напомнила. Все напутал)

— Н: Кстати, а имя "Лолита" у меня, похоже, вытеснилось после того, как я прочитал роман Набокова. Весь в краске, помню, сидел.

— Н: И что, забавно, заместилось на "Ева" - библейский мотив, все дела. Фрейд был бы доволен такой криптомнезией.

— Л: Ага, чистый человек, асексуал. Хотя Ева чистой ведь не была)

— Н: Во всём виноват Сатана

— Л: Ага, как в старом фильме "Мортал комбат")

— Л: В конце Лю Кенг, терзаемый чувством вины за гибель брата, говорит колдуну — моего брата убил Шан Цунг)

— Л: Четко очерчивает образ врага, мстит ему и прощает себя)

— Н: Многоходовка отличная. А ты неплохую аналогию подобрала. Пусть на уровне иронии, косвенно, но - попала в яблочко.

— Н: Мне стыдно...)

— Л: Я знала, что ты оценишь)

#юмор

Для интересующихся аналитической философией. В 2023 году — вышла работа Т. Жаккета, посвященная Алексиусу Майнонгу.

Современник Фрейда и видный представитель своего направления, последний известен, прежде всего, своей теорией интенциональных объектов. В широко известным споре о статусе истинности некоторых высказываний — в переписке с Б. Расселом, — Майнонг был, по мнению некоторых историков философии, просто «задавлен» авторитетом нобелевского лауреата, но, по существу, отверг неудобные для стройности собственной выстраиваемой онтологии аргументы.

После чего Майнонг был забыт для широкой общественности - и только стараниями последователей его теоретический аппарат не был списан в исторический архив. Прежде всего, эта философия может быть интересна классификацией статуса объекта. Майнонг находит место для «несуществования таких» объектов, как число, литературный персонаж или даже квадратный круг, не отбрасывая высказывание о них только потому, что они не прошли бритву принципа достаточного основания или не имеют «референта в реальности».

Сами обозначения: «несуществующие, логически непротиворечивые объекты», «несуществующие противоречивые объекты» — намекают на избирательность исследователя и нежелания идти на «поводу у возни с истиной» и в продвижении мышления к материям, которые «колеблют» принцип удовольствия.

Есть намёки на то, что Лакан читал Майнонга в 30-40 годы и мог подчерпнуть некоторые интуиции для своих дальнейших разработок, таких как: вещь или объект малое а. Было бы интересно когда-то встретить историко-философскую исследовательскую работу на эту тему. Однако, как нам кажется, на фоне последних достижений мысли, Майнонг может представлять интерес не только исторический, но и имеет основание быть перепрочитанным и реконцептуализированным.

Вышедшее в 2003 году «Самоизложение» — страдало полным отсутствием рецепций и сильной непроницаемостью в силу очень краткой формы повествования философа и, по сути, только 20 лет спустя, вышла работа, которая бы широко раскрывала и делала доступным аппарат мысли венского философа для широкой публики. Теперь и на русском — «Алексиус Майнонг, Пастырь не-бытия».

Обложка — прикреплена в комментарии.

https://www.ozon.ru/product/aleksius-maynong-pastyr-ne-bytiya-992262184/

Как к Реальному стягиваются латузы? Вопрос провокативный – даже борочный. Маленькое интересное наблюдение: Лакан не занимался фрактальной геометрией. Как и Жан-Мишель Вопперо. Интересно – почему?

Можно навоображать разные версии. Не было предметом его желания, т.к. не попало в поле его внимания. Однако, как не глупо демонстрирует т.н. когнитивная ошибка конъюнкции при придумывании сочетанных предположений: у Лакана “перо из рук выпало раньше”, нежели он мог уделить внимание причудливости фракталов. Мандельброт – открыл эту область в конце 70-х. годов.

