Занимательное наблюдение с полей IT: обучающие организации отмечают, что в последнее время активно растёт тренд поступающих «взрослых мужчин» — кто прежде с информационными технологиями даже в помыслах будущей деятельности был не связан.

Особый акцент, вызывающий у педагогов удивление, делается на подкатегории т.н. «вахтовиков». Когда последним задаётся вопрос, что же их побудило так серьёзно жизненный поменять вектор, те отвечают примерно следующее: «хочется быть рядом и видеть, как цветёт жена и растут дети. В удалении — это невозможно. Нужно быть что-то менять».

Красноречивы сами по себе формулировки, что выставляются в качестве «аргументов». Бросается в глаза, что в речи подобного типа содержится указание на требование, которое обслуживается субъектом в своём столь наивном и и благолепном выражении.

Наравне с тем — полное неведение субъекта относительно «происхождения» наложенной на него грядущей перспективы, в которой тот волей-неволей вынужден будет обретаться. То, что аналитики выражают означающим «бессознательное» — в данном контексте несёт в себе шлейф с особо пикантными нотами.

Дабы уклониться от сугубо меркантилистских и утилитаристских толкований, сразу стоит обратить внимание на «феноменологию» выше приведенного высказывания. По обыкновению, невоспитуемый и глухой как пень к призыву созерцать за «практиками материнства» и «создания видимости маскарада» генитальный субъект при любой удобной возможности то и дело стремится сделать ноги, затерявшись в группе себе подобных, выстроенной на основе идентификации «солидарности понимающих».

Именно необходимость в «особой трудовой сплочённости» — служила культурной рационализаций для образования подобных «мужских резерваций». Однако, как кажется, и тут картина меняется: старые «оправдания» больше не исполняют прежней функции «ограждения».

При таких обстоятельствах субъект, худо-бедно нащупавший собственную генитальность, основательно сбивается с толку.

Конечно, теория говорит нам о моменте столкновения с формами наслаждения и способами обхождения с ним, о котором «отцы отцов», как говорится, ни «ни сном ни духом». Соответственно, здесь во весь рост встаёт вопрос об историчностности наследования «эдипальных паспортов» и «права/разрешения», делегируемое ими для выстраивания позиции по отношению к «женскому» желанию.

Что же, оттого аналитику и интереснее наблюдать, как будет складываться игра на поле несуществования сексуальных отношений.

Итак, настало время для некоторого ворчания. В пору злободневности, речь пойдёт о любви. Конечно, когда говорящий намеревается открыть рот, чтобы что-то по этому поводу выразить, сложно избежать характерного придыхания, которое потенциальный реципиент может предвкушать и на поводу у которого так легко свернуть на тропы монастырской ограбы принципа удовольствия.

В суе же велеречивый и паточно-сластный ресентимент служит целям сомнительного толка. По выражению писателя, здесь, кроме как "напурдонить в святой Грааль" истины, добиться чего-то вразумительного сложно, а мы помним, что неё непрерывно "плюют и гадят". Игра на повышение или понижение котировок любви — путь как заведомо избавленный от самой любви (поскольку нет необходимости распространяться о том, что имеет место быть), так эвристической ценности осмысления.
Последнее — обязано не "общему оглуплению", что индуцирует амурный фармакон наподобие испускаемых ядовитых миазмов. Нет. А тому, что "экономический" способ высказаться задаёт и подключает перспективу "желания удержать", в которой символическое инвестирование не приносит никакой прибавки, но "набивает брюхо" — капитала первично награбленного знания у раба. Быть может, потому для Лакана тематика любви "фонит" оральными коннотациями орального насыщения "ням-ням" (вспоминаем "Зелёный слоник") и ему, в пору теоретического отрвращения, было необходимо совершить детур к фрейдовским судьбам влечений — и придать им топологическое прочтение, чтобы "охладить пыл" чрезмерной аддиктивности и наконец-таки "высвободить" их "драйв" из искусственного закабаления иудо-христианской традиции. Быть может, потому Фрейд строг, сух, малословен и скептичен и избирает "натуралистический" фрейм, когда заговаривает на любовную тематиуа, оставляя её царства нарцизма.

