И дополнительно. Тем, до кого ещё не дошла весть, хотим сообщить: в свободном доступе появился перевод на русский язык IV тома семинаров Лакана "La Relation d'objet" благодаря стараниям Степана Мощенко.

Бытует мнение, что на русский язык переведено больше всего семинаров. Если верить этому слуху, то сейчас - этот воображаемый "отрыв от всех остальных" стал ещё больше.

Другой вопрос, что перехода из "из количества в качество" не существует и становится интересной судьба доступности к текстам: будут ли у неё последствия в виде качественных скачков в прибавке психоаналитического знания или же чего-то ещё.

P.S. PDF - прикреплён в комментарии.

Мы хотим немного поговорить об аналитическом обращении к кино и литературе. Опасность подобного жанра чревата скатыванием в область как рецензий кинокритиков: что является своего рода «паразитом на теле» произведения и не находит оправдания перед взглядом более-менее искушенного читателя. Так и в т.н. жанр аналитической интерпретации, который отличается от первого лишь ощущением большего стыда и отвращения в следствие профанации, что формируется в силу неудачи в попытке внесения в культурное поле шока и смятения, исходящего от фрейдовского желания быть представленным речью определенного типа и продиктованным исходящим из неё особо сильным соблазном. Соблазном, грозящим так подорвать положение знания, что извлекаемому с его помощью наслаждению может быть внесена помеха — что-то необратимое, что присущей установленному «порядку» знания процедуре отмены не даст состояться.

Примером этому может послужить вмешательство в сладостратный пир текстопроизводства в отношение «Гамлета» Шекспира. Как показывает Лакан, до появления фрейдовского текста, потоп «гамлетоведения», скажем условно, блуждал в потьмах, стараясь найти черную кошку в тёмной комнате. И лишь Фрейду удалось внести нечто внятное, что в полной мере претендовало на структурный взгляд, из которого уже Лакану удалось извлечь значимое и развернуть впечатляющую панораму произведения, что не только пережило своего автора, но и не оставляет равнодушной публику и по сей день как в виде оригинала, так и различных «дериватов», как, скажем, «Король лев».

Однако эта актуализация произведения казалось довольно странной после периода довольно продолжительного забвения, что продолжалось вплоть до 19 в. Создается такое впечатление, что внезапное беспокойство, вызванное Гамлетом, и побудило лавинообразный шквал «критик и анализов» — только чтобы отменить и вновь погребсти факт реставрации на публичной сцене шекспировского эксцесса. Ностальгия по утраченному с попыткой его повторить, а затем замазать активной деятельностью так, будто это не имело место — созвучно базовой обсессивной операции запирания следов. Казалось бы, у этого факта нет никакой причины, но его явленность в виде неустранимого остатка, не могла оставить всех в «иллюзии блаженного неведения». Совсем не случайно, что анализ, которому подвергается принц датский, содержится в семинаре, что носит имя «Желание и его интерпретация». Лакан желает то, что желал Фрейд — выяснить, откуда возникла суета вокруг забытой трагедии и на этой основе совершить высказывание.

Ранее уже говорилось, что литературное произведение откреплено от своего акта. И этот акт оказывается забыт за тем, что могло бы удовлетворить желание читателя, который ищет в тексте «фантазматического резонанса» благодаря сублимационным усилиям автора не удовлетворять желание собственное на сцене Другого в поисках соискания признания. Однако были примеры произведений, внутри которых акт всё же содержался. Устранить эту несостыковку, которая, как кажется, обязана недопониманию слушателя «Лаканликбеза», можно внесением следующего различия: из того, что акт высказывания откреплен от содержания и ничем его не напоминает, еще не следует, что внутри не могут содержаться описания следствий акта высказывания с помощью языковых средств, который уже будет иметь отношение к регистру письма, а не речи: письмо само по себе является «другим местом», в котором может располагаться акт высказывания речи, который не имеет отношения ни к автору, ни к нарративу, ни к факту опубликования.

И в таком случае произведение может оказаться плохо «перевариваемым» и плохо «усвояемым» в принципе, но отделаться от которого будет тем сложнее, чем больше прилагать усилий умолчания либо же избыточности в «перечитывании великой классики».
Хорошими здесь примерами служат «Великий Гетсби» и «Преступление и наказание».
Однако существует сбой в другом месте — к чему мы старались подвести — вездесущая головная боль писателей: экранизация литературного произведения. Так, о «Гетсби» было сказано, что «эту штуку невозможно экранизировать: невозможно изобразить акт высказывания, содержащийся в тексте».

Исходя из сказанного, можно предположить, что присущая экранизациям хромота того рода, что и попытка свести акт высказывания только к его содержанию — пусть и в виде кинонарратива.
Также отличной иллюстрацией может послужить известная своей борочностью в определенных кругах история сотрудничества по экранизации «Соляриса» между сценаристом Андреем Тарковским и Станиславом Лемом.

Сам Лем, комментируя этот редикюльный сюжет, в трогательной манере указывал на свою слабость в переводе фабулы из романа в формат т.н. пьесы. Которая, как кажется, более подходит к формату киноповествования. Однако если указанный формат и лучше подходит для кино, то это еще не объясняет широты проблемы, с которой столкнулся не только Лем — и потому можно сказать, что его объяснения имеют отношение к причинам, о которых он не имеет никакого представления, но приписывает собственной писательской «слабости»: т.е. о чём-то бессознательном. Притом, сами хитросплетения и антагонизмы «отношений» авторов и сценаристов — могут стать материалом для достойной экранизации.