Здесь важно обратить внимание, что производство регулятива знания “законодательной практики” – всегда отстаёт и просто “не знает”, что делать с новыми данными, полученными из области ли фундаментальной, прикладной ли или инженерно-технической плоскости. Так дело обстояло с изобретениями: атомной физики, нейро-наук, молекулярной биологии или же IT. Соответственно, образуется зазор “неизвестности как-с-этим-быть или как-это-понимать”.

Вот тут-то – подобно пчёлы на мёд – слетаются различные тотализирующие парадигмы знания: мистицизм, конспирология, романтизм – и далее по списку. Здесь важен временной промежуток, внутри которого ещё отсутствует внятная теория, способная внести в поле торможение по отношению к “конкуренткам”, однако этого может и не произойти и расчищать “авгиевы конюшни” придётся именно тем, кто подвизался оставить след на поприще признания. И полную чистку – произвести невозможно. Подобно хвосту кометы, за извлеченным из Реального объектом будет тянуться наслажденческий след.

Вспомним, что за рефрен связан с пифагорейской школой и по сей день: как и что об этом говорят. По сути, набор высказываний по этой теме можно свести к моральной сентенции: круг избранных мыслителей имел доступ к супранатуральному знанию, что черпали из мистерии чисел – и стоило совершить камбэк к подобным практикам. Конечно, когда в пору “более древних цивилизаций” религиозный церемониал при производстве долблёнки строго не “секулирован” от технической процедуры, говорить задним числом о том, что нужно “отделять зёрна от плевел” – довольно странно. Однако если взглянуть на это под углом, намёк на который дан выше – может показать, что и не совсем.

Зададимся следующим вопросом: что первично – мистическое “чувство” или символический порядок лунного цикла, размытия реки или расчёт земельной межи?
Нам кажется, что в логическом времени – как это случается с тишиной и криком – именно событие момента конституирования символического порядка из Реального – предшествует “трансценденции” и “морали” как таковой. В противном случае, могли ли тогда победить, доминировать и наследоваться такие теории, как: дарвиновская, ньютоновская или коперниканская? У каждой из них имеет место нехватка, в место которой мог целить “наследник” – и тем самым продлить “метонимию желания”. И именно в место обозначенной нехватки метят и латузы – но только чтоб установить порядок “однозначности истинны”, сшить “пуповину” Реального. Что они – также влекомы за траекторией “метонимии желания” и остаются в рамках этой оси, но создавая видимость крипто-метафоризации, на деле желание вытесняя.

https://syg.ma/@alexander-rottensteiner/jDe4kiV-wh6mXQ

Заметка с общими соображениями.

Версия для чтения в Telegraph - в комментарии.

По мотивам мысли Фрейда:

«Мы можем любить близких для себя людей, постольку-поскольку испытываем перед ними чувство — робости, стыда, смущения, неловкости и т.п. То есть являем свою закономерную уязвимость, доверяем другому. Это показывает перед нашими глазами, чем другой человек отличается от остальных, делает неповторимыми и незаменимыми — как он поступает с этими чувствами в нашем присутствии и нас это может оставлять неравнодушными. Однако если это чувство выходит из берегов, завладевает инстанцией Я полностью, то создаётся впечатление, что будто попадаешь в порочный круг и ничего больше нельзя сделать, потому как всё, что делал раньше, будто к этой порочности и привело — и ничего другого сделать больше нельзя без того, чтобы его снова не усилить. Эта безысходность может как убить любовь, не оставив ей места, так и сделать её патологической, мазохистской. Мы больше не можем себе позволить то, что раньше доставляло радость и чувство сближения без страха понести за этот простой и понятный человеческий опыт — суровое наказание.»

Порой, алгоритмы создают прецеденты события субъективной значимости.

Намедни YouTube предложил занимательный видеоматериал, в котором бралось интервью о «значении любви» у т.н. советских гражданина или гражданки в 1968 году — как раз пору майской студенческой революции во Франции.

Для уха, настроенного психоаналитически, почти сразу улавливается, с какой специфичностью обыгрывается лакановский постулат о несуществовании сексуальных отношений.

