Михаил Пришвин. Из дневников 1918–1919 годов
Корректор Капитанаки — грек, пострадал за свою фамилию, которую комиссары поняли: Капитан Аки.
Кто-то из нас спросил латышей: — Товарищи, за что вы нас арестовали? — Вы сам знаете, за что, — сказал товарищи. Не скрыли от нас: на Ленина было совершено покушение и нас берут как заложников.
Мое место возле парашки, спать очень трудно. Измученный, подхожу к дверной решетке покурить, и пока курю, старик надзиратель тихонько говорит мне о том, что русский народ теперь, как Израиль, вышел и Египта, а в Палестину придут разве только дети наши, нам уже не видеть Палестины.
Вчера получил один дорогой немецкий журнал и был поражен: журнал выходит теперь в совершенно таком же виде, как и десять лет тому назад. Продается почти по такой же цене! Значит, война и голод у них только на поверхности, а внутри все сохраняется. И дети учатся, и писатели, журналисты, ученые, педагоги — все неустанно работают... У нас же никто ничего не делает: буржуазия чистит улицы, студент торгует газетами, крестьяне лежат, рабочие частью на фронте, частью в тылу. Значит, в самом деле, мы — совершенно пустое место в мире.
Утром сегодня прибежал С-в: офицер, дворянской фамилии, человек вполне благородный: — Сейчас еду в комиссариат записываться инструктором: как же реагировать на немцев, я же не пораженец. Вижу, издергался человек, больной. — Бросьте! — говорю, — у вас дом отобрали, за квартиру в своем доме постоите, лишили погон, чинов, орденов, неужели вам мало? Он смутился: — А как же тут жить? — Мышкой, — говорю.
Вдруг с улицы три военных человека: — Подождите, — говорят, — не выходите — сейчас летит аэроплан, может бомбу бросить: тут безопасней. Из столовой человек выходит: — Русский или германский? — Германский, белый с крестом. — Ну, германский не бросит. Ничего не понимаю: почему германский аэроплан не бросит бомбу, а русский может бросить?
Утро — иду, весна! Только калоши худые. Светится небо, все ликует, а голубей на улицах ни одного: выловили или сами подохли.
С винного завода с горы мужики сорокаведерную бочку пустили вниз к себе через ручей на деревню. У ручья бочка на камень наткнулась и треснула, а спирт весь в ручей — какой тут ручей, так грязная кашица вместо воды. С горшками, с чашкам кинулись из деревни бабы и вычерпали грязь. И другая, и третья бочка — сколько тут бочек полопалось во время грабежа. Теперь у них продается спирт на два сорта: чистый, по 200 р. за четверть, и ручьевой, вчетверо дешевле.
Вчера мужики по вопросу о войне и диктатуре вынесли постановление: «Начинать войну только в согласии с Москвою и с высшей властью, а Елецкому уезду одному против немцев не выступать».
Земля вздымается. Молочница в четыре часа утра проходила с мальчиком по тому месту, где в три часа на заре людей расстреливают, баба эта нам рассказывает, будто земля тут вздымается: живые, недострелянные шевелятся.
Шпага старого нотариуса: два матроса спорили между собой, оружие шпага (принадлежность мундира) или не оружие. Решив, что оружие, они взяли шпаги и с ними продолжали обыски, наводя ужас на население.
Комиссар народного просвещения, чувствительный человек, исполненный благими намерениями, выпустил для нашего города три замечательных декрета.
Первый декрет о садах: уничтожить перегородки в частных садика за домам и сделать из всех бесчисленных садов три: Советский сад № 1, Советский сад № 2 и Советский сад № 3.
Второй декрет: гражданам запрещается украшать себя ветвям сирени, бузины, черемухи и других плодовых деревьев.
Третий декрет: ради экономии зерна, равно как для осуществления принципа свободы выпустить все певчих птиц.
В то время как комиссар народного просвещения сочинял эти декреты, кровожадна жена его у могил трех растерзанных мещанами при обыске красноармейцев клялась, что за каждую голову убитых товарищей будет снесено сто буржуазных голов.
Корректор Капитанаки — грек, пострадал за свою фамилию, которую комиссары поняли: Капитан Аки.
Кто-то из нас спросил латышей: — Товарищи, за что вы нас арестовали? — Вы сам знаете, за что, — сказал товарищи. Не скрыли от нас: на Ленина было совершено покушение и нас берут как заложников.
Мое место возле парашки, спать очень трудно. Измученный, подхожу к дверной решетке покурить, и пока курю, старик надзиратель тихонько говорит мне о том, что русский народ теперь, как Израиль, вышел и Египта, а в Палестину придут разве только дети наши, нам уже не видеть Палестины.
Вчера получил один дорогой немецкий журнал и был поражен: журнал выходит теперь в совершенно таком же виде, как и десять лет тому назад. Продается почти по такой же цене! Значит, война и голод у них только на поверхности, а внутри все сохраняется. И дети учатся, и писатели, журналисты, ученые, педагоги — все неустанно работают... У нас же никто ничего не делает: буржуазия чистит улицы, студент торгует газетами, крестьяне лежат, рабочие частью на фронте, частью в тылу. Значит, в самом деле, мы — совершенно пустое место в мире.
Утром сегодня прибежал С-в: офицер, дворянской фамилии, человек вполне благородный: — Сейчас еду в комиссариат записываться инструктором: как же реагировать на немцев, я же не пораженец. Вижу, издергался человек, больной. — Бросьте! — говорю, — у вас дом отобрали, за квартиру в своем доме постоите, лишили погон, чинов, орденов, неужели вам мало? Он смутился: — А как же тут жить? — Мышкой, — говорю.
Вдруг с улицы три военных человека: — Подождите, — говорят, — не выходите — сейчас летит аэроплан, может бомбу бросить: тут безопасней. Из столовой человек выходит: — Русский или германский? — Германский, белый с крестом. — Ну, германский не бросит. Ничего не понимаю: почему германский аэроплан не бросит бомбу, а русский может бросить?
Утро — иду, весна! Только калоши худые. Светится небо, все ликует, а голубей на улицах ни одного: выловили или сами подохли.
С винного завода с горы мужики сорокаведерную бочку пустили вниз к себе через ручей на деревню. У ручья бочка на камень наткнулась и треснула, а спирт весь в ручей — какой тут ручей, так грязная кашица вместо воды. С горшками, с чашкам кинулись из деревни бабы и вычерпали грязь. И другая, и третья бочка — сколько тут бочек полопалось во время грабежа. Теперь у них продается спирт на два сорта: чистый, по 200 р. за четверть, и ручьевой, вчетверо дешевле.
Вчера мужики по вопросу о войне и диктатуре вынесли постановление: «Начинать войну только в согласии с Москвою и с высшей властью, а Елецкому уезду одному против немцев не выступать».
Земля вздымается. Молочница в четыре часа утра проходила с мальчиком по тому месту, где в три часа на заре людей расстреливают, баба эта нам рассказывает, будто земля тут вздымается: живые, недострелянные шевелятся.
Шпага старого нотариуса: два матроса спорили между собой, оружие шпага (принадлежность мундира) или не оружие. Решив, что оружие, они взяли шпаги и с ними продолжали обыски, наводя ужас на население.
Комиссар народного просвещения, чувствительный человек, исполненный благими намерениями, выпустил для нашего города три замечательных декрета.
Первый декрет о садах: уничтожить перегородки в частных садика за домам и сделать из всех бесчисленных садов три: Советский сад № 1, Советский сад № 2 и Советский сад № 3.
Второй декрет: гражданам запрещается украшать себя ветвям сирени, бузины, черемухи и других плодовых деревьев.
Третий декрет: ради экономии зерна, равно как для осуществления принципа свободы выпустить все певчих птиц.
В то время как комиссар народного просвещения сочинял эти декреты, кровожадна жена его у могил трех растерзанных мещанами при обыске красноармейцев клялась, что за каждую голову убитых товарищей будет снесено сто буржуазных голов.
😢120🤬39❤25😱12🔥9
«В Европе не существует понятия чистой расы. В русских есть примесь татарской крови, немцы в основном славянского происхождения, Франция — это смесь кельтов, немцев и людей средиземноморской расы, Италия — то же самое, но с добавлением потомков рабов со всех уголков империи, завезенных римлянами. Англичане, пожалуй, наиболее смешаны из всех.
Нет никаких доказательств того, что принадлежность к чистой расе дает какие-либо преимущества. Самые чистые расы, существующие в настоящее время, — это пигмеи, готтентоты и австралийские аборигены; тасманийцы, благодаря британцам, которые, вероятно, были еще чище, теперь вымерли. Применение расовых теорий к различным группам населения Европы — это особая нелепость».
Бертран Рассел, «Непопулярные эссе» (1950)
Нет никаких доказательств того, что принадлежность к чистой расе дает какие-либо преимущества. Самые чистые расы, существующие в настоящее время, — это пигмеи, готтентоты и австралийские аборигены; тасманийцы, благодаря британцам, которые, вероятно, были еще чище, теперь вымерли. Применение расовых теорий к различным группам населения Европы — это особая нелепость».
Бертран Рассел, «Непопулярные эссе» (1950)
1🔥145👍93❤19😁7👎2
В Талмуде есть интересное правило: если учитель и его ученик придерживаются разных точек зрения на какой-то важный вопрос, то правильным считается мнение ученика, а не учителя. Что с нашей точки зрения кажется немного странным.
Но у евреев была другая логика — ученик, когда он вырос и сам стал учителем, конечно знал точку зрения учителя на этот вопрос. То есть у него было больше информации, чем у его учителя. И тот факт, что несмотря на это ученик отстаивал собственную точку зрения означает, что следовательно у него были серьезные для этого основания — спорить с самим учителем.
Принцип интересен, но он конечно, требует исключительной интеллектуальной честности для ученика.
Но у евреев была другая логика — ученик, когда он вырос и сам стал учителем, конечно знал точку зрения учителя на этот вопрос. То есть у него было больше информации, чем у его учителя. И тот факт, что несмотря на это ученик отстаивал собственную точку зрения означает, что следовательно у него были серьезные для этого основания — спорить с самим учителем.
Принцип интересен, но он конечно, требует исключительной интеллектуальной честности для ученика.
👍195❤31🔥19😁6👏5
Блокадники в своих воспоминаниях рассказывали, что холод был не менее страшным испытанием, чем голод. Холодно было всегда. Согреться было невозможно месяцами. Температура в квартирах опускалась ниже нуля, вода замерзала, а стены покрывались инеем, вынуждая людей спать в одежде, укрываясь всем, что было в доме
Из-за прекращения подачи электроэнергии и тепла квартиры превратились в ледяные склепы. Люди сжигали все, что могло гореть: мебель, книги, деревянные перекрытия. Чтобы хоть немного согреться. Всего лишь 3% ленинградцев погибло от бомбежек, остальные 97% - от голода и холода.
Помню как советские книжки про блокаду проклинали проклятых фашистов, прицельно бомбивших электростанции и водонапорные станции.
Женевские конвенции категорически запрещают умышленное нападение на гражданское население. Мирные жители, их дома, медицинские объекты и критическая инфраструктура не могут быть целями атак. Бомбежки электростанций являются тяжелейшим военным преступлением.
В Украине сейчас очень холодно. Тысячи домов вымерзают. А знаете, почему? Потому что российская армия ведет себя как фашисты. Говорят, что вы сейчас про Холодомор шутите, да? Над Голодомором вы в своих ресторанах уже насмеялись?
Никому больше не рассказывайте про ужасы блокады в прошлом потому, что вы поступаете точно так же в настоящем. Вы воюете с людьми, которые не хотят жить под фашистами. Вы притерпелись, а вот они не хотят жить с вами в одной стране. И я их прекрасно понимаю. Я тоже не хочу жить с вами в одной стране. Потому, что вы — фашисты.
Из-за прекращения подачи электроэнергии и тепла квартиры превратились в ледяные склепы. Люди сжигали все, что могло гореть: мебель, книги, деревянные перекрытия. Чтобы хоть немного согреться. Всего лишь 3% ленинградцев погибло от бомбежек, остальные 97% - от голода и холода.
Помню как советские книжки про блокаду проклинали проклятых фашистов, прицельно бомбивших электростанции и водонапорные станции.
Женевские конвенции категорически запрещают умышленное нападение на гражданское население. Мирные жители, их дома, медицинские объекты и критическая инфраструктура не могут быть целями атак. Бомбежки электростанций являются тяжелейшим военным преступлением.
В Украине сейчас очень холодно. Тысячи домов вымерзают. А знаете, почему? Потому что российская армия ведет себя как фашисты. Говорят, что вы сейчас про Холодомор шутите, да? Над Голодомором вы в своих ресторанах уже насмеялись?
Никому больше не рассказывайте про ужасы блокады в прошлом потому, что вы поступаете точно так же в настоящем. Вы воюете с людьми, которые не хотят жить под фашистами. Вы притерпелись, а вот они не хотят жить с вами в одной стране. И я их прекрасно понимаю. Я тоже не хочу жить с вами в одной стране. Потому, что вы — фашисты.
3👍584😢129🔥61❤51😁12
Джеймс Хэмптон был простым уборщиком в офисных зданиях Вашингтона. Для окружающих он был незаметным и тихим человеком, который практически ни с кем не общался. Да и кому интересно говорить с уборщиком?
У него не было образования и он был очень набожным. И вот однажды он получил прямое откровение от Бога. Задача всей его жизни — подготовить Землю к возвращению Христа.
После этого Джеймс Хэмптон снял гараж за 50 долларов в месяц и начал делать в нем объект, достойный Бога — Трон Третьего Неба Тысячелетней Генеральной Ассамблеи Наций. Это был предмет космической важности. Он предназначался для Иисуса, который должен был воссесть на него во время Тысячелетнего царства. Ведь должен же он на чем-то сидеть.
Джеймс строил этот трон 14 лет. Из всего, что он собирал во время уборки в офисах: фольга, картон, лампочки, стеклянные бутылки, старые журналы, части мебели. Все это Хэмптон превращал в ослепительно сияющую конструкцию — почти 6 метров шириной, с центральным троном и алтарями, с коронами и надписями, сделанными придуманным им (и нерасшифрованным) шрифтом. Фольга отражала свет так, будто объект действительно был сделан из золота и небесного огня.
Он работал над своим троном Третьего неба в одиночку до самой смерти. Он никогда его никому не показывал. Когда Хэмптон умер в 1964 году, владельцы гаража вскрыли помещение и обнаружили сооружение, которое выглядело как алтарь, космический пульт и королевский трон одновременно. Они хотели все выбросить. К счастью, кто-то понял, что перед ними настоящее произведение искусства.
Сегодня Трон Хэмптона находится в постоянной экспозиции и считается одним из главных экспонатов Смитсоновского музея американского искусства. Над центральным троном висит табличка с надписью «Не бойся».
У него не было образования и он был очень набожным. И вот однажды он получил прямое откровение от Бога. Задача всей его жизни — подготовить Землю к возвращению Христа.
После этого Джеймс Хэмптон снял гараж за 50 долларов в месяц и начал делать в нем объект, достойный Бога — Трон Третьего Неба Тысячелетней Генеральной Ассамблеи Наций. Это был предмет космической важности. Он предназначался для Иисуса, который должен был воссесть на него во время Тысячелетнего царства. Ведь должен же он на чем-то сидеть.
Джеймс строил этот трон 14 лет. Из всего, что он собирал во время уборки в офисах: фольга, картон, лампочки, стеклянные бутылки, старые журналы, части мебели. Все это Хэмптон превращал в ослепительно сияющую конструкцию — почти 6 метров шириной, с центральным троном и алтарями, с коронами и надписями, сделанными придуманным им (и нерасшифрованным) шрифтом. Фольга отражала свет так, будто объект действительно был сделан из золота и небесного огня.
Он работал над своим троном Третьего неба в одиночку до самой смерти. Он никогда его никому не показывал. Когда Хэмптон умер в 1964 году, владельцы гаража вскрыли помещение и обнаружили сооружение, которое выглядело как алтарь, космический пульт и королевский трон одновременно. Они хотели все выбросить. К счастью, кто-то понял, что перед ними настоящее произведение искусства.
Сегодня Трон Хэмптона находится в постоянной экспозиции и считается одним из главных экспонатов Смитсоновского музея американского искусства. Над центральным троном висит табличка с надписью «Не бойся».
🔥203👍60❤32😁26😱14
Фуггерай (Fuggerei) — «квартал Фуггеров» в Аугсбурге, Германия. Его основал в 1514 году Якоб Фуггер — самый богатый человек Европы своего времени. И прозвище у него было «Богатый» — он финансировал императоров и пап. Якоб построил квартал для «достойных бедных» — католиков, которые оказались в трудной ситуации не по своей вине. По причине войны, болезни или разорения, но только не из-за пьянства или преступности. Фуггерай является одним из старейших в мире проектов социального жилья.
У жильцов и сегодня есть обязанности: нужно быть католиками, вести «добропорядочную жизнь» и три раза в день молиться за душу основателя и его семьи. Нужно также предоставить доказательство того, что ваш доход недостаточен для аренды жилья.
Возраст не имеет значения. Размеры квартир — от однокомнатных до четырехкомнатных. Как только вы начнете зарабатывать более достойную зарплату, вам следует съехать, чтобы другой нуждающийся человек или семья могли занять ваше место. В то же время, вы можете остаться здесь на всю жизнь, если ваше положение не улучшится.
За 500 лет Фуггерай пережил Реформацию, Тридцатилетнюю войну, Наполеона, две Мировые войны. Он не превратился в гетто. Не стал трущобами. Не деградировал. Он остался скромным, аккуратным и очень живописным местом, где живут пенсионеры, одинокие, рабочие, вдовы. Не временно, а десятилетиями.
За 500 лет стоимость аренды не повышалась ни разу. Жильцы платят ренту в один рейнский гульден — это примерно 0,88 евро в год.
У жильцов и сегодня есть обязанности: нужно быть католиками, вести «добропорядочную жизнь» и три раза в день молиться за душу основателя и его семьи. Нужно также предоставить доказательство того, что ваш доход недостаточен для аренды жилья.
Возраст не имеет значения. Размеры квартир — от однокомнатных до