В любом случае, мы бы хотели если и не сказать что-то новое, но, по крайней мере, сместить фокус и немного иначе расставить акценты. Уже Лакан недвусмысленно заявляет, что оставлять вопрос любви в распоряжение нечистой совести философско-мистического созерцания — значит совершать предательство не только по отношению к теоретическому влечению, но и делать крупную уступку как фидеизму, так и науке. Если Реальное любви не будет помысленно,  то психоанализу не стоит ждать "благой вести" в претензиях на своё существование. И в лучших традициях себя самого оставляет лакуну — расщепление межу любовью нарциссической и её символическим статусом в их отношении к Реальному. Быть может, это то, что Лаканом было "завещано в наследие" продолжения своего мышления: продолжив Фрейда, так сказать, передал эстафету.

На первый взгляд, игра действительно стоит свеч. На кону стоит ставка любви в переносе, — а значит, принципиальный момент клиники по завершению анализа в виде т.н. преодоления переноса. Самой по себе возне и спорам вокруг якобы обесценивания "живой" любви, — которая задаётся и держится в рамках искусственной аналитической ситуации, вызванной требованием абстиненции, что продиктована сеттингом, — стоит выставить "преграду" и утвердить, что пенатах аналитического дискурса никакой "естественной" любви не существует, а имеет место его (дискурса) продукт в виде S1 — господствующего статуса произведённых им означающих, на которые Фрейд и учреждает "первичный" перенос. Говоря иначе, о любви уже нельзя вести речь, не имея в виду эффектов фрейдовского предприятия — пусть о нём картезианская достоверность себе никакого отчёта может не отдавать до посинения или гробовой доски. Ситуацию любви можно переопределить как сугубо "искусственную" и единственно данную в таком статусе как отправной точки разговора о ней — и лишь затем её ретроактивная "натурализация" в силу того "неудобства", что придаёт ей анализ, чтобы хоть как-то пестовать химерическую ауру "истинности", поддерживать план воображаемого.*

Но вернёмся в фрагментам проекта Лакана. По меткому наблюдению исслевателя, в англоязычной среде странным образом распределено внимание по отношению к комментарию Лаканом Антигоны, однако его прочтение "Пира" Платона как бы обойдено умолчанием почтенным молчанием искушенной публики.

Данная "закономерность", как кажется, — будто в насмешку — злоиронически повторилась в русскоязычной среде: как только вышел семинар "Перенос", вроде бы началось какое-то тенденциозное кудахтанье и трепыхание по поводу новинки, однако существенных теоретических плодов по его  поводу можно в истончикам считать по пальцам одной руки; в то время как курлыканье о вышедшей в свет "Этике психоанализа" — в виде синтенции "не уступай в своём желании" ли — продолжает то тут, то там всплывать в речах аналитиков и анализантов. Когда — и на это обращаем особое внимание — уже больше десятилетия до выхода восьмого тома на русский язык был переведён очень въедливый и строгий следованию букве Лакана комментарий к этой работе. При всём том (что немаловажно), как отмечает Кьеза, этот том довольно "оптимистичен" и даёт предпосылку для воодушевленых пересудов о возможном героико-трагическом разрешении любовной коллизии в ходе психоаналитической практики, намеченной в семинаре 7, однако уже в семинаре 9-м "Идентификация, в "пессимистическом" взгяде на судьбу любви в анализе, " — отходит в сторону сепарацией желания от любви.
Интересно, что 9-й семинар можно с лёгкой руки отбросить (он, как помнится, так и не издан даже на французском) и пробавляться "героикой" Лакана, но даже этого не делают, предпочитая мнимую трансгрессивность Антигоны. Хотя эту трансгрессивность, быть может, и в шутку, можно было возвести к "злоупотреблению" применения анализа Фрейда — к дочери Анне (по его выражению, своей Антигоне) и последующему замыканию последней на теме "защиты в психоанализе": быть может, аналитик (по выражению Лакана) действительно в первую очередь защищается сам, а точнее — встаёт на место защит анализанта, "одевается" в них,  только для того, чтобы оградить себя от той титанической сложности и усилий по проработке переноса, на которые указал Фрейд; действительно, проще оставаться в логике дуальной воображаемой связи объектных отношений, нежели посредством символического регистра фиксировать очертания речи Другого по ту сторону нарциссической диады.