Более конкретно, в указанном материале это транслируется, например, как общая сложность придавать значение феномену в артикуляции, с одной стороны, с другой — повторение структуры этой сложности при запрашивании у «каждого отдельного» субъекта — с выявлением характерных дискурсивных маркеров, которые и поныне выявляются в публичной речи.

Однако — имеется место для неожиданностей. Так, одним субъектом женской сексуации было сказано: «Чего говорить о любви. По-моему, в последнее время об это стали говорить слишком часто. Слово затаскано…».

Условная трезвость подобного взгляда будто напрямую отсылает к реалиям если не 17 семинара, то общего скепсиса Лакана, который всегда был чуток к изменению «котировок» того или иного означающего в регистре истины.

Несомненно, интересным представляется и выражение позиции клерикального представителя, которому, как говорится, «было что сказать». Как с точки зрения объема речи, так и «общей основательности», на которую тот опирается. Тут мы встречаемся напрямую с тем, что Лакан говорил о «захвате» определёнными дискурсами — философским и религиозным — этого означающего.

И том, что если психоанализ отбросит разработку этой проблематики, то пожнёт следствия, которые можно обозначить как «исход Реального из дискурса навсегда». Однако в "дискурсе без" слов если и имеется ивентуальность продвижения по контуру регистра Real, то обещание этого оставлено и завещано Лаканом посредством формализации. При таком раскладе, дихотомия "физиков и лириков" — начинает играть по-новому засчёт смещения.

https://youtu.be/YGofk4e7Ot0?si=glHfglgUs1fw6QaK

Общие соображение на тему одной практической теории.

https://telegra.ph/Analitik-predpolozhitelno-oglushyonnyj-06-23

Друзья, хорошая новость под конец лета: появилась возможность оформить предзаказ ожидаемого издания книги «Написанное» Лакана в переводе А.Черноглазова.

Сам по себе выход первой части на русском языке является немаловажным событием, — даже если будет единственным, — поскольку помимо того, что собирает в одном месте основополагающие работы автора в эксклюзивном переводе и представлен ряд статей, которые появляются на русском языке впервые, с точки зрения истории психоанализа немаловажно иметь под рукой теоретический материал, который оставался «за кадром» столь знаменитых семинаров.

В Ad Marginem.

Провели беседу с Егором. Трудно предметно сказать, какой теме посвящена запись, поскольку для нас речевой формат является новым и экспериментальным и продвигаемся в этом деле мы на ощупь, а именно — в вопросе наслаждения в психоанализе.

И всё же даже после значительного редакторского изъятия материала, на наш взгляд, в слышимом осталось нечто от субъекта бессознательного.

В Шаббат позволим себе небольшую шалость. Хотя написание т.н. психоаналитического комментария к кинопроизведению несёт за собой груз довольно известного стыда от царящей профанации в подобном жанре, что обусловливает режим молчания, тем не менее подчас встречается ситуация, когда стихийная критика «рядового зрителя» заставляет пойти на сомнительное в своей основе высказывание.

В данном случае, речь идёт о фильме «Собиратель душ», не так давно сошедшего с проката в кинотеатрах. Наиболее частотный шаблон оценки сводится к сопоставлению со «стандартами» жанра ужаса или хоррора с привнесением в «концептуального» элемента, который заключается в погружении зрителя в атмосферу «жуткой странности происходящего». Наряду с тем, даются довольно мутные, с одной стороны, и напрочь заезженные соображения о «вредоносности мужской психопатии» и ужасных последствиях «неправильного материнского воспитания» - с другой и т.д. На деле же, мы хотели сделать акцент именно на *компоненте комического* в обозначенном произведении.

