Съездили с друзьями в Бардонеккья — горнолыжный курорт недалеко от Турина. Интересно, что для того, чтобы горные лыжи стали хобби для миллионов людей, нужны были не только технические новинки и изобретения, но и тектонические социальные и культурные перемены, о которых обычно люди не задумываются.
Хотя лыжи появились раньше колеса, никому и в голову не приходило бегать или кататься на лыжах ради удовольствия. Тысячи лет лыжи были исключительно утилитарны: охота, война, почта, выживание. Спуск с горы существовал, конечно, но как побочный эффект пути куда-то еще. Никто не поднимался на гору только ради удовольствия съехать с горы. Это было бы странно, если не сказать безумно — час пешком карабкаться вверх для того, чтобы спуститься вниз за несколько минут.
Кроме того, никому в голову не приходила мысль, что горы — это красиво. В Средневековье и раннее Новое время горы считались уродливыми, опасными и бесполезными. Это было место демонов, лавин, холода и смерти. Путешественники старались их обходить — там жили опасные горцы. В путевых заметках Альпы описывали как «каменные нарывы» на теле земли. Идея поехать туда добровольно — тем более ради удовольствия — выглядела бы как форма безумия.
Перелом произошел в эпоху Романтизма. Романтики — страшные люди, они все считали красивым: горы, руины, девятый вал, гибель, чахотку, бледность, кладбища, мистику, раздробленные молнией деревья и т.д. О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови, луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза, писавших, что — от любви.
Романтики привили мысль, что красота может быть не только уютной, но и пугающей. Появляется понятие «возвышенного»: то, что страшит, подавляет масштабом, но при этом притягивает. Горы из проклятия превратились в источник эстетического опыта. См. картину Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Горы начинают рисовать, описывать, ими восхищаться. Без этого горные лыжи были бы невозможны.
Кроме того изменилось отношение к телу. Для аграрного общества физическое усилие — это не хобби, а наказание. В поте лица будешь добывать хлеб свой. Идея кататься на лыжах, бегать по утрам или поднимать тяжести в спортзале могла появиться только в индустриальном мире, когда труд начинает отделяться от досуга. На смену аристократической изнеженности приходит культ тренировки, выносливости и самоконтроля. Спорт становится моральной практикой. Не просто развлечение, а способ стать правильным человеком.
Еще одно радикальное изменение — изобретение свободного времени. Пока у человека нет гарантированного выходного, оплачиваемого отпуска и доступного транспорта, массовые горные лыжи невозможны. Нужно не только желание, но и социально одобрение бесполезной активности. Общество должно начать считать допустимым и даже достойным тратить энергию, время и деньги на бесполезную радость. Пуритане не одобряют.
Сыграли свою роль и массовые призывные армии. Альпийские и скандинавские страны рассматривали лыжника как идеального солдата: всепогодного, выносливого, мобильного, привыкшего к холоду и высоте. Военная эстетика диктует спорту форму, дисциплину, соревнование. Катание становится не просто удовольствием, а демонстрацией силы нации.
И появляется еще одно понятие: идея самореализации. В какой-то момент человек начинает считать, что он обязан «прожить жизнь полно». Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал, пусть даже внизу он звезды хватал с небес. Внизу не встретишь, как не тянись, за всю свою счастливую жизнь десятой доли таких красот и чудес.
А параллельно с этим шел и технический прогресс — норвежцы придумали лыжные крепления, фиксирующие и пятку. Американцы переделали конвейер, доставляющий ящики с бананами в подъемник для лыжников. В горах начали прокладывать трассы, появилась их цветная маркировка, быстро прогрессировали подъемники, крепления, ботинки, лыжи, шлемы, термобелье и прочая амуниция и т.д. Но на первом месте все-таки социальное, а не техническое. Без этого изобретатели даже бы не начали думать в эту сторону.