На поверку, лакановская фетишазия символичного оказывается либо плохо усвоенной в виде критики "лакановской идеологий" в онтологизации означающего: вместо того, чтобы внимательно проследить хитросплетение разработки концепта означающего, неодназначность позиции в отношении на протяжение всех сесинаров и сугубую незавершённость лакановской инновации, — сразу начинается марксоидное кудахтанье и откапывание падали; и не нужно всех собак вешать на Миллера и ханжески делать из него лаканианское пугало, когда у самих критикующих аналитиков не хватает "пороха" проделать непростой теоретический анализ или хотя бы более-менее постараться серьёзно разобраться в вопросе. Либо отбрасывается напрочь невразумительными рецепциями гватаризианского шизоанализа, под которыми закрадывается разыгрывается просто-напросто юнгианский маскарад.

"Плохой марксизм" и юнгианство — во что, как минимум, лежит на тропах осмысления "любви в анализе". И они должны быть оставленны для дальнейшего продвижения. Имеется своего рода "общественный сговор" — чтобы держаться (или — удерживать) подальше от фрейдо-лакановской проведевтики любви и помеченных после того "симптомах" настоятельности, что так ярко присутствуют в нашей повседневной жизни.

И если же нам "суждено" выйти к Рельному в любви, на контуры которого указал "поздний" Лакан и закрепить за психовнализом статус "флагмана эпохи", то делать это нужно, как кажется, посредством занятия в позиции "идиота" в речи, поскольку:

"...если цель истории заклю­чается в том, чтобы «внушить, будто у нее есть какой-то смысл», то психоаналитическая практика, напротив, сосредоточена на произносимых пациентами глупостях, которые стоит считать неотделимыми от языка как тако­вого «эффектами говорения»; действие, которое оказы­вает говорение, которое «волнует, раздражает, тревожит», обнаруживает толк, если оно ведет людей к тому, «чтобы они худо-бедно приспособились, притерлись друг к другу, чтобы удалось им вдохнуть хоть подобие жизни в чув­ство, которое зовется нами любовью»."

Итак, о чём же умалчивает "общественный сговор"? Смешна сама по себе языковая игра омонимической переклички с "общественным договором" Гоббса как "изначального" делегирования права на насилие, поскольку "человек по природе зол". В свете формулировок о том, что воображаемое агрессивное соперничество с зеркальным образом в отчуждающей идентификации, при утрате видимости обнаруживает лишь распад имаго на расчленённый образ тела либо параноидальную проекцию на Другого в отрицании объекта собственного желания — не тот исход, о котором хотелось бы поэтически грезить на "культурном уровне". Потому-то лучше "плодотворно поумалчивать": снова и снова крутя ручку шарманки для покрывающих песенок о тоске по «настоящей любви»., чтобы напрочь засорить белым шумом всё пространство вещания.

Нарциссическое короткое замыкание пары означающих «Я» как попытке предать забвению акт высказывания за его содержанием — закономерно приводит к обнаружению кастрации, но не её «принятие», о чьём событии так пёкся Лакан. Потому-оо невротик и грезит о «решающем волевом рывке» или («судьбоносной встрече»), что одним махом разрубил бы гордиев узел — как если бы в нём единственно содержался «рецепт сексуальных отношений».