Состоит он, по выражению персонажа из другого кинопродукта, - Раста Коула из к/с «Настоящий детектив», - в «грехе отцовства». На самом деле, темпоральная логика разворачивания киноповествования даёт ключ к осмыслению к происходящему в фильме в лучших традициях вывода о «бессознательном намерении, лежащего в качестве последствия события - и в последействии переписывающее его значение». Иными словами и говоря образно, радиальное и асимптотическое схождение к разгадке сюжета: «воспоминание» забытого окончания - и запускает всю цепочку происшествий, циклически замкнутых на отсутствующий центр.

Переходя к содержанию и говоря более конкретно, главный персонаж Ли Харкер вынуждена иметь дело с обстоятельствами загадочной серии убийств и вести их расследование, в которых отцы семейства , индуцированные непонятным влиянием, убивали свою семью, а затем кончали жизнь самоубийством, притом что о маньяке известно лишь постольку, поскольку на месте преступлений им оставлялись зашифрованные послания, которые никому разгадать не удавалось до прихода детектива Ли.

Комическое начинается с того, что ход в продвижении расследования кладёт сам преступник, - что себя именует «Долгоногим», - посещая дом Ли и давая ключ к расшифровке писем-открыток, оставленных им на месте преступлений с припиской: «Скажи им, что до всего догадалась сама». Именно с этого момента - само расследование «вовне» становится метонимией, синхронно протекающего расследования «изнутри». Подоплёка внутренних разысканий героини посвящена попытке устранить амнезию событий своего 9-го дня рождения. Не стоит удивляться тому, что этот эпизод является метафорой вопроса о символическом рождении по к отношению к желанию того, кто этот акт учредил.

Как бы «тонко» или «толсто» не был отдан намёк на откуп совести зрителя-интерпретатора, но он, по всей видимости, заключается в том, что именно Долгоногий и является отцом девочки Ли, однако обретает он этот статус отцовства при довольно причудливых обстоятельствах - буквально не являюсь «папашей по линии кровного родства». Гиперболически выписанный персонаж-маньяк, что движим, по всей видимости, реализацией персверсивного фантазма убийств семей «отцами семейства», подчиняется закону «либо подчинись и исполняй» либо «нет и умри» с инкрустацией этого сценария в тело христианского мифа о заключении сделки с дьяволом - или трансгрессии запрета заповеди «не убий» в широком смысле.

Однако с первой же попытки нашего горе-маньяка выясняется, что что-то в его похождениях не клеится, поскольку в «последовательность исполнения» вмешивается игра случая один элемент оказывается выпавшим и свершение акта венчается неудачей. При следующей же попытке «воплотить» своё решение в жизнь, «злодей» сталкивается в неожиданностью другого рода: женщина, «биологическая» мать главной героини решается подчиниться перверсивному «исполнению закона» и заключить сделку, сохранив жизнь дочери, но взяв на себя роль медиатора между медиатора-исполнителя между «проклятьем» и его воплощением. Тут-то и обнаруживается двойной комизм ситуации, в которую попадает наш маньяк: во-первых, тем самым он даёт жизнь девочке в день её рождения, невольно для себя становясь её символическим отцом, во-вторых, сама мать, столкнувшись со страхом потери объекта в виде дочери, переобретает отношения с ним посредством иного символического принципа, заняв конкретную символическую позицию - благодаря чему парадоксальным образом эта неудача привела к удаче исполнения «сценария» нашего папаши.

Следующим слоем комического является само бытование антагониста - точнее, неудача быть. Дело в том, что даже несмотря на то что Долгоногий получает в «распоряжение» эффективную «исполнительницу» собственной фантазии, он самостоятельно устраниться со сцены бытия не может - как подобало бы статусу символического отца, от которого могло бы остаться только «имя» акта отцовства. Именно потому, на наш взгляд, он и «обращается» к главной героине фильма, чтобы та установленный порядок и нарушила, узнав о своём «предназначении» и дав отцу возможность не быть «исключенным» из порядка - т.е. в него включиться символически именно как отцу мёртвому, что и происходит в конечном счёте в сцене отцовского самоубийства при разговоре с Ли, однако это стало возможно лишь при устранении той, кто, как кажется, работает бесперебойно - самой матери героини. До того же ему ничего не оставалось, как приобретать «затычки для ушей» и до дурной бесконечности создавать кукол для очередного убийства.

