Мы помним, кто носит Prada.
Страшный сон для агентов техно-капиталистической паранойи.

https://youtube.com/clip/Ugkx9_R1Yu-hoe3hg__nOu-krSXeyjG5MTlo?si=vO5inH4OG_PudBlk

Пожалуй, выразим солидарность Глебу Дёмину. Граф Лакана — довольно "капризный".

#юмор

Отредактировали и дополнили последнюю статью:

https://syg.ma/@alexander-rottensteiner/frieidova-forkliuziia

Дорогие друзья, в канал попал фрагмент личной любовной истории. Подчас психоанализ имеет свои ограничения и не всякий раз получается не делать личное — публичным. Лакан в интервью "Телевидение" отвечал Миллеру в вопросе: "на что можно надеяться субъекту, — что каждый может надеяться на то, что может, но что надежда подчас может приводить к трагическим следствиям. Мы от себя хотим добавить к этому соображению, что если субъекту остаётся уповать и опираться только лишь на надежду, то это следствие того, что никакой надежды не было изначально как причины сложившегося положения дел.

Хотим сообщить, что уже можно сделать предзаказ книги Габриэля Тупинамба "Желание психоанализа":

https://www.chitai-gorod.ru/product/zhelanie-psihoanaliza-3010297

https://book24.ru/product/zhelanie-psikhoanaliza-6805229/

Вообще, осень обещает быть насыщенной на новинки темы политического в психоаналитической литературе. Мы и ожидаем и следим за релизом книги "Капиталистическое бессознательное" Само Томшича, и, надеемся, книг Александра Смулянского.

"Отделаться малой кровью, например записать это формулой, где второе означающее «культуры» будет фигурировать дважды – в качестве одного из членов антиномии и в качестве функции, управляющей отношениями прочих членов, – не получится: сам выбор между культурным и природным является производным от того, что «культурой» называть уже нельзя, поскольку соответствующее ей означающее уже исчерпано в противопоставлении первого уровня."

По мере продвижения по тексту книги "Исчезающая теория" то и дело возникают "флешбэки", т.н. детские воспоминания. По крайней мере, одно из них, как кажется, имеет отношение к зафиксированному фрагменту. Суть его относилась к игрес теми или иными объектами, в которой разыгрывалась баталия — противостояние "злодея" и "героя", сопровождающееся его речевым сопровождением в процессе очередной "войнушки". Именно в один из подобных эпизодов было обращено внимание, что на фоне огромного числа достоинств, которым наделялся "протагонист", "антогонист" представал в "ущербности" и нуждался в своего рода компенсации, восполнении. Это сценарное "отступление" могло само по себе перетянуть на свою сторону всё внимание и заинтересованность. В последствие  дело могло заходить настолько далеко, что порождались фатназии о "перевоплощении злодея", а "главный " — специально получал небольшие увечья или получал частичное моральное унижение, однако сразу обнаруживался необъяснимый стыд, который не снимался соображением, что второй "позитивный герой" будет лишним. Скорее, на ту пору воспоминании стыд связывался с "оставленностью" того, кто изначально был наделен достоинствами "добра". Сейчас, скорее, можно предположить, что стыд связан с чрезмерным "заигрыаанием" со злодеем.
При всей забавности этой игры феноменологически была зафиксированна общая странность разворачивающегося действа, которую можно сформировать в следующем вопросе: откуда появляется необходимость "компенсировать ущербность злодея" через наделение его атрибутами "достоинства" того, кто по умолчанию является "примером для подражания"? В то время как такты игры подвергают очевидную однозначность, навязываемую педагогическим требованием, "расстановки сил" и фигуры, с которой необходимо идентифицироваться. Второй вопрос, что поддаётся внятной артикуляции после реконструкции только сейчас — отчего так неудобно возиться со "злодеем" и игра останавливается, как если бы кто-то другой мог со стороны пронаблюдать и осудить, высмеять или обесценить совершаемые манипуляции, хотя "объективные" условия "своей комнаты" исключали такую возможность вмешательства извне в действительности.
Третий вопрос, выводимый из первых двух: откуда у субъекта оказывается в распоряжении доступ к столь косвенным, абсолютно необязательных ни с точки зрения прагматизма, ни утилитаризма и ни к чему не приложимых практик "частной" игры, которые, казалось бы, можно было абсолютно позабыть без какого-либо ущерба для "индивидуального существования", однако обнаруживающим своё громадное значение совершенно в другое время и в другом месте?
То "интимное", что было уделом урывков времени от родительского внимания или "групповой активности" в пору детского сада или первого-второго класса начальной школы, наводило на странные соображения, что, как оказалось, явилось материей  столько специфической, сложно организованной и столь "широко" распространённой, что доступ к ней обретается только благодаря довольно изощрённым теоретическим инструментам и устойчивости довольно "извращенного" интереса и внимания.
Занятно, что подобный феноменологический кейс, описанный в статье "Экскурс в означающее", демонстрирует эффект столкновения субъекта с инстанцией акта высказывания и монтирования им довольно быстрой рационализации, что якобы через "народное суеверие" гасилс бы тревогу в ситуации невозможности, что обнаруживается, когда субьекту о намерении соискания своего блага необходимо совершить "публичное заявление".