Однако в анализе мы вынуждены констатировать, начиная с Фрейда, что проторенных путей в половых отношениях — не существует и что ни один дискурс не имеет знания о том, как с этим положением быть, кроме как к случаю изобретённых решений. Решений, что в итоге намереваются занять место закона для каждого, на деле оказываясь соской-пустышкой, затычкой для маскировки фундаментального раскола, лежащего в основе языка. Последней формами звания не способен и обеспечивать бесперебойное функционирование «человеческой» сексуальности на уровне рода.

Можно попробовать сделать ставку на возможное нахождение «решение» в ходе аналитической ситуации в конструировании синтома, благодаря которому любовь из области невозможности для субъекта станет чем-то иным и любить-таки он окажется способен, однако и то эта вероятность «крайне низка» в пору колоссальных сил «сопротивлений анализу» различной этиологии, чей бестиарий можно собирать чуть ли на каждом дискурсивном углу.

Приведение обозначенных положений — это здорово и замечательно, но, скалывается впечатление, что сами по себе они могут лишь развлечь искушенную интеллектуальную праздность. В пределе — остаётся туманным, чего может ждать аналитик после того, как расчистит авгиевы конюшни «любви к истине» и прохождения трагифарса эдипова казуса. Может статься так, что анализ «прекратит своё существование» прежде или что в «конце туннеля» — обнаружится новый туннель или ничто.

Так или иначе, пока остаётся пожурить философов за то, что последние, к примеру, не установили связи между дерридианским даром смерти другому как демонстрации собственной незаменимости (нельзя умереть за другого) и преодолением в любви Ахиллом «логики обмена» в поступке собственной гибели ради уже мёрвтого возлюбленного. То есть благодаря следованию путям влечения к смерти, о Реальном любви будет что-то будет можно сказать, уклоняясь в обходном манёвре от последней, но «захватывая» в этом движении «танатонавтов»нечто от того, что «не обманывает».

По преимуществу, как выразился один зритель на YouTube:
“Искусственное усложнение абстрактных форм, не имеющих реального соответствия в реальности», — реальности и будет соответствовать «мертвящая простота» субъективной реальности в отсутствие искусства спекулятивных обходных манёвров, что чреваты Реальной любовью.

*Ведь и введение зеркальной фазы задала довольно мощный импульс к широкомасштабному теоретическому анализу многих феноменов на её основе даже "вглубь веков" антропогенеза, в то время как до того тема зеркальности осталась частным кабинетным интересом, например, психологов-гештальтистов, психиатров или психоаналитиков (Ранк).

"Фрейд в этой связи обращается к различным древним мифам и утверждает, что его исследования теперь объяснили, как люди могли придумать такие мифы.

Но на самом деле Фрейд сделал нечто иное. Он не дал научного объяснения древнего мифа. Он выдвинул новый миф."

Витгенштейн, 1946

Знатоки оценят, зачем сноска на фамилию и год высказывания.

— Н: Точно, Лолита. Спасибо, что напомнила. Все напутал)

— Н: Кстати, а имя "Лолита" у меня, похоже, вытеснилось после того, как я прочитал роман Набокова. Весь в краске, помню, сидел.

— Н: И что, забавно, заместилось на "Ева" - библейский мотив, все дела. Фрейд был бы доволен такой криптомнезией.

— Л: Ага, чистый человек, асексуал. Хотя Ева чистой ведь не была)

— Н: Во всём виноват Сатана

— Л: Ага, как в старом фильме "Мортал комбат")

— Л: В конце Лю Кенг, терзаемый чувством вины за гибель брата, говорит колдуну — моего брата убил Шан Цунг)

— Л: Четко очерчивает образ врага, мстит ему и прощает себя)

— Н: Многоходовка отличная. А ты неплохую аналогию подобрала. Пусть на уровне иронии, косвенно, но - попала в яблочко.

— Н: Мне стыдно...)

— Л: Я знала, что ты оценишь)

#юмор

Для интересующихся аналитической философией. В 2023 году — вышла работа Т. Жаккета, посвященная Алексиусу Майнонгу.