Мы можем лишь заключить, что главная героиня, на сколько бы с виду не был неопределим её статус в ходе фильма, чётко вписана в неразрешимость желания и чреватой им воспроизведения неудач Долгоногого в качестве той, кому волей-неволей пришлось иметь дело с его нехваткой как папаши, которому надлежит претерпеть кастрацию к трансгрессии грехопадения.

Немного поговорили о специфике вхождения в аналитическую ситуацию. На деле, данная тема освящается не так редко, одако при каждом обсуждении имеется своя "турбулентность" высказывания, относящаяся к говорящему.

11–12 октября в доме-музее Фрейда в Вене прошла конференция, посвященная меланхолии. Говорим об утрате объекта, работе траура, Витгенштейне, тревоге, passage a l'acte.

Конечно, не были затронуты уточнения, данные Лаканом в 6 и 10 семинаре, как и не менее интересная связь с тематикой дерридианского вопрошания о логике призрачности и выходящее отсюда дилемме Мейясу, тем не менее заданный концептуальный горизонт достоин дальнейшего обсуждения и вклада в теоретическое мышление


https://www.youtube.com/watch?v=ypP64Hz6ZVs

Одна из форм, что принимает неудовлетворенность культурой, выражается в том, что матримониальные экспектации всё чаще и чаще терпят неудачу в том, что Лакан назвал «передачей эдипального паспорта».
В теоретическом разрезе, складывающаяся ситуация задаётся иной структурной конфигурацией способов породнения — на что вслед за М. Фуко, подхватывая и широко развивая его интуицию — указывает А. Смулянский.

В виде выше обозначенного затруднения, мы нашли повод повернуть взгляд на 180 градусов и переместить этот вопрос внутрь рамок психоаналитического дискурса.
Благодаря этому обсуждению, как мы полагаем, можно иначе поставить вопрос о том, каким образом психоаналитики сообразуются в клинической практике с истерическим фантазмом.

https://youtu.be/uQRrhTAfms8

В русскоязычном литературоведении - экспертном или же «доморощенном» - нередко рассматривают событие письма Беккета, его языка, как то, в чьём основании заложен тот или иной отказ. В одном из вариантов этого отказа предполагают отказ от т.н. материнского языка - связанного с ним наслаждения, которое до крайней степени могло оказаться невыносимым при вхождении в его «зону обитания».

В подтверждение этой гипотезы могут опираться на признания самого Беккета, который говорил, что ему подобает необходимость строгости и сложности при обращении к иностранному языку в противовес тому, каким можно завязнуть и уточнить в «образности языковых» игр языка родного. И здесь мы будто видим, как предположение эдипальной метафоры плодотворным семенем ложится в «жизненный материал» писателя и прорастает доброкачественной эвристикой.

Но на деле же - на всё это можно посмотреть несколько с иной перспективы, притом не сильно отклоняясь от заданных опорных пунктов. Действительно, очень плодотворно мыслить, что средоточием беккетовского феномена письма является отказ. И этот отказ увенчивается прибавкой в чём-то таком, что, по словам одного из критиков, забирает всё, ничего после себя не оставляя, кроме впечатления крайней выжатости и вывернутости наизнанку - в отличие от того же Достоевского (с влиянием которого, к слову, Беккет в себе неустанно боролся).

Но отказом от чего? И тут стоит обратить внимание - что, собственно, само просит обратить его на себя, как это делают и другие критики - на тот факт, за кем Беккет и за какой традицией Беккет наследовал корону флагмана от словесности, а именно - за Джойсом. Не секрет, что последний был своего рода учителем, другом и соратником для Беккета. Такой же мере не секрет, что те, кто так или иначе попал на джойсовкую орбиту, не могли оставаться к его вмешательству равнодушным (например, Лакан) в последствие и из материи его словесности извлекали такой инструментарий, пусть много лет спустя, к которому осуществление подступа может вызывать огромные затруднения в концептуализации.