Довольно притягательной силой может обладать для воображения антитеза: город (искусственный свет) — загород (естественный свет звёзд).
Ведь ещё во времена до коперниканцкого переворота, просвещенный городской житель ещё мог уповать на то, что, выйдя в ночную пору на улицу и обратив взгляд к небосводу — обнаружить, что всё на своём месте. Порядок мира зиждется на фундаменте, суть которого в символической цепочке, заданной ещё Птолемеем — достаточно лишь бросить взгляд. Взгляд, для которого небесные символы являлись гарантом того, что божественная воля не обманывает.

Теперь же, когда, благодаря плодам просвещения, субъект знает, что божественное не только изгнано повсеместно, когда не только «звёзды замолчали, потому что у них рта», но и когда т.н. зодиакальный круг разоблачён и понижен до уровня древних предрассудков, воображение космического может ему давать пространство для «контейнирования скорби» и больше не являться условием для кантовского удивления чем-то «внешним» по отношению к наблюдателю.

В известной байке, когда Лакан на званом ужине спросил советского психолога: «а космос — это где?», — тем самым оскорбив последового, мог намекать не только на то, что мыслить метафизическими категориями для тех, чей народный представитель первым в истории побывал на пределами земной атмосферы, по меньшей мере странно. В его вопросе могло содержаться скрытое сомнение: а побывал ли первый космонавт на самом деле «там», куда своими трудами его намеревалась вывести современная наука?

Говоря грубо, если лучшим умам цивилизации, благодаря техническим средствам, удалось вывести аппарат с представителем вида homo на околоземную орбиту или прилунить целую группу, то это ещё не значит, что сам субъект хоть что-то усвоил из тех плодов, что извлекла наука из Реального. Если субъект всё ещё «пользуется» устаревшими символическими средствами.

Отсюда можно предположить, что в какие бы дали не грезил субъект попасть или реально не осваивал, он безнадёжно запутался и увяз именно в способе мыслить места. Речь идёт, конечно, как минимум о евклидовом и неевклидовом (лобачевском, но не только) пространстве. То, что считается предельно «внешним и далёким» — по сути может оказаться самым «внутренним и близким». Местом по ту сторону субъекта, но для которого больше нет необходимости смотреть в небо, а достаточно лишь немного сместить взгляд (параллакс) на то, что происходит буквально под носом. Также как и нет необходимости брюзжать на искусственную «засвеченность» городом звёздного неба, по причине этого ехать куда-либо, чтобы потом со скукой обнаружить, что ничего особо на небосводе не поменялось.

Что молчание "оттуда", отсутствие ответа — по сути глухота субъекта к собственной речи: умалчивание там, где ему было возможно явиться в качестве эффекта говорения. Ведь известно, что тишина логически следует за шумом, а не предшествует ему.

Тайна эстетики и влечения к звёздам кроется точно не в ресентименте к научно-техническому прогрессу.

Нередко случается так, что форма-причина обращения женского субъекта к специалисту выражается следующим образом: «ребёнку не хватает отца».

Не обязательно в таком случае речь идёт о т.н. неполной семье, где чадо воспитывает одна мама. Так же из совокупности обозначенных случаев львиную долю составляет ситуация, когда воображаемо присутствующий отец, на деле утрачивает в силу каких-либо причин место представителя и соответствующую функцию ему отправления закона.

В «народных» высказываниях — подобное положение выражают в высказываниях, в которых матери появляется необходимость (надлежит) взваливать на свои плечи груз [по крайней мере, часть] отцовских «обязанностей»: «Пашет как отец».

Для этого положения дел мы предположили, что по ту сторону адресованного специалисту требования, лежит другой вопрос, а именно: женский субъект задаётся вопросом о своём положении, что в терминах измерения символического выражается как запрос признания. Другими словами, это вопрос о том, что ребёнку не хватает присутствия женского субъекта именно в качестве матери.

Здесь можно задаться вопросом о том, в каком структурном отношении находиться мать ребёнок и фаллос. Но примерно ясно одно. Что для ребёнка может быть неочевидным место материнской нехватки и соответствующим для него логическим сбоем в постановке вопроса: «Чего же она может желать?»

Даже опытный аналитик может столкнуться со случаями довольно нетривиальными, удивительными для его пёстрого бриколажа экспириенса — блужданий в лабиринтах психической жизни.

Одним из таких поучительных кейсов становится обращение по поводу судьбы домашнего питомца, к которому хозяин оказывается очень сильно привязан и испытывает страх за его дальнейшую судьбу.

В частности, до субъекта «внезапно» может дойти, что его любимец, по тем или иным обстоятельствам кастрированный или стерилизованный, в конечном счёте с неизбежностью оставит этот мир и своего покровителя с аффектом утраты. Данное навязчивое состояние может подчас принимать черты безысходности и доводить субъекта до подлинного отчаяния.

Конечно, в т.н. странах первого мира с подобными трудностями уже столкнулись давно и, более вероятно, что решение к данной проблеме выработана средствами услуг репродуктивной медицины. Более того, услуга «инсеминации» для домашних животных не является чем-то новым в деле селекции элитных пород животных.

Однако мы обращаем внимание на своеобразное логическое запаздывание, образовавшее симптом, которое демонстрирует субъект в своей речи — замещенным образом по отношению к вопросу смерти, проблематики кастрации и продолжению рода.

Ведь можно справедливо задаться вопросом: отчего был пропущен целый логический такт именно в то время, как требование (степень требовательности)«ответственности, сознательности и внимательности» в выборе и уходе на любимцем, налагаемое на субъекта, может приближаться к уровню запрашиваемого с субъекта — при решении завести ребёнка. И являться чуть ли не прямой аналогией, своеобразным «экзаменом» на путях жизненно важного решения в представлении субъекта, в то время как «извне», для наблюдателя, речь идёт о простой метонимии.

Безусловно, структурно можно предположить, что мы сталкиваемся с базовым acting out, лежащим в перспективе желания Другого. И следующей за ней тревоге, что побуждает субъекта обратиться к желанию «быть излеченным».

Однако нас интересует статус указанного логического ляпсуса. Создаётся такое впечатление, что таким образом производится своеобразная демонстрация под взглядом Другого в терминах провокационной отмены или, по крайней мере, максимальной — в пределе, бесконечной — отсрочки столкновения с последствиями кастрации и его разрешения в Эдипе: «быть может, мне через всю эту смехотворную драму и надлежало пройти, но посмотреть, как я с этим буду обращаться в плане принятия на себя долга наследства, я тебе не дам».

Чем это чревато для клиники? Не вдаваясь в сложности переобретения сексуации, можно сделать акцент на сугубо «культурном», публичном характере образования симптома. То, что кажется сугубо частной, бытовой и «необязательной» причиной обращения — на деле, может статься, является «потусторонним внешним», неузнаваемым требованием, от которого субъект никак не может уклониться, какие бы усилия он не прилагал по реализации проекта своего «маленького уютного Эдема на Земле».

При общении с приятелем выяснилось, что сегодня, ранним утром, с одного из космодромов должен был состояться важный и ответственный старт ракеты-носителя. И данное упоминание навело на ряд мыслей. Символическая ли это реминисценция, ностальгический камбэк или что-то ещё — покажет время.

Накануне 2013 года, — кажется, на ресурсе N+1 — была новость о том, что NASA и ESA — прогнозируют падение крупного метеорита где-то в районе Южного Урала 14 или 15 февраля.

В тот момент новость показалась довольно захватывающей и даже загадочной: ещё никогда до того на глаза не попадалось уведомления о прогнозировании подобного события — да ещё, по совпадению, в том регионе, местом, где имеется возможность самостоятельно пронаблюдать небесный феномен.

Любопытство заключалось даже не столько в том, чтобы лицезреть эффектное шоу, устроенное волей ньютоновской механики. А в забавной констелляции случайностей: в этот же день был получен подарок в виде бестселлера Фрейда «Введение в психоанализ». Одногруппница на форзаце книги от руки написала поздравление, в котором содержалось явное пожелание «следовать стопами великого учёного».

Однако, как и говорил Фрейд: значение случайностям как возможному сценарию мы придаём лишь задним числом, исходя из неявных для самосознания предпосылок. И оказывается важной не только содержательная часть рассказываемой истории, но и структурное отношение элементов, её организующих.

Как это обычно и бывает у жизненной пьесе «типичного студента»: Фрейд на года отправился «почётно простаивать» своё место среди коллекции иной psy-литературы. Промежуток этот можно обозначить как «анти-Фрейд» в силу захваченности научным дискурсом и поиском «святого Грааля» истины. Дело дошло до того, что в качестве издёвки, по обе стороны обложки «Лекций», были поставлены «Евангелие от атеиста» Питера Богоссяна и «Почему Фрейд был неправ?» Ричарда Вебстера. Перефразируя, скажем: здесь блюлась «верная неверность». И уже тогда проницательный и саркастичный взгляд мог бы провести аналогию с грешником де Сада. Или — скабрезно намекнуть на «самоисполняющееся пророчество» Эдипа.

И только в 2017 году — произошёл так долго откладываемый и сдерживаемый атмосферный взрыв «фрейдовского болида» и его непреходящие следствия.

В общем смысле, вспоминая и соединяя в представлении падение челябинского метеорита, первую книгу Фрейда и исполнение первого «сознательного юбилея» (20 лет), сейчас — 11 лет спустя — хочется верить, что «великое открытие венского учённого» — и далее будет нести свой взрывной и подрывной потенциал.

Хотя эрудированный насмешник и может сказать, что в строках выше видится лакановский «метеор как фаллос» — мы ему ответим Лаканом же: такие явления, как метеор или радуга, имеют значение только для субъекта и «существуют» только для измерения его «психической реальности».

Фаланстер — явно на что-то намекает🤔

Среди психоаналитиков возникает много вопросов относительно формы т.н. удалённого/online анализа. По общему соображению, большая часть этих вопросов формулируется в отношении между преимуществами «живого присутствия аналитика» и потребностью анализанта.

Но вроде ещё с эпохи Фрейда в сеттинг заложена идея, которая подразумевает, что до анализанта так или иначе будет донесена необходимость как-то обходиться с удовлетворением своих потребностей —самостоятельно. Аналитик с наклонностью обязан следовать пути принципа абстиненции.

Однако в свете создаваемой на почве технологических новшеств в измерение клиники суеты, будто классический ориентир становится недостаточным.

По аналогии, ситуация напоминает ту, что то и дело происходит в совершенно иной от психоанализа области — в сфере IT. В частности, скажем, для разработчиков, тестировщиков или аналитиков данных. Если специалисту есть необходимость совершить выбор в пользу варианта «работать из дома», то для него во весь рост может встать целый ряд проблем, неочевидных «до получения опыта» для тех, кто ранее работал в офисе или вовсе не сталкивался с подобным форматом.

Можно было бы поспекулировать, в силу каких обстоятельств субъект может буквально бежать из офисного пространства, организованного по принципу openspace, рационализируя это мантрой о вмешательстве другого в эффективность процесса разработки, —включая т.н. «причёсывание чистоты кода», — однако нас интересует затруднение, что возникает при «переходе». Затруднение, нарушающее ожидание воображаемого порядка — говоря проще, что нехватка будет устранена.

Конечно, произойдёт её смещение, но интересно то, какое затруднение она поставит для субъекта и каким образом он будет с ней обходится. Нас интересуют варианты, — хотя и может показаться, что говорится о сущей бытовой тривиальности.

Так, субъект сталкивается с тем, что можно со всей условностью обозначить как мерцание представления — несрабатывание символического регистра. В условиях домашней обстановки, что продумана и организована «по вкусу», для субъекта будто пропадает разница: «дома ли он — как на работе» или «на работе ли он — как дома»? И вытекающие отсюда симптомообразования или их дальнейшее развитие в виде прокрастинации, саботирования deadline, торможения деятельности, ангедония от получаемых результатов, дистимии от процесса и т.д.

Интересно здесь именно применение т.н. lifehack — к наличному симптому. Строго в логике двухфазного срабатывания последнего, такие ухищрения тоже является частью комплекса. И всё же важно постараться выделить специфику второй фазы. К примеру, «на фон» (второй монитор) может быть поставлено видео — набор кода другим разработчиком; или — необходимость всё же на время покинуть «домашнее пространство и посетить т.н. coworking — альтернативное пространство для работы между «офисом» и «домом».

Компромисс в аналитическом смысле здесь налицо. Но такое впечатление, что выражается он в форме призыва присутствия воображаемого двойника, при котором может быть призвана вся диалектическая динамика зеркальных отношений (пр. соперничество), при которой «дело, наконец, сдвинется с мёртвой точки». И как мы помним, в воображаемых отношениях с другим включается логика объектных отношений. Говоря иначе, другой здесь затребуется как объект — объект для удовлетворения потребности.

В путах невроза, субъект, основательно «нашпигованный» отброшенной тревогой Другого, то и дело не может себе позволить маломальской разрядки, «придавленный»бессознательной виной. Смена регистра «отношений», способов обойтись с нехваткой: с требования Другого и acting out на потребности Я и стабилизацию в виде симптома на языке потребности и её объекта в «изоляции» от требования — быть может, и позволяет субъекту искомую разрядку и получить, как-то связать тревогу. Кажется интересным, что то, что аналитику захочется назвать «регрессией», «инфантильным», на деле является развитием симптома, — т.е. чем-то новым в т.з. этиологии aka дерридианским срабатыванием второго перед первым.

Завершая нашу аналогию, перебросим мостик назад — к вопросу об удалённом анализе.

На начальных этапах аналитической ситуации, анализант будет выказывать тенденцию к удовлетворению потребности. Соответственно, аналитику не остаётся ничего иного, как всячески ускользать из логики воображаемых отношений, постепенно возвращая анализанта к измерению желания. И всё это верно для «кабинетной» — не «офисной» и не «домашней» — формы работы. Теория дидактического анализа любит подчёркивать и делать акцент на сугубой искусственности сеттинга — как если бы в поддержании такого статуса аналитик находил «нескромный повод для скромной гордости».

Но дело в том, что степень искусственности может возрастать — как это происходит с появлением дополнительных степеней технического опосредования. То, что, как казалось, должно внести «упрощение и упрощение» в процесс, на деле оборачивается чем-то таким, что символизировать только предстоит. Аналитик сталкивается в чистом виде с тем, с чем сталкиваются юстиция всякий как, как тот или иной технический объект или технология обнажает принципиальный логический разрыв между объектом и полной произвольностью обращения с ним и полной невыводимостью из «бытования» первого — второго (как надлежит быть для всех), кроме «внутренней технической номенклатуры». При таких событиях, законодательная транспарентность воображаемого регистра — останавливается. Это касается и сеттинга.

Аналитику приходится ad hoc, порой часто на ходу придумывать способ, как организовать своё рабочее пространство в условиях отсутствия доступа к кабинету. Какие меры предпринять, чтобы занять позицию объекта-причины желания как явленность для анализанта в новых условиях.

И тут мы уже видим, как незаметно сместили фокус вопроса с анализанта — на аналитика. И действительно, те, кто делает оговорки о практике, не дадут обмануться: даже если аналитик ведёт приём удаленно в собственном кабинете, воздержаться от удовлетворения собственных потребностей «на глазах или слуху» анализанта —становится трудной задачей, доходящей подчас до формы невротической навязчивости.

Резонно при таком раскладе заподозрить в беспокойстве о потребности анализанта — тревогу аналитика насчёт собственного положения или статуса. Как если бы аналитику было необходимо заниматься абстиненцией не только соискания удовлетворения со стороны анализанта, но и — потребности собственной: т.е. в обе стороны.

Фрейд в практических работах представлял аналитический процесс как обмен, диалог между бессознательным и бессознательным. Сегодня мы можем удивиться его почти что беспечности и простоте принципа. Конечно, социальные условности той поры позволяли курение. Сейчас — это непозволительная роскошь, дурной тон. Аналитику надлежит стать никем и ничего, кроме пустоты и речи, не производить и никаким образом себя не удовлетворять.

До какой степени и как долго психоаналитик способен занимать присущее ему место в условиях возросшей требовательности абстиненции, как ему организовать собственную практику, рабочее пространство — конечно, зависит от проработки собственной тревоги и возвращения ему вопроса о желании на т.н. контроле. Сейчас, как никогда, невозможно опираться на существующие предписания — только на исходящий от них ориентир в сторону Я-идеала.

https://syg.ma/@alexander-rottensteiner/dora-uhodit-ne-po-angliyski

версия для чтения в Telegraph — в комментарии.

Занимательное наблюдение с полей IT: обучающие организации отмечают, что в последнее время активно растёт тренд поступающих «взрослых мужчин» — кто прежде с информационными технологиями даже в помыслах будущей деятельности был не связан.

Особый акцент, вызывающий у педагогов удивление, делается на подкатегории т.н. «вахтовиков». Когда последним задаётся вопрос, что же их побудило так серьёзно жизненный поменять вектор, те отвечают примерно следующее: «хочется быть рядом и видеть, как цветёт жена и растут дети. В удалении — это невозможно. Нужно быть что-то менять».

Красноречивы сами по себе формулировки, что выставляются в качестве «аргументов». Бросается в глаза, что в речи подобного типа содержится указание на требование, которое обслуживается субъектом в своём столь наивном и и благолепном выражении.

Наравне с тем — полное неведение субъекта относительно «происхождения» наложенной на него грядущей перспективы, в которой тот волей-неволей вынужден будет обретаться. То, что аналитики выражают означающим «бессознательное» — в данном контексте несёт в себе шлейф с особо пикантными нотами.

Дабы уклониться от сугубо меркантилистских и утилитаристских толкований, сразу стоит обратить внимание на «феноменологию» выше приведенного высказывания. По обыкновению, невоспитуемый и глухой как пень к призыву созерцать за «практиками материнства» и «создания видимости маскарада» генитальный субъект при любой удобной возможности то и дело стремится сделать ноги, затерявшись в группе себе подобных, выстроенной на основе идентификации «солидарности понимающих».

Именно необходимость в «особой трудовой сплочённости» — служила культурной рационализаций для образования подобных «мужских резерваций». Однако, как кажется, и тут картина меняется: старые «оправдания» больше не исполняют прежней функции «ограждения».

При таких обстоятельствах субъект, худо-бедно нащупавший собственную генитальность, основательно сбивается с толку.

Конечно, теория говорит нам о моменте столкновения с формами наслаждения и способами обхождения с ним, о котором «отцы отцов», как говорится, ни «ни сном ни духом». Соответственно, здесь во весь рост встаёт вопрос об историчностности наследования «эдипальных паспортов» и «права/разрешения», делегируемое ими для выстраивания позиции по отношению к «женскому» желанию.

Что же, оттого аналитику и интереснее наблюдать, как будет складываться игра на поле несуществования сексуальных отношений.

Итак, настало время для некоторого ворчания. В пору злободневности, речь пойдёт о любви. Конечно, когда говорящий намеревается открыть рот, чтобы что-то по этому поводу выразить, сложно избежать характерного придыхания, которое потенциальный реципиент может предвкушать и на поводу у которого так легко свернуть на тропы монастырской ограбы принципа удовольствия.

В суе же велеречивый и паточно-сластный ресентимент служит целям сомнительного толка. По выражению писателя, здесь, кроме как "напурдонить в святой Грааль" истины, добиться чего-то вразумительного сложно, а мы помним, что неё непрерывно "плюют и гадят". Игра на повышение или понижение котировок любви — путь как заведомо избавленный от самой любви (поскольку нет необходимости распространяться о том, что имеет место быть), так эвристической ценности осмысления.
Последнее — обязано не "общему оглуплению", что индуцирует амурный фармакон наподобие испускаемых ядовитых миазмов. Нет. А тому, что "экономический" способ высказаться задаёт и подключает перспективу "желания удержать", в которой символическое инвестирование не приносит никакой прибавки, но "набивает брюхо" — капитала первично награбленного знания у раба. Быть может, потому для Лакана тематика любви "фонит" оральными коннотациями орального насыщения "ням-ням" (вспоминаем "Зелёный слоник") и ему, в пору теоретического отрвращения, было необходимо совершить детур к фрейдовским судьбам влечений — и придать им топологическое прочтение, чтобы "охладить пыл" чрезмерной аддиктивности и наконец-таки "высвободить" их "драйв" из искусственного закабаления иудо-христианской традиции. Быть может, потому Фрейд строг, сух, малословен и скептичен и избирает "натуралистический" фрейм, когда заговаривает на любовную тематиуа, оставляя её царства нарцизма.

В любом случае, мы бы хотели если и не сказать что-то новое, но, по крайней мере, сместить фокус и немного иначе расставить акценты. Уже Лакан недвусмысленно заявляет, что оставлять вопрос любви в распоряжение нечистой совести философско-мистического созерцания — значит совершать предательство не только по отношению к теоретическому влечению, но и делать крупную уступку как фидеизму, так и науке. Если Реальное любви не будет помысленно,  то психоанализу не стоит ждать "благой вести" в претензиях на своё существование. И в лучших традициях себя самого оставляет лакуну — расщепление межу любовью нарциссической и её символическим статусом в их отношении к Реальному. Быть может, это то, что Лаканом было "завещано в наследие" продолжения своего мышления: продолжив Фрейда, так сказать, передал эстафету.

На первый взгляд, игра действительно стоит свеч. На кону стоит ставка любви в переносе, — а значит, принципиальный момент клиники по завершению анализа в виде т.н. преодоления переноса. Самой по себе возне и спорам вокруг якобы обесценивания "живой" любви, — которая задаётся и держится в рамках искусственной аналитической ситуации, вызванной требованием абстиненции, что продиктована сеттингом, — стоит выставить "преграду" и утвердить, что пенатах аналитического дискурса никакой "естественной" любви не существует, а имеет место его (дискурса) продукт в виде S1 — господствующего статуса произведённых им означающих, на которые Фрейд и учреждает "первичный" перенос. Говоря иначе, о любви уже нельзя вести речь, не имея в виду эффектов фрейдовского предприятия — пусть о нём картезианская достоверность себе никакого отчёта может не отдавать до посинения или гробовой доски. Ситуацию любви можно переопределить как сугубо "искусственную" и единственно данную в таком статусе как отправной точки разговора о ней — и лишь затем её ретроактивная "натурализация" в силу того "неудобства", что придаёт ей анализ, чтобы хоть как-то пестовать химерическую ауру "истинности", поддерживать план воображаемого.*

Но вернёмся в фрагментам проекта Лакана. По меткому наблюдению исслевателя, в англоязычной среде странным образом распределено внимание по отношению к комментарию Лаканом Антигоны, однако его прочтение "Пира" Платона как бы обойдено умолчанием почтенным молчанием искушенной публики.

Данная "закономерность", как кажется, — будто в насмешку — злоиронически повторилась в русскоязычной среде: как только вышел семинар "Перенос", вроде бы началось какое-то тенденциозное кудахтанье и трепыхание по поводу новинки, однако существенных теоретических плодов по его  поводу можно в истончикам считать по пальцам одной руки; в то время как курлыканье о вышедшей в свет "Этике психоанализа" — в виде синтенции "не уступай в своём желании" ли — продолжает то тут, то там всплывать в речах аналитиков и анализантов. Когда — и на это обращаем особое внимание — уже больше десятилетия до выхода восьмого тома на русский язык был переведён очень въедливый и строгий следованию букве Лакана комментарий к этой работе. При всём том (что немаловажно), как отмечает Кьеза, этот том довольно "оптимистичен" и даёт предпосылку для воодушевленых пересудов о возможном героико-трагическом разрешении любовной коллизии в ходе психоаналитической практики, намеченной в семинаре 7, однако уже в семинаре 9-м "Идентификация, в "пессимистическом" взгяде на судьбу любви в анализе, " — отходит в сторону сепарацией желания от любви.
Интересно, что 9-й семинар можно с лёгкой руки отбросить (он, как помнится, так и не издан даже на французском) и пробавляться "героикой" Лакана, но даже этого не делают, предпочитая мнимую трансгрессивность Антигоны. Хотя эту трансгрессивность, быть может, и в шутку, можно было возвести к "злоупотреблению" применения анализа Фрейда — к дочери Анне (по его выражению, своей Антигоне) и последующему замыканию последней на теме "защиты в психоанализе": быть может, аналитик (по выражению Лакана) действительно в первую очередь защищается сам, а точнее — встаёт на место защит анализанта, "одевается" в них,  только для того, чтобы оградить себя от той титанической сложности и усилий по проработке переноса, на которые указал Фрейд; действительно, проще оставаться в логике дуальной воображаемой связи объектных отношений, нежели посредством символического регистра фиксировать очертания речи Другого по ту сторону нарциссической диады.

На поверку, лакановская фетишазия символичного оказывается либо плохо усвоенной в виде критики "лакановской идеологий" в онтологизации означающего: вместо того, чтобы внимательно проследить хитросплетение разработки концепта означающего, неодназначность позиции в отношении на протяжение всех сесинаров и сугубую незавершённость лакановской инновации, — сразу начинается марксоидное кудахтанье и откапывание падали; и не нужно всех собак вешать на Миллера и ханжески делать из него лаканианское пугало, когда у самих критикующих аналитиков не хватает "пороха" проделать непростой теоретический анализ или хотя бы более-менее постараться серьёзно разобраться в вопросе. Либо отбрасывается напрочь невразумительными рецепциями гватаризианского шизоанализа, под которыми закрадывается разыгрывается просто-напросто юнгианский маскарад.

"Плохой марксизм" и юнгианство — во что, как минимум, лежит на тропах осмысления "любви в анализе". И они должны быть оставленны для дальнейшего продвижения. Имеется своего рода "общественный сговор" — чтобы держаться (или — удерживать) подальше от фрейдо-лакановской проведевтики любви и помеченных после того "симптомах" настоятельности, что так ярко присутствуют в нашей повседневной жизни.

И если же нам "суждено" выйти к Рельному в любви, на контуры которого указал "поздний" Лакан и закрепить за психовнализом статус "флагмана эпохи", то делать это нужно, как кажется, посредством занятия в позиции "идиота" в речи, поскольку:

"...если цель истории заклю­чается в том, чтобы «внушить, будто у нее есть какой-то смысл», то психоаналитическая практика, напротив, сосредоточена на произносимых пациентами глупостях, которые стоит считать неотделимыми от языка как тако­вого «эффектами говорения»; действие, которое оказы­вает говорение, которое «волнует, раздражает, тревожит», обнаруживает толк, если оно ведет людей к тому, «чтобы они худо-бедно приспособились, притерлись друг к другу, чтобы удалось им вдохнуть хоть подобие жизни в чув­ство, которое зовется нами любовью»."

Итак, о чём же умалчивает "общественный сговор"? Смешна сама по себе языковая игра омонимической переклички с "общественным договором" Гоббса как "изначального" делегирования права на насилие, поскольку "человек по природе зол". В свете формулировок о том, что воображаемое агрессивное соперничество с зеркальным образом в отчуждающей идентификации, при утрате видимости обнаруживает лишь распад имаго на расчленённый образ тела либо параноидальную проекцию на Другого в отрицании объекта собственного желания — не тот исход, о котором хотелось бы поэтически грезить на "культурном уровне". Потому-то лучше "плодотворно поумалчивать": снова и снова крутя ручку шарманки для покрывающих песенок о тоске по «настоящей любви»., чтобы напрочь засорить белым шумом всё пространство вещания.

Нарциссическое короткое замыкание пары означающих «Я» как попытке предать забвению акт высказывания за его содержанием — закономерно приводит к обнаружению кастрации, но не её «принятие», о чьём событии так пёкся Лакан. Потому-оо невротик и грезит о «решающем волевом рывке» или («судьбоносной встрече»), что одним махом разрубил бы гордиев узел — как если бы в нём единственно содержался «рецепт сексуальных отношений».

Однако в анализе мы вынуждены констатировать, начиная с Фрейда, что проторенных путей в половых отношениях — не существует и что ни один дискурс не имеет знания о том, как с этим положением быть, кроме как к случаю изобретённых решений. Решений, что в итоге намереваются занять место закона для каждого, на деле оказываясь соской-пустышкой, затычкой для маскировки фундаментального раскола, лежащего в основе языка. Последней формами звания не способен и обеспечивать бесперебойное функционирование «человеческой» сексуальности на уровне рода.

Можно попробовать сделать ставку на возможное нахождение «решение» в ходе аналитической ситуации в конструировании синтома, благодаря которому любовь из области невозможности для субъекта станет чем-то иным и любить-таки он окажется способен, однако и то эта вероятность «крайне низка» в пору колоссальных сил «сопротивлений анализу» различной этиологии, чей бестиарий можно собирать чуть ли на каждом дискурсивном углу.

Приведение обозначенных положений — это здорово и замечательно, но, скалывается впечатление, что сами по себе они могут лишь развлечь искушенную интеллектуальную праздность. В пределе — остаётся туманным, чего может ждать аналитик после того, как расчистит авгиевы конюшни «любви к истине» и прохождения трагифарса эдипова казуса. Может статься так, что анализ «прекратит своё существование» прежде или что в «конце туннеля» — обнаружится новый туннель или ничто.

Так или иначе, пока остаётся пожурить философов за то, что последние, к примеру, не установили связи между дерридианским даром смерти другому как демонстрации собственной незаменимости (нельзя умереть за другого) и преодолением в любви Ахиллом «логики обмена» в поступке собственной гибели ради уже мёрвтого возлюбленного. То есть благодаря следованию путям влечения к смерти, о Реальном любви будет что-то будет можно сказать, уклоняясь в обходном манёвре от последней, но «захватывая» в этом движении «танатонавтов»нечто от того, что «не обманывает».

По преимуществу, как выразился один зритель на YouTube:
“Искусственное усложнение абстрактных форм, не имеющих реального соответствия в реальности», — реальности и будет соответствовать «мертвящая простота» субъективной реальности в отсутствие искусства спекулятивных обходных манёвров, что чреваты Реальной любовью.

*Ведь и введение зеркальной фазы задала довольно мощный импульс к широкомасштабному теоретическому анализу многих феноменов на её основе даже "вглубь веков" антропогенеза, в то время как до того тема зеркальности осталась частным кабинетным интересом, например, психологов-гештальтистов, психиатров или психоаналитиков (Ранк).

"Фрейд в этой связи обращается к различным древним мифам и утверждает, что его исследования теперь объяснили, как люди могли придумать такие мифы.

Но на самом деле Фрейд сделал нечто иное. Он не дал научного объяснения древнего мифа. Он выдвинул новый миф."

Витгенштейн, 1946

Знатоки оценят, зачем сноска на фамилию и год высказывания.

— Н: Точно, Лолита. Спасибо, что напомнила. Все напутал)

— Н: Кстати, а имя "Лолита" у меня, похоже, вытеснилось после того, как я прочитал роман Набокова. Весь в краске, помню, сидел.

— Н: И что, забавно, заместилось на "Ева" - библейский мотив, все дела. Фрейд был бы доволен такой криптомнезией.

— Л: Ага, чистый человек, асексуал. Хотя Ева чистой ведь не была)

— Н: Во всём виноват Сатана

— Л: Ага, как в старом фильме "Мортал комбат")

— Л: В конце Лю Кенг, терзаемый чувством вины за гибель брата, говорит колдуну — моего брата убил Шан Цунг)

— Л: Четко очерчивает образ врага, мстит ему и прощает себя)

— Н: Многоходовка отличная. А ты неплохую аналогию подобрала. Пусть на уровне иронии, косвенно, но - попала в яблочко.

— Н: Мне стыдно...)

— Л: Я знала, что ты оценишь)

#юмор

Для интересующихся аналитической философией. В 2023 году — вышла работа Т. Жаккета, посвященная Алексиусу Майнонгу.

Современник Фрейда и видный представитель своего направления, последний известен, прежде всего, своей теорией интенциональных объектов. В широко известным споре о статусе истинности некоторых высказываний — в переписке с Б. Расселом, — Майнонг был, по мнению некоторых историков философии, просто «задавлен» авторитетом нобелевского лауреата, но, по существу, отверг неудобные для стройности собственной выстраиваемой онтологии аргументы.

После чего Майнонг был забыт для широкой общественности - и только стараниями последователей его теоретический аппарат не был списан в исторический архив. Прежде всего, эта философия может быть интересна классификацией статуса объекта. Майнонг находит место для «несуществования таких» объектов, как число, литературный персонаж или даже квадратный круг, не отбрасывая высказывание о них только потому, что они не прошли бритву принципа достаточного основания или не имеют «референта в реальности».

Сами обозначения: «несуществующие, логически непротиворечивые объекты», «несуществующие противоречивые объекты» — намекают на избирательность исследователя и нежелания идти на «поводу у возни с истиной» и в продвижении мышления к материям, которые «колеблют» принцип удовольствия.

Есть намёки на то, что Лакан читал Майнонга в 30-40 годы и мог подчерпнуть некоторые интуиции для своих дальнейших разработок, таких как: вещь или объект малое а. Было бы интересно когда-то встретить историко-философскую исследовательскую работу на эту тему. Однако, как нам кажется, на фоне последних достижений мысли, Майнонг может представлять интерес не только исторический, но и имеет основание быть перепрочитанным и реконцептуализированным.

Вышедшее в 2003 году «Самоизложение» — страдало полным отсутствием рецепций и сильной непроницаемостью в силу очень краткой формы повествования философа и, по сути, только 20 лет спустя, вышла работа, которая бы широко раскрывала и делала доступным аппарат мысли венского философа для широкой публики. Теперь и на русском — «Алексиус Майнонг, Пастырь не-бытия».

Обложка — прикреплена в комментарии.

https://www.ozon.ru/product/aleksius-maynong-pastyr-ne-bytiya-992262184/

Как к Реальному стягиваются латузы? Вопрос провокативный – даже борочный. Маленькое интересное наблюдение: Лакан не занимался фрактальной геометрией. Как и Жан-Мишель Вопперо. Интересно – почему?

Можно навоображать разные версии. Не было предметом его желания, т.к. не попало в поле его внимания. Однако, как не глупо демонстрирует т.н. когнитивная ошибка конъюнкции при придумывании сочетанных предположений: у Лакана “перо из рук выпало раньше”, нежели он мог уделить внимание причудливости фракталов. Мандельброт – открыл эту область в конце 70-х. годов.

Здесь важно обратить внимание, что производство регулятива знания “законодательной практики” – всегда отстаёт и просто “не знает”, что делать с новыми данными, полученными из области ли фундаментальной, прикладной ли или инженерно-технической плоскости. Так дело обстояло с изобретениями: атомной физики, нейро-наук, молекулярной биологии или же IT. Соответственно, образуется зазор “неизвестности как-с-этим-быть или как-это-понимать”.

Вот тут-то – подобно пчёлы на мёд – слетаются различные тотализирующие парадигмы знания: мистицизм, конспирология, романтизм – и далее по списку. Здесь важен временной промежуток, внутри которого ещё отсутствует внятная теория, способная внести в поле торможение по отношению к “конкуренткам”, однако этого может и не произойти и расчищать “авгиевы конюшни” придётся именно тем, кто подвизался оставить след на поприще признания. И полную чистку – произвести невозможно. Подобно хвосту кометы, за извлеченным из Реального объектом будет тянуться наслажденческий след.

Вспомним, что за рефрен связан с пифагорейской школой и по сей день: как и что об этом говорят. По сути, набор высказываний по этой теме можно свести к моральной сентенции: круг избранных мыслителей имел доступ к супранатуральному знанию, что черпали из мистерии чисел – и стоило совершить камбэк к подобным практикам. Конечно, когда в пору “более древних цивилизаций” религиозный церемониал при производстве долблёнки строго не “секулирован” от технической процедуры, говорить задним числом о том, что нужно “отделять зёрна от плевел” – довольно странно. Однако если взглянуть на это под углом, намёк на который дан выше – может показать, что и не совсем.

Зададимся следующим вопросом: что первично – мистическое “чувство” или символический порядок лунного цикла, размытия реки или расчёт земельной межи?
Нам кажется, что в логическом времени – как это случается с тишиной и криком – именно событие момента конституирования символического порядка из Реального – предшествует “трансценденции” и “морали” как таковой. В противном случае, могли ли тогда победить, доминировать и наследоваться такие теории, как: дарвиновская, ньютоновская или коперниканская? У каждой из них имеет место нехватка, в место которой мог целить “наследник” – и тем самым продлить “метонимию желания”. И именно в место обозначенной нехватки метят и латузы – но только чтоб установить порядок “однозначности истинны”, сшить “пуповину” Реального. Что они – также влекомы за траекторией “метонимии желания” и остаются в рамках этой оси, но создавая видимость крипто-метафоризации, на деле желание вытесняя.