Современник Фрейда и видный представитель своего направления, последний известен, прежде всего, своей теорией интенциональных объектов. В широко известным споре о статусе истинности некоторых высказываний — в переписке с Б. Расселом, — Майнонг был, по мнению некоторых историков философии, просто «задавлен» авторитетом нобелевского лауреата, но, по существу, отверг неудобные для стройности собственной выстраиваемой онтологии аргументы.

После чего Майнонг был забыт для широкой общественности - и только стараниями последователей его теоретический аппарат не был списан в исторический архив. Прежде всего, эта философия может быть интересна классификацией статуса объекта. Майнонг находит место для «несуществования таких» объектов, как число, литературный персонаж или даже квадратный круг, не отбрасывая высказывание о них только потому, что они не прошли бритву принципа достаточного основания или не имеют «референта в реальности».

Сами обозначения: «несуществующие, логически непротиворечивые объекты», «несуществующие противоречивые объекты» — намекают на избирательность исследователя и нежелания идти на «поводу у возни с истиной» и в продвижении мышления к материям, которые «колеблют» принцип удовольствия.

Есть намёки на то, что Лакан читал Майнонга в 30-40 годы и мог подчерпнуть некоторые интуиции для своих дальнейших разработок, таких как: вещь или объект малое а. Было бы интересно когда-то встретить историко-философскую исследовательскую работу на эту тему. Однако, как нам кажется, на фоне последних достижений мысли, Майнонг может представлять интерес не только исторический, но и имеет основание быть перепрочитанным и реконцептуализированным.

Вышедшее в 2003 году «Самоизложение» — страдало полным отсутствием рецепций и сильной непроницаемостью в силу очень краткой формы повествования философа и, по сути, только 20 лет спустя, вышла работа, которая бы широко раскрывала и делала доступным аппарат мысли венского философа для широкой публики. Теперь и на русском — «Алексиус Майнонг, Пастырь не-бытия».

Обложка — прикреплена в комментарии.

https://www.ozon.ru/product/aleksius-maynong-pastyr-ne-bytiya-992262184/

Как к Реальному стягиваются латузы? Вопрос провокативный – даже борочный. Маленькое интересное наблюдение: Лакан не занимался фрактальной геометрией. Как и Жан-Мишель Вопперо. Интересно – почему?

Можно навоображать разные версии. Не было предметом его желания, т.к. не попало в поле его внимания. Однако, как не глупо демонстрирует т.н. когнитивная ошибка конъюнкции при придумывании сочетанных предположений: у Лакана “перо из рук выпало раньше”, нежели он мог уделить внимание причудливости фракталов. Мандельброт – открыл эту область в конце 70-х. годов.

Здесь важно обратить внимание, что производство регулятива знания “законодательной практики” – всегда отстаёт и просто “не знает”, что делать с новыми данными, полученными из области ли фундаментальной, прикладной ли или инженерно-технической плоскости. Так дело обстояло с изобретениями: атомной физики, нейро-наук, молекулярной биологии или же IT. Соответственно, образуется зазор “неизвестности как-с-этим-быть или как-это-понимать”.

Вот тут-то – подобно пчёлы на мёд – слетаются различные тотализирующие парадигмы знания: мистицизм, конспирология, романтизм – и далее по списку. Здесь важен временной промежуток, внутри которого ещё отсутствует внятная теория, способная внести в поле торможение по отношению к “конкуренткам”, однако этого может и не произойти и расчищать “авгиевы конюшни” придётся именно тем, кто подвизался оставить след на поприще признания. И полную чистку – произвести невозможно. Подобно хвосту кометы, за извлеченным из Реального объектом будет тянуться наслажденческий след.

Вспомним, что за рефрен связан с пифагорейской школой и по сей день: как и что об этом говорят. По сути, набор высказываний по этой теме можно свести к моральной сентенции: круг избранных мыслителей имел доступ к супранатуральному знанию, что черпали из мистерии чисел – и стоило совершить камбэк к подобным практикам. Конечно, когда в пору “более древних цивилизаций” религиозный церемониал при производстве долблёнки строго не “секулирован” от технической процедуры, говорить задним числом о том, что нужно “отделять зёрна от плевел” – довольно странно. Однако если взглянуть на это под углом, намёк на который дан выше – может показать, что и не совсем.