Благодаря Лакану мы знаем (что тоже стало общим местом), в чём заключалась функциональная задача джойсовского письма: переизобретение форклюзированного Имени-Отца. И делает это Джойс очень оригинальным способом: предположительно, он берет тотализируемость знания, S2, языковой структуры и сталкивает с неконсистентностью Другого, тем самым как бы намекая, что именно он, Джойс, провёл эту демонстрацию, тем самым вписывая в этот зазор собственное имя. Другими словами, Джойс обрёл собственную субъективацию на пограничном пункте, где в отсутствие субъекта как различия от структуры последней грозит аннигиляция. Можно было бы записать это так: вся литература до Джойса - это Джойс, - где дефис и явился искомым отличием или символом, которого тому не хватало.

Однако сама проделанная письмом работа не могла не оставить след. Если, спрямив оговорки, выразить это грубо, то получается, что поздний Джойс становится просто-напросто буквально нечитаем. Что это может значить? Как минимум, тут можно предположить два следствия: во-первых, Джойс как другой не может гарантировать функционирование регистра Воображаемого, что оставляет подвешенной перспективу желания как желания Другого в связи с его означающим, во-вторых - становится проблематичным говорить о перепрочтении джойсовского текста в терминах переизобретения на манер «Кожев - Гегель», «Делёз - Спиноза» и т.д.

В таком ракурсе примерно становится ясно, на что могло быть ориентированно беккетовское письмо. В каком-то смысле, оно было нацелено на оперативное вмешательство и своевременное пресечение последствий именно письма Джойса: если последний, изощряясь над французским языком, создаёт своеобразную потенциальную дискурсивную бесконечность, то первым посредством этого же языка, скажем так, монтирует прещение на одно из условий реализации наслаждения, вложенные Джойсом, делая эту бесконечность «актуальной» с очерчиванием её границ как вполне конкретного резервуара наслаждения. А именно: «слишком серьёзная» избыточность заигрывания с офомофонией - чревата «спекулятивным абсурдом», которую Беккет и помещает в качестве «декораций», фигуративной реализации собственного письма - от чего последнего как раз можно читать в его «простоте стиля», потому как он себе не мог позволить эти языковые игры в силу нехваткой чисто технического характера не-обладания языком как родным. По всей видимости, именно это «внешнее», «формальное» и «инструментальное» вмешательство Беккета позволило ему деликатно приостановить втягивающую в свою неразличимость машинерию письма Джойса, где имя того было бы главным различием.

Однако остаётся вопрос другого порядка. Отметим, Кьеза пишет: ««*...я хотел бы прокомментировать наводящий на размышления вопрос, касающийся sinthome, сформулированный недавно Хунсом [Hoens] и Плутом [Pluth]: «С какой точки зрения Имя-Отца можно рассматривать как то же, что и sinthome?»59. Авторы намеренно оставляют свой вопрос открытым, чтобы отметить, что мы имеем дело с тем, что осталось незавершенным в работе Лакана, и побудить пересмотр того, что, в свою очередь, является предпринятым Лаканом пересмотром психоанализа Фрейда.*»»

Известно, что «поздний» Лакан - делает определённую ставку на игры с омофонией и т.н. топоэзисом. При прочих равных, специфическим образом сконструированные означающие и их соотнесение позволяет получить доступ как иному типу письма, так и эту запись учредить. Последняя - может идти далее остроты как инструмента в параллаксе границы языка - отличную от той, что может обещать «стандартный» или более сильный тип связей. Этот момент требует некоторого пояснения. Для этого процитируем Деррида:

«*Отсутствие исчерпывающего и безупречно правильного кода означает, что в психическом письме, где раскрывается смысл всякого письма вообще, различие между означающим и означаемым никогда не бывает абсолютным. Предшествуя сновидению, которое следует старыми, уже проложенными путями, бессознательный опыт ничего и ниоткуда не заимствует; производя свои собственные означающие, он, разумеется, не создает их в качестве вещественных образований, **но вырабатывает означивание как таковое**. Однако в таком случае это уже не означающие в собственном смысле слова, а потому, хотя сама возможность перевода отнюдь не утрачивается (поскольку на практике между точками тождественности или примыкания означающего к означаемому непрестанно возникают зазоры), она оказывается принципиально и бесповоротно ограниченной*».

Хорошо известен шуточный культурный спор о том, означает ли банан - только банан или что-то ещё. Но не так широко известно другое откровение, которое однажды было получено одним известным субъектом благодаря токсикологическому воздействию, что «кожура банана - больше чем сам банан». К чему здесь приводить эти банальные забавности? Дело в том, что сам обсуждаемый здесь пример однажды стал «жертвой» сновидения автора. Вывод из этого сновидения гласил следующее: «Банан не является бананом, а шкура банана - больше чем сам банан, поскольку остальные варианты, комбинации и т.п. оказались вытеснены (напр.банан больше своей шкуры на собственный помноженный на корень из числа Р), однако за счёт этого вытеснения и может держаться как банановая тавтология, так и смысловая очевидность отношения большего к меньшему». Другими словами, когда мы произносим всем очевидную и конвенционально понятную фразу на т.н. естественном языке - эффект этот держится лишь постольку, поскольку «бессмысленные» сочетания пали жертвой «цензуры инстанции сознания».

Однако благодаря фрейдовскому подходу к анализу функционирования языка в сновидении ярко демонстрирует «бессознательную избыточность» языкового материала - на что и указывает Деррида. И потому мы говорим, что, например, такие «приснившиеся сочетания», обязанные своим появлением механизму сгущения, как «пограничный адекватник» - отвечает условиям силы селективности и слабости связи, поскольку при разделении этого образования на части (ад, ватник, границы и т.д.) мы видим констеляцию таких элементов нашей действительности, сочетание которых «повседневный дискурс» вряд ли бы произвёл либо же счёл абсурдным и высшей степени бессмысленным. Однако эффект, создаваемый работой сновидения, доказывает нам, что как психологический дискурс, так и геополитический - это нечто такое, что друг друга может поверять как хиазм: чем больше бессмысленности происходит в сфере политики, тем сильнее нагружается психологическая сфера требованием повышать градус рациональности. И работа с подобными языковыми единицами может производить интересные эффекты.

Мы видим, как в приведённом пояснении срабатывает эффект подобный тому, какой Беккет причиняет дискурсу Джойса. Там, где означающее может галлопировать в мегаломании охвата значения - его помещение в другой контекст, внесение «акцентированного стаккато» логики сновидческого абсурда, в котором именно повторение интервалов комической сцены, организованной как пьесы, задаёт предположительное снятие.

Мы знаем, что благодаря переходу от одной системы записи к другой мы можем не только прочитать и проинепретировать фантазм, но благодаря переносу в другую систему чтения получить прибавку в виде дополнительного знания, которое из набора аксиом первой - никак не вытекало: даже если если в обоих обнаруживался инвариант, тем не менее его прочтение более не может сводиться к тавтологии.

Однако, как кажется, джойсовский пример как «стихийное» изобретение Имени-Отца показал, что, похоже, система чтения 2 может подразумевать и иные логики, которые могут быть заложены в их основу, а никак не одна. Другими словами, подобно тому, как из мифа мы извлекаем его структурно-логический скелет засчёт подключения структуралистского аппарата и оперирования матемами - и благодаря этому может читать другие мифы, как и читать фантазм на уровне клинической техники, сама структурно-логическая организация формального чтения на уровне аксиом, в их организации, может подразумевать иные типы конфигураций допущений при сохранении возможности обнаружения инварианта объекта. Какой конкретный вид могла бы предпринять «смена аксиоматики» - тема для другого обсуждения.