Отговорка в духе: "Чтоб не сглазить", — лишь частный случай той неумолимости функционирования чего-то, что лежит за пределами его "здравого смысла" и с чем столкновения, пусть и время от времени, субъекту не избежать и на основе чего рано или поздно придётся определиться, как поступать при условии, что знание, которым его до того пичкали, обнаруживает свою полную беспомощность на путях "постижения"/реализации желания Другого.

"Профанное" и "священное" — подчас не является в анализе различением противостояния полюсов, но срабатывает как разница между речью и актом высказывания.

Можно заметить, как в описании "личного опыта" во втором видео на "практике" то и дело срабатывают "теоретические" тезисы из первого видео — о психоаналитической этике.

https://youtu.be/acD3UqjnXw4

(Ася Каконина)

https://youtu.be/eJEfQ4InvcI?si=KVhc7Sg_Q_7wUof8

(Иван Кудряшов, Алексей Кардаш —Insolarance Cult)

"Стоит вспомнить, что речь-то идет о Платоне, который при случае так хорошо умел повернуть миф с точки зрения его архео-логической или палео-логической значимости,
и начинаешь понимать всю непомерность и сложность этого последнего противопоставления.
И эта сложность отмечается—примеров сотня, мы же задержимся на одном,—в том,
что истина—происхождения—письма как фармакона с самого начала оставляется на попеченье мифа"

Ж.Д. Фармация Платона

Друзья, вышла в продажу вторая из ожидаемого триумвирата авторов книга Само Томшича "Капиталистическое бессознательное".

Приобрести фолиант можно лично в Санкт-Петербурге в Музее Сновидений Зигмунда Фрейда.

Для доставки в другие города РФ - можно обратиться к Екатерине Синцовой.

Стоит отметить, что открыли Само для себя случайно в одном из выпусков журнала Лаканалия.

Данный автор предлагает интересную, не лишённую смелости, интерпретацию инстанции означающего посредством материалистического взгляда в марксовой системе координат как на инстанцию средства производства par excellence.

В каком-то смысле, дискурс капиталиста оказался в подвешенном виде, так сказать, в "непристёгнутом" состоянии в лакановском наследии, помимо его, условно, номинального генезиса от дискурса университета.

Как раз попытка продолжить лакановскую мысль - развить связь между концептами означающего, наслаждения, дискурса и т.д. в рамках требования историчности, - задача нетривиальная и бросающая вызов современному теоретику.

И дополнительно. Тем, до кого ещё не дошла весть, хотим сообщить: в свободном доступе появился перевод на русский язык IV тома семинаров Лакана "La Relation d'objet" благодаря стараниям Степана Мощенко.

Бытует мнение, что на русский язык переведено больше всего семинаров. Если верить этому слуху, то сейчас - этот воображаемый "отрыв от всех остальных" стал ещё больше.

Другой вопрос, что перехода из "из количества в качество" не существует и становится интересной судьба доступности к текстам: будут ли у неё последствия в виде качественных скачков в прибавке психоаналитического знания или же чего-то ещё.

P.S. PDF - прикреплён в комментарии.

Мы хотим немного поговорить об аналитическом обращении к кино и литературе. Опасность подобного жанра чревата скатыванием в область как рецензий кинокритиков: что является своего рода «паразитом на теле» произведения и не находит оправдания перед взглядом более-менее искушенного читателя. Так и в т.н. жанр аналитической интерпретации, который отличается от первого лишь ощущением большего стыда и отвращения в следствие профанации, что формируется в силу неудачи в попытке внесения в культурное поле шока и смятения, исходящего от фрейдовского желания быть представленным речью определенного типа и продиктованным исходящим из неё особо сильным соблазном. Соблазном, грозящим так подорвать положение знания, что извлекаемому с его помощью наслаждению может быть внесена помеха — что-то необратимое, что присущей установленному «порядку» знания процедуре отмены не даст состояться.

Примером этому может послужить вмешательство в сладостратный пир текстопроизводства в отношение «Гамлета» Шекспира. Как показывает Лакан, до появления фрейдовского текста, потоп «гамлетоведения», скажем условно, блуждал в потьмах, стараясь найти черную кошку в тёмной комнате. И лишь Фрейду удалось внести нечто внятное, что в полной мере претендовало на структурный взгляд, из которого уже Лакану удалось извлечь значимое и развернуть впечатляющую панораму произведения, что не только пережило своего автора, но и не оставляет равнодушной публику и по сей день как в виде оригинала, так и различных «дериватов», как, скажем, «Король лев».

Однако эта актуализация произведения казалось довольно странной после периода довольно продолжительного забвения, что продолжалось вплоть до 19 в. Создается такое впечатление, что внезапное беспокойство, вызванное Гамлетом, и побудило лавинообразный шквал «критик и анализов» — только чтобы отменить и вновь погребсти факт реставрации на публичной сцене шекспировского эксцесса. Ностальгия по утраченному с попыткой его повторить, а затем замазать активной деятельностью так, будто это не имело место — созвучно базовой обсессивной операции запирания следов. Казалось бы, у этого факта нет никакой причины, но его явленность в виде неустранимого остатка, не могла оставить всех в «иллюзии блаженного неведения». Совсем не случайно, что анализ, которому подвергается принц датский, содержится в семинаре, что носит имя «Желание и его интерпретация». Лакан желает то, что желал Фрейд — выяснить, откуда возникла суета вокруг забытой трагедии и на этой основе совершить высказывание.

Ранее уже говорилось, что литературное произведение откреплено от своего акта. И этот акт оказывается забыт за тем, что могло бы удовлетворить желание читателя, который ищет в тексте «фантазматического резонанса» благодаря сублимационным усилиям автора не удовлетворять желание собственное на сцене Другого в поисках соискания признания. Однако были примеры произведений, внутри которых акт всё же содержался. Устранить эту несостыковку, которая, как кажется, обязана недопониманию слушателя «Лаканликбеза», можно внесением следующего различия: из того, что акт высказывания откреплен от содержания и ничем его не напоминает, еще не следует, что внутри не могут содержаться описания следствий акта высказывания с помощью языковых средств, который уже будет иметь отношение к регистру письма, а не речи: письмо само по себе является «другим местом», в котором может располагаться акт высказывания речи, который не имеет отношения ни к автору, ни к нарративу, ни к факту опубликования.

И в таком случае произведение может оказаться плохо «перевариваемым» и плохо «усвояемым» в принципе, но отделаться от которого будет тем сложнее, чем больше прилагать усилий умолчания либо же избыточности в «перечитывании великой классики».
Хорошими здесь примерами служат «Великий Гетсби» и «Преступление и наказание».
Однако существует сбой в другом месте — к чему мы старались подвести — вездесущая головная боль писателей: экранизация литературного произведения. Так, о «Гетсби» было сказано, что «эту штуку невозможно экранизировать: невозможно изобразить акт высказывания, содержащийся в тексте».

Исходя из сказанного, можно предположить, что присущая экранизациям хромота того рода, что и попытка свести акт высказывания только к его содержанию — пусть и в виде кинонарратива.
Также отличной иллюстрацией может послужить известная своей борочностью в определенных кругах история сотрудничества по экранизации «Соляриса» между сценаристом Андреем Тарковским и Станиславом Лемом.

Сам Лем, комментируя этот редикюльный сюжет, в трогательной манере указывал на свою слабость в переводе фабулы из романа в формат т.н. пьесы. Которая, как кажется, более подходит к формату киноповествования. Однако если указанный формат и лучше подходит для кино, то это еще не объясняет широты проблемы, с которой столкнулся не только Лем — и потому можно сказать, что его объяснения имеют отношение к причинам, о которых он не имеет никакого представления, но приписывает собственной писательской «слабости»: т.е. о чём-то бессознательном. Притом, сами хитросплетения и антагонизмы «отношений» авторов и сценаристов — могут стать материалом для достойной экранизации.

Довольно притягательной силой может обладать для воображения антитеза: город (искусственный свет) — загород (естественный свет звёзд).
Ведь ещё во времена до коперниканцкого переворота, просвещенный городской житель ещё мог уповать на то, что, выйдя в ночную пору на улицу и обратив взгляд к небосводу — обнаружить, что всё на своём месте. Порядок мира зиждется на фундаменте, суть которого в символической цепочке, заданной ещё Птолемеем — достаточно лишь бросить взгляд. Взгляд, для которого небесные символы являлись гарантом того, что божественная воля не обманывает.

Теперь же, когда, благодаря плодам просвещения, субъект знает, что божественное не только изгнано повсеместно, когда не только «звёзды замолчали, потому что у них рта», но и когда т.н. зодиакальный круг разоблачён и понижен до уровня древних предрассудков, воображение космического может ему давать пространство для «контейнирования скорби» и больше не являться условием для кантовского удивления чем-то «внешним» по отношению к наблюдателю.

В известной байке, когда Лакан на званом ужине спросил советского психолога: «а космос — это где?», — тем самым оскорбив последового, мог намекать не только на то, что мыслить метафизическими категориями для тех, чей народный представитель первым в истории побывал на пределами земной атмосферы, по меньшей мере странно. В его вопросе могло содержаться скрытое сомнение: а побывал ли первый космонавт на самом деле «там», куда своими трудами его намеревалась вывести современная наука?

Говоря грубо, если лучшим умам цивилизации, благодаря техническим средствам, удалось вывести аппарат с представителем вида homo на околоземную орбиту или прилунить целую группу, то это ещё не значит, что сам субъект хоть что-то усвоил из тех плодов, что извлекла наука из Реального. Если субъект всё ещё «пользуется» устаревшими символическими средствами.

Отсюда можно предположить, что в какие бы дали не грезил субъект попасть или реально не осваивал, он безнадёжно запутался и увяз именно в способе мыслить места. Речь идёт, конечно, как минимум о евклидовом и неевклидовом (лобачевском, но не только) пространстве. То, что считается предельно «внешним и далёким» — по сути может оказаться самым «внутренним и близким». Местом по ту сторону субъекта, но для которого больше нет необходимости смотреть в небо, а достаточно лишь немного сместить взгляд (параллакс) на то, что происходит буквально под носом. Также как и нет необходимости брюзжать на искусственную «засвеченность» городом звёздного неба, по причине этого ехать куда-либо, чтобы потом со скукой обнаружить, что ничего особо на небосводе не поменялось.

Что молчание "оттуда", отсутствие ответа — по сути глухота субъекта к собственной речи: умалчивание там, где ему было возможно явиться в качестве эффекта говорения. Ведь известно, что тишина логически следует за шумом, а не предшествует ему.

Тайна эстетики и влечения к звёздам кроется точно не в ресентименте к научно-техническому прогрессу.

Нередко случается так, что форма-причина обращения женского субъекта к специалисту выражается следующим образом: «ребёнку не хватает отца».

Не обязательно в таком случае речь идёт о т.н. неполной семье, где чадо воспитывает одна мама. Так же из совокупности обозначенных случаев львиную долю составляет ситуация, когда воображаемо присутствующий отец, на деле утрачивает в силу каких-либо причин место представителя и соответствующую функцию ему отправления закона.

В «народных» высказываниях — подобное положение выражают в высказываниях, в которых матери появляется необходимость (надлежит) взваливать на свои плечи груз [по крайней мере, часть] отцовских «обязанностей»: «Пашет как отец».

Для этого положения дел мы предположили, что по ту сторону адресованного специалисту требования, лежит другой вопрос, а именно: женский субъект задаётся вопросом о своём положении, что в терминах измерения символического выражается как запрос признания. Другими словами, это вопрос о том, что ребёнку не хватает присутствия женского субъекта именно в качестве матери.

Здесь можно задаться вопросом о том, в каком структурном отношении находиться мать ребёнок и фаллос. Но примерно ясно одно. Что для ребёнка может быть неочевидным место материнской нехватки и соответствующим для него логическим сбоем в постановке вопроса: «Чего же она может желать?»

Даже опытный аналитик может столкнуться со случаями довольно нетривиальными, удивительными для его пёстрого бриколажа экспириенса — блужданий в лабиринтах психической жизни.

Одним из таких поучительных кейсов становится обращение по поводу судьбы домашнего питомца, к которому хозяин оказывается очень сильно привязан и испытывает страх за его дальнейшую судьбу.

В частности, до субъекта «внезапно» может дойти, что его любимец, по тем или иным обстоятельствам кастрированный или стерилизованный, в конечном счёте с неизбежностью оставит этот мир и своего покровителя с аффектом утраты. Данное навязчивое состояние может подчас принимать черты безысходности и доводить субъекта до подлинного отчаяния.

Конечно, в т.н. странах первого мира с подобными трудностями уже столкнулись давно и, более вероятно, что решение к данной проблеме выработана средствами услуг репродуктивной медицины. Более того, услуга «инсеминации» для домашних животных не является чем-то новым в деле селекции элитных пород животных.

Однако мы обращаем внимание на своеобразное логическое запаздывание, образовавшее симптом, которое демонстрирует субъект в своей речи — замещенным образом по отношению к вопросу смерти, проблематики кастрации и продолжению рода.