Зададимся следующим вопросом: что первично – мистическое “чувство” или символический порядок лунного цикла, размытия реки или расчёт земельной межи?
Нам кажется, что в логическом времени – как это случается с тишиной и криком – именно событие момента конституирования символического порядка из Реального – предшествует “трансценденции” и “морали” как таковой. В противном случае, могли ли тогда победить, доминировать и наследоваться такие теории, как: дарвиновская, ньютоновская или коперниканская? У каждой из них имеет место нехватка, в место которой мог целить “наследник” – и тем самым продлить “метонимию желания”. И именно в место обозначенной нехватки метят и латузы – но только чтоб установить порядок “однозначности истинны”, сшить “пуповину” Реального. Что они – также влекомы за траекторией “метонимии желания” и остаются в рамках этой оси, но создавая видимость крипто-метафоризации, на деле желание вытесняя.

https://syg.ma/@alexander-rottensteiner/jDe4kiV-wh6mXQ

Заметка с общими соображениями.

Версия для чтения в Telegraph - в комментарии.

По мотивам мысли Фрейда:

«Мы можем любить близких для себя людей, постольку-поскольку испытываем перед ними чувство — робости, стыда, смущения, неловкости и т.п. То есть являем свою закономерную уязвимость, доверяем другому. Это показывает перед нашими глазами, чем другой человек отличается от остальных, делает неповторимыми и незаменимыми — как он поступает с этими чувствами в нашем присутствии и нас это может оставлять неравнодушными. Однако если это чувство выходит из берегов, завладевает инстанцией Я полностью, то создаётся впечатление, что будто попадаешь в порочный круг и ничего больше нельзя сделать, потому как всё, что делал раньше, будто к этой порочности и привело — и ничего другого сделать больше нельзя без того, чтобы его снова не усилить. Эта безысходность может как убить любовь, не оставив ей места, так и сделать её патологической, мазохистской. Мы больше не можем себе позволить то, что раньше доставляло радость и чувство сближения без страха понести за этот простой и понятный человеческий опыт — суровое наказание.»

Порой, алгоритмы создают прецеденты события субъективной значимости.

Намедни YouTube предложил занимательный видеоматериал, в котором бралось интервью о «значении любви» у т.н. советских гражданина или гражданки в 1968 году — как раз пору майской студенческой революции во Франции.

Для уха, настроенного психоаналитически, почти сразу улавливается, с какой специфичностью обыгрывается лакановский постулат о несуществовании сексуальных отношений.

Более конкретно, в указанном материале это транслируется, например, как общая сложность придавать значение феномену в артикуляции, с одной стороны, с другой — повторение структуры этой сложности при запрашивании у «каждого отдельного» субъекта — с выявлением характерных дискурсивных маркеров, которые и поныне выявляются в публичной речи.

Однако — имеется место для неожиданностей. Так, одним субъектом женской сексуации было сказано: «Чего говорить о любви. По-моему, в последнее время об это стали говорить слишком часто. Слово затаскано…».

Условная трезвость подобного взгляда будто напрямую отсылает к реалиям если не 17 семинара, то общего скепсиса Лакана, который всегда был чуток к изменению «котировок» того или иного означающего в регистре истины.

Несомненно, интересным представляется и выражение позиции клерикального представителя, которому, как говорится, «было что сказать». Как с точки зрения объема речи, так и «общей основательности», на которую тот опирается. Тут мы встречаемся напрямую с тем, что Лакан говорил о «захвате» определёнными дискурсами — философским и религиозным — этого означающего.