И еще немного Бардонеккья
Хотя лыжи появились раньше колеса, никому и в голову не приходило бегать или кататься на лыжах ради удовольствия. Тысячи лет лыжи были исключительно утилитарны: охота, война, почта, выживание. Спуск с горы существовал, конечно, но как побочный эффект пути куда-то еще. Никто не поднимался на гору только ради удовольствия съехать с горы. Это было бы странно, если не сказать безумно — час пешком карабкаться вверх для того, чтобы спуститься вниз за несколько минут.
Кроме того, никому в голову не приходила мысль, что горы — это красиво. В Средневековье и раннее Новое время горы считались уродливыми, опасными и бесполезными. Это было место демонов, лавин, холода и смерти. Путешественники старались их обходить — там жили опасные горцы. В путевых заметках Альпы описывали как «каменные нарывы» на теле земли. Идея поехать туда добровольно — тем более ради удовольствия — выглядела бы как форма безумия.
Перелом произошел в эпоху Романтизма. Романтики — страшные люди, они все считали красивым: горы, руины, девятый вал, гибель, чахотку, бледность, кладбища, мистику, раздробленные молнией деревья и т.д. О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови, луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза, писавших, что — от любви.
Романтики привили мысль, что красота может быть не только уютной, но и пугающей. Появляется понятие «возвышенного»: то, что страшит, подавляет масштабом, но при этом притягивает. Горы из проклятия превратились в источник эстетического опыта. См. картину Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Горы начинают рисовать, описывать, ими восхищаться. Без этого горные лыжи были бы невозможны.
Кроме того изменилось отношение к телу. Для аграрного общества физическое усилие — это не хобби, а наказание. В поте лица будешь добывать хлеб свой. Идея кататься на лыжах, бегать по утрам или поднимать тяжести в спортзале могла появиться только в индустриальном мире, когда труд начинает отделяться от досуга. На смену аристократической изнеженности приходит культ тренировки, выносливости и самоконтроля. Спорт становится моральной практикой. Не просто развлечение, а способ стать правильным человеком.
Еще одно радикальное изменение — изобретение свободного времени. Пока у человека нет гарантированного выходного, оплачиваемого отпуска и доступного транспорта, массовые горные лыжи невозможны. Нужно не только желание, но и социально одобрение бесполезной активности. Общество должно начать считать допустимым и даже достойным тратить энергию, время и деньги на бесполезную радость. Пуритане не одобряют.
Сыграли свою роль и массовые призывные армии. Альпийские и скандинавские страны рассматривали лыжника как идеального солдата: всепогодного, выносливого, мобильного, привыкшего к холоду и высоте. Военная эстетика диктует спорту форму, дисциплину, соревнование. Катание становится не просто удовольствием, а демонстрацией силы нации.
И появляется еще одно понятие: идея самореализации. В какой-то момент человек начинает считать, что он обязан «прожить жизнь полно». Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал, пусть даже внизу он звезды хватал с небес. Внизу не встретишь, как не тянись, за всю свою счастливую жизнь десятой доли таких красот и чудес.
А параллельно с этим шел и технический прогресс — норвежцы придумали лыжные крепления, фиксирующие и пятку. Американцы переделали конвейер, доставляющий ящики с бананами в подъемник для лыжников. В горах начали прокладывать трассы, появилась их цветная маркировка, быстро прогрессировали подъемники, крепления, ботинки, лыжи, шлемы, термобелье и прочая амуниция и т.д. Но на первом месте все-таки социальное, а не техническое. Без этого изобретатели даже бы не начали думать в эту сторону.
И еще немного Бардонеккья
1👍195❤48🔥17👎2
Про истоки литературного творчества и сочинительства. Я рассказывал про детей великого и ужасного Стивена Кинга – Наоми, Джо и Оуэна. Отец не рассказывал им истории на ночь, он просил детей рассказать ему какую-нибудь историю. В результате оба сына профессионально занимаются литературой: дебютный сборник Оуэна вышел в 2005 году, а Джозеф стал литературной сенсацией последних лет под псевдонимом Джо Хилл.
А у Льюиса Кэрролла был другой «домашний» старт. Его творчество началось со скуки. Еще раз повторю, что скука — мощнейший источник творчества. То, что у наших детей все время под рукой находится мощнейший источник быстрого дофамина (мобильный телефон) и они не успевают соскучиться и накопить в себе творческую энергию, это не очень хорошо. Отсылаю всех сомневающихся к прекрасному эссе Иосифа Бродского «Похвала скуке».
Так вот, в семье Доджсонов (настоящая фамилия Льюиса Кэрролла) было 11 детей. Отец — приходской священник, дом в глуши Йоркшира. И со скукой в доме все было замечательно: ни кино, ни радио, ни даже приличной библиотеки поблизости. Зато — длинные вечера, куча детей и необходимость чем-то себя занять. Так появился рукописный семейный журнал «The Rectory Umbrella» — «Зонтик ректора» (Rectory — это дом приходского священника при церкви).
Журнал начал выходить в 1848 году. Его писали, иллюстрировали, переписывали от руки и передавали друг другу. Это был настоящий журнал: рассказы, стихи, пародии, фальшивые новости, объявления, шарады, математические шутки, карикатуры. Иногда — откровенно дурацкие. Иногда — неожиданно изощренные.
Чарльз был главным редактором, автором и арт-директором одновременно. Уже здесь видно, что его интересует не просто рассказ, а форма игры с читателем. Он пишет псевдонаучные тексты, которые притворяются серьезными, но ломаются на абсурде. Делает пародии на викторианскую мораль. Изобретает странные логические конструкции, которые формально правильны, но приводят к нелепым выводам.
Не менее важно было и то, что журнал был семейным, а значит — безопасным пространством. Здесь можно было быть странным, смешным, нелепым и не бояться осуждения. Ошибки не наказывались, абсурд поощрялся. Интеллект развивается не через строгие экзамены, а через игру, в которую играли с удовольствием.
Добавлю, что журнал существовал в мире строгой викторианской дисциплины, религиозных правил и социальных ролей. И внутри этого мира дети создали параллельную реальность, где можно было на время отменить серьезность. Это практически готовая модель «Страны чудес»: мир взрослых рядом, но он не главный.
Великие тексты часто начинаются не с гения, а с привычки играть. С пространства, где никто не требует пользы, смысла и правильного результата. Где можно написать ерунду — и из нее потом вырастает что-то, переживающее века. Добавлю, что часто и с наукой происходит так же.
А у Льюиса Кэрролла был другой «домашний» старт. Его творчество началось со скуки. Еще раз повторю, что скука — мощнейший источник творчества. То, что у наших детей все время под рукой находится мощнейший источник быстрого дофамина (мобильный телефон) и они не успевают соскучиться и накопить в себе творческую энергию, это не очень хорошо. Отсылаю всех сомневающихся к прекрасному эссе Иосифа Бродского «Похвала скуке».
Так вот, в семье Доджсонов (настоящая фамилия Льюиса Кэрролла) было 11 детей. Отец — приходской священник, дом в глуши Йоркшира. И со скукой в доме все было замечательно: ни кино, ни радио, ни даже приличной библиотеки поблизости. Зато — длинные вечера, куча детей и необходимость чем-то себя занять. Так появился рукописный семейный журнал «The Rectory Umbrella» — «Зонтик ректора» (Rectory — это дом приходского священника при церкви).
Журнал начал выходить в 1848 году. Его писали, иллюстрировали, переписывали от руки и передавали друг другу. Это был настоящий журнал: рассказы, стихи, пародии, фальшивые новости, объявления, шарады, математические шутки, карикатуры. Иногда — откровенно дурацкие. Иногда — неожиданно изощренные.
Чарльз был главным редактором, автором и арт-директором одновременно. Уже здесь видно, что его интересует не просто рассказ, а форма игры с читателем. Он пишет псевдонаучные тексты, которые притворяются серьезными, но ломаются на абсурде. Делает пародии на викторианскую мораль. Изобретает странные логические конструкции, которые формально правильны, но приводят к нелепым выводам.
Не менее важно было и то, что журнал был семейным, а значит — безопасным пространством. Здесь можно было быть странным, смешным, нелепым и не бояться осуждения. Ошибки не наказывались, абсурд поощрялся. Интеллект развивается не через строгие экзамены, а через игру, в которую играли с удовольствием.