Ведь можно справедливо задаться вопросом: отчего был пропущен целый логический такт именно в то время, как требование (степень требовательности)«ответственности, сознательности и внимательности» в выборе и уходе на любимцем, налагаемое на субъекта, может приближаться к уровню запрашиваемого с субъекта — при решении завести ребёнка. И являться чуть ли не прямой аналогией, своеобразным «экзаменом» на путях жизненно важного решения в представлении субъекта, в то время как «извне», для наблюдателя, речь идёт о простой метонимии.

Безусловно, структурно можно предположить, что мы сталкиваемся с базовым acting out, лежащим в перспективе желания Другого. И следующей за ней тревоге, что побуждает субъекта обратиться к желанию «быть излеченным».

Однако нас интересует статус указанного логического ляпсуса. Создаётся такое впечатление, что таким образом производится своеобразная демонстрация под взглядом Другого в терминах провокационной отмены или, по крайней мере, максимальной — в пределе, бесконечной — отсрочки столкновения с последствиями кастрации и его разрешения в Эдипе: «быть может, мне через всю эту смехотворную драму и надлежало пройти, но посмотреть, как я с этим буду обращаться в плане принятия на себя долга наследства, я тебе не дам».

Чем это чревато для клиники? Не вдаваясь в сложности переобретения сексуации, можно сделать акцент на сугубо «культурном», публичном характере образования симптома. То, что кажется сугубо частной, бытовой и «необязательной» причиной обращения — на деле, может статься, является «потусторонним внешним», неузнаваемым требованием, от которого субъект никак не может уклониться, какие бы усилия он не прилагал по реализации проекта своего «маленького уютного Эдема на Земле».

При общении с приятелем выяснилось, что сегодня, ранним утром, с одного из космодромов должен был состояться важный и ответственный старт ракеты-носителя. И данное упоминание навело на ряд мыслей. Символическая ли это реминисценция, ностальгический камбэк или что-то ещё — покажет время.

Накануне 2013 года, — кажется, на ресурсе N+1 — была новость о том, что NASA и ESA — прогнозируют падение крупного метеорита где-то в районе Южного Урала 14 или 15 февраля.

В тот момент новость показалась довольно захватывающей и даже загадочной: ещё никогда до того на глаза не попадалось уведомления о прогнозировании подобного события — да ещё, по совпадению, в том регионе, местом, где имеется возможность самостоятельно пронаблюдать небесный феномен.

Любопытство заключалось даже не столько в том, чтобы лицезреть эффектное шоу, устроенное волей ньютоновской механики. А в забавной констелляции случайностей: в этот же день был получен подарок в виде бестселлера Фрейда «Введение в психоанализ». Одногруппница на форзаце книги от руки написала поздравление, в котором содержалось явное пожелание «следовать стопами великого учёного».

Однако, как и говорил Фрейд: значение случайностям как возможному сценарию мы придаём лишь задним числом, исходя из неявных для самосознания предпосылок. И оказывается важной не только содержательная часть рассказываемой истории, но и структурное отношение элементов, её организующих.

Как это обычно и бывает у жизненной пьесе «типичного студента»: Фрейд на года отправился «почётно простаивать» своё место среди коллекции иной psy-литературы. Промежуток этот можно обозначить как «анти-Фрейд» в силу захваченности научным дискурсом и поиском «святого Грааля» истины. Дело дошло до того, что в качестве издёвки, по обе стороны обложки «Лекций», были поставлены «Евангелие от атеиста» Питера Богоссяна и «Почему Фрейд был неправ?» Ричарда Вебстера. Перефразируя, скажем: здесь блюлась «верная неверность». И уже тогда проницательный и саркастичный взгляд мог бы провести аналогию с грешником де Сада. Или — скабрезно намекнуть на «самоисполняющееся пророчество» Эдипа.

И только в 2017 году — произошёл так долго откладываемый и сдерживаемый атмосферный взрыв «фрейдовского болида» и его непреходящие следствия.

В общем смысле, вспоминая и соединяя в представлении падение челябинского метеорита, первую книгу Фрейда и исполнение первого «сознательного юбилея» (20 лет), сейчас — 11 лет спустя — хочется верить, что «великое открытие венского учённого» — и далее будет нести свой взрывной и подрывной потенциал.

Хотя эрудированный насмешник и может сказать, что в строках выше видится лакановский «метеор как фаллос» — мы ему ответим Лаканом же: такие явления, как метеор или радуга, имеют значение только для субъекта и «существуют» только для измерения его «психической реальности».