И том, что если психоанализ отбросит разработку этой проблематики, то пожнёт следствия, которые можно обозначить как «исход Реального из дискурса навсегда». Однако в "дискурсе без" слов если и имеется ивентуальность продвижения по контуру регистра Real, то обещание этого оставлено и завещано Лаканом посредством формализации. При таком раскладе, дихотомия "физиков и лириков" — начинает играть по-новому засчёт смещения.

https://youtu.be/YGofk4e7Ot0?si=glHfglgUs1fw6QaK

Общие соображение на тему одной практической теории.

https://telegra.ph/Analitik-predpolozhitelno-oglushyonnyj-06-23

Друзья, хорошая новость под конец лета: появилась возможность оформить предзаказ ожидаемого издания книги «Написанное» Лакана в переводе А.Черноглазова.

Сам по себе выход первой части на русском языке является немаловажным событием, — даже если будет единственным, — поскольку помимо того, что собирает в одном месте основополагающие работы автора в эксклюзивном переводе и представлен ряд статей, которые появляются на русском языке впервые, с точки зрения истории психоанализа немаловажно иметь под рукой теоретический материал, который оставался «за кадром» столь знаменитых семинаров.

В Ad Marginem.

Провели беседу с Егором. Трудно предметно сказать, какой теме посвящена запись, поскольку для нас речевой формат является новым и экспериментальным и продвигаемся в этом деле мы на ощупь, а именно — в вопросе наслаждения в психоанализе.

И всё же даже после значительного редакторского изъятия материала, на наш взгляд, в слышимом осталось нечто от субъекта бессознательного.

В Шаббат позволим себе небольшую шалость. Хотя написание т.н. психоаналитического комментария к кинопроизведению несёт за собой груз довольно известного стыда от царящей профанации в подобном жанре, что обусловливает режим молчания, тем не менее подчас встречается ситуация, когда стихийная критика «рядового зрителя» заставляет пойти на сомнительное в своей основе высказывание.

В данном случае, речь идёт о фильме «Собиратель душ», не так давно сошедшего с проката в кинотеатрах. Наиболее частотный шаблон оценки сводится к сопоставлению со «стандартами» жанра ужаса или хоррора с привнесением в «концептуального» элемента, который заключается в погружении зрителя в атмосферу «жуткой странности происходящего». Наряду с тем, даются довольно мутные, с одной стороны, и напрочь заезженные соображения о «вредоносности мужской психопатии» и ужасных последствиях «неправильного материнского воспитания» - с другой и т.д. На деле же, мы хотели сделать акцент именно на *компоненте комического* в обозначенном произведении.

Состоит он, по выражению персонажа из другого кинопродукта, - Раста Коула из к/с «Настоящий детектив», - в «грехе отцовства». На самом деле, темпоральная логика разворачивания киноповествования даёт ключ к осмыслению к происходящему в фильме в лучших традициях вывода о «бессознательном намерении, лежащего в качестве последствия события - и в последействии переписывающее его значение». Иными словами и говоря образно, радиальное и асимптотическое схождение к разгадке сюжета: «воспоминание» забытого окончания - и запускает всю цепочку происшествий, циклически замкнутых на отсутствующий центр.

Переходя к содержанию и говоря более конкретно, главный персонаж Ли Харкер вынуждена иметь дело с обстоятельствами загадочной серии убийств и вести их расследование, в которых отцы семейства , индуцированные непонятным влиянием, убивали свою семью, а затем кончали жизнь самоубийством, притом что о маньяке известно лишь постольку, поскольку на месте преступлений им оставлялись зашифрованные послания, которые никому разгадать не удавалось до прихода детектива Ли.

Комическое начинается с того, что ход в продвижении расследования кладёт сам преступник, - что себя именует «Долгоногим», - посещая дом Ли и давая ключ к расшифровке писем-открыток, оставленных им на месте преступлений с припиской: «Скажи им, что до всего догадалась сама». Именно с этого момента - само расследование «вовне» становится метонимией, синхронно протекающего расследования «изнутри». Подоплёка внутренних разысканий героини посвящена попытке устранить амнезию событий своего 9-го дня рождения. Не стоит удивляться тому, что этот эпизод является метафорой вопроса о символическом рождении по к отношению к желанию того, кто этот акт учредил.