Добавлю, что журнал существовал в мире строгой викторианской дисциплины, религиозных правил и социальных ролей. И внутри этого мира дети создали параллельную реальность, где можно было на время отменить серьезность. Это практически готовая модель «Страны чудес»: мир взрослых рядом, но он не главный.
Великие тексты часто начинаются не с гения, а с привычки играть. С пространства, где никто не требует пользы, смысла и правильного результата. Где можно написать ерунду — и из нее потом вырастает что-то, переживающее века. Добавлю, что часто и с наукой происходит так же.
❤157👍79👏11👎2😁1
Есть такой старый анекдот: плывут как-то две молодые рыбки, а навстречу им — старая рыба, кивает и говорит: «Привет, молодежь, как вам вода сегодня?» Рыбки плывут дальше, и вдруг одна из них поворачивается к другой и спрашивает «Что, черт возьми, значит – вода»?
Считается, что люди, живущие в своей стране, знают о ней на порядок больше, чем те, кто из этой страны уехали. На самом же деле иногда уехавшие начинают понимать о своей бывшей Родине гораздо больше оставшихся. Просто потому, что им есть, с чем сравнивать. Оставшиеся давно «принюхались» к своему сероводороду и даже не ощущают его запаха. Не понимают, что можно дышать и чистым воздухом.
Например, из Италии — с ее обязательной вежливостью, улыбкой как социальной смазкой, ритуальным уважением к дистанции — русский юмор выглядит не просто резким. Он выглядит агрессивным. Построенным на постоянном унижении собеседника. На том, чтобы кого-то поставить ниже: дурак, лох, терпила, «че, самый умный?». Шутка как акт доминирования. Вы можете прислать мне, например, любой выпуск из КВН, который набрал миллионы просмотров, собрал тысячи восторженных комментариев и который вы считаете очень остроумным — и я разберу его на запчасти, чтобы показать вам, сколько там унизительного юмора. Ух ты, мы вышли из бухты.
Изнутри России я не воспринимал это, как унижение. Ведь всеми воспринималось это, как «норма». Это чистый Сорокин с его «нормой» — порцией спрессованных фабричным способом фекалий. Юмор, как способ держать равновесие в мире, в котором слабость опасна. Юмор становится тренировкой: выдержишь — свой. Не выдержишь — сам виноват. На какой стул сам сядешь, а на какой мать посадишь? Сыграй на гармошке (на батарее) — раздвинь меха. Бугага.
Речь не о том, что «русские плохие», а итальянцы «хорошие». На самом деле культура — это всегда ответ на условия. Когда долго живешь в среде, где тебя могут унизить всерьез — ты учишься делать это понарошку. Первым. Смеясь. Это защитный механизм, а не национальный порок. Но защитные механизмы плохо заметны изнутри. Они кажутся естественными. Даже правильными. Пока не попадешь в место, где они не нужны — и вдруг не понимаешь, почему всем вокруг неловко, а тебе ведь это было раньше смешно.
p.s.
И становится совсем неловко, например, за сцену из культового советского фильма «Любовь и голуби». Помните, там жена выгоняет работника леспромхоза Василия Кузякина из дому за адюльтер? И тот живет несколько недель на заброшенном пароме. Осенью. Представьте себе, как пах этот человек, не снимавший неделями сапог и теплой одежды. И вот, выпив водочки «Глядеть на нее что ли», он заваливает свою жену на телогрейку с газеткой под бравурную музыку. Не снимая кирзачей. Смешно. Очень.
Самое трудное — понять, что вода не обязана быть именно такой. Что можно смеяться, не унижая. Быть остроумным, не раня. Заниматься любовью, хотя бы помывшись и сняв сапоги.
Считается, что люди, живущие в своей стране, знают о ней на порядок больше, чем те, кто из этой страны уехали. На самом же деле иногда уехавшие начинают понимать о своей бывшей Родине гораздо больше оставшихся. Просто потому, что им есть, с чем сравнивать. Оставшиеся давно «принюхались» к своему сероводороду и даже не ощущают его запаха. Не понимают, что можно дышать и чистым воздухом.
Например, из Италии — с ее обязательной вежливостью, улыбкой как социальной смазкой, ритуальным уважением к дистанции — русский юмор выглядит не просто резким. Он выглядит агрессивным. Построенным на постоянном унижении собеседника. На том, чтобы кого-то поставить ниже: дурак, лох, терпила, «че, самый умный?». Шутка как акт доминирования. Вы можете прислать мне, например, любой выпуск из КВН, который набрал миллионы просмотров, собрал тысячи восторженных комментариев и который вы считаете очень остроумным — и я разберу его на запчасти, чтобы показать вам, сколько там унизительного юмора. Ух ты, мы вышли из бухты.
Изнутри России я не воспринимал это, как унижение. Ведь всеми воспринималось это, как «норма». Это чистый Сорокин с его «нормой» — порцией спрессованных фабричным способом фекалий. Юмор, как способ держать равновесие в мире, в котором слабость опасна. Юмор становится тренировкой: выдержишь — свой. Не выдержишь — сам виноват. На какой стул сам сядешь, а на какой мать посадишь? Сыграй на гармошке (на батарее) — раздвинь меха. Бугага.
Речь не о том, что «русские плохие», а итальянцы «хорошие». На самом деле культура — это всегда ответ на условия. Когда долго живешь в среде, где тебя могут унизить всерьез — ты учишься делать это понарошку. Первым. Смеясь. Это защитный механизм, а не национальный порок. Но защитные механизмы плохо заметны изнутри. Они кажутся естественными. Даже правильными. Пока не попадешь в место, где они не нужны — и вдруг не понимаешь, почему всем вокруг неловко, а тебе ведь это было раньше смешно.
p.s.
И становится совсем неловко, например, за сцену из культового советского фильма «Любовь и голуби». Помните, там жена выгоняет работника леспромхоза Василия Кузякина из дому за адюльтер? И тот живет несколько недель на заброшенном пароме. Осенью. Представьте себе, как пах этот человек, не снимавший неделями сапог и теплой одежды. И вот, выпив водочки «Глядеть на нее что ли», он заваливает свою жену на телогрейку с газеткой под бравурную музыку. Не снимая кирзачей. Смешно. Очень.
Самое трудное — понять, что вода не обязана быть именно такой. Что можно смеяться, не унижая. Быть остроумным, не раня. Заниматься любовью, хотя бы помывшись и сняв сапоги.
1👍169❤48😁11😱6👎5
Интересна игра ассоциаций в названии великого фильма Феллини «Амаркорд». В первую очередь «Amarcord» — это романьольский вариант итальянской фразы «Io mi ricordo», означающей «я помню/я вспоминаю».
Кроме того, в названии присутствуют корни итальянских слов «любовь» (amore), «горький» (amaro — все помнят про ликер Амаретто — горьковатый) и «нить» (corda). Возможным прочтением названия фильма может быть «нити горькой любви, связывающие (автора) с прошлым».
Кроме того, в названии присутствуют корни итальянских слов «любовь» (amore), «горький» (amaro — все помнят про ликер Амаретто — горьковатый) и «нить» (corda). Возможным прочтением названия фильма может быть «нити горькой любви, связывающие (автора) с прошлым».
👍69❤20
Четырнадцать стран северной и западной Европы подписали совместное заявление о закрытии Балтийского моря для танкеров теневого флота: Дания, Норвегия, Швеция, Финляндия, Исландия, Эстония, Латвия, Литва, Франция, Великобритания, Германия, Польша, Бельгия и Нидерланды.
В заявлении говорится, что все суда,меняющие флаги, выключающие транспондеры автоматической идентификации либо идущие без надлежащих документов — будут задерживаться.
Низкий поклон. Давно пора.
В заявлении говорится, что все суда,меняющие флаги, выключающие транспондеры автоматической идентификации либо идущие без надлежащих документов — будут задерживаться.
Низкий поклон. Давно пора.
2👍261❤38🔥28👏6😁6