Как бы «тонко» или «толсто» не был отдан намёк на откуп совести зрителя-интерпретатора, но он, по всей видимости, заключается в том, что именно Долгоногий и является отцом девочки Ли, однако обретает он этот статус отцовства при довольно причудливых обстоятельствах - буквально не являюсь «папашей по линии кровного родства». Гиперболически выписанный персонаж-маньяк, что движим, по всей видимости, реализацией персверсивного фантазма убийств семей «отцами семейства», подчиняется закону «либо подчинись и исполняй» либо «нет и умри» с инкрустацией этого сценария в тело христианского мифа о заключении сделки с дьяволом - или трансгрессии запрета заповеди «не убий» в широком смысле.

Однако с первой же попытки нашего горе-маньяка выясняется, что что-то в его похождениях не клеится, поскольку в «последовательность исполнения» вмешивается игра случая один элемент оказывается выпавшим и свершение акта венчается неудачей. При следующей же попытке «воплотить» своё решение в жизнь, «злодей» сталкивается в неожиданностью другого рода: женщина, «биологическая» мать главной героини решается подчиниться перверсивному «исполнению закона» и заключить сделку, сохранив жизнь дочери, но взяв на себя роль медиатора между медиатора-исполнителя между «проклятьем» и его воплощением. Тут-то и обнаруживается двойной комизм ситуации, в которую попадает наш маньяк: во-первых, тем самым он даёт жизнь девочке в день её рождения, невольно для себя становясь её символическим отцом, во-вторых, сама мать, столкнувшись со страхом потери объекта в виде дочери, переобретает отношения с ним посредством иного символического принципа, заняв конкретную символическую позицию - благодаря чему парадоксальным образом эта неудача привела к удаче исполнения «сценария» нашего папаши.

Следующим слоем комического является само бытование антагониста - точнее, неудача быть. Дело в том, что даже несмотря на то что Долгоногий получает в «распоряжение» эффективную «исполнительницу» собственной фантазии, он самостоятельно устраниться со сцены бытия не может - как подобало бы статусу символического отца, от которого могло бы остаться только «имя» акта отцовства. Именно потому, на наш взгляд, он и «обращается» к главной героине фильма, чтобы та установленный порядок и нарушила, узнав о своём «предназначении» и дав отцу возможность не быть «исключенным» из порядка - т.е. в него включиться символически именно как отцу мёртвому, что и происходит в конечном счёте в сцене отцовского самоубийства при разговоре с Ли, однако это стало возможно лишь при устранении той, кто, как кажется, работает бесперебойно - самой матери героини. До того же ему ничего не оставалось, как приобретать «затычки для ушей» и до дурной бесконечности создавать кукол для очередного убийства.

Мы можем лишь заключить, что главная героиня, на сколько бы с виду не был неопределим её статус в ходе фильма, чётко вписана в неразрешимость желания и чреватой им воспроизведения неудач Долгоногого в качестве той, кому волей-неволей пришлось иметь дело с его нехваткой как папаши, которому надлежит претерпеть кастрацию к трансгрессии грехопадения.

Немного поговорили о специфике вхождения в аналитическую ситуацию. На деле, данная тема освящается не так редко, одако при каждом обсуждении имеется своя "турбулентность" высказывания, относящаяся к говорящему.

11–12 октября в доме-музее Фрейда в Вене прошла конференция, посвященная меланхолии. Говорим об утрате объекта, работе траура, Витгенштейне, тревоге, passage a l'acte.

Конечно, не были затронуты уточнения, данные Лаканом в 6 и 10 семинаре, как и не менее интересная связь с тематикой дерридианского вопрошания о логике призрачности и выходящее отсюда дилемме Мейясу, тем не менее заданный концептуальный горизонт достоин дальнейшего обсуждения и вклада в теоретическое мышление


https://www.youtube.com/watch?v=ypP64Hz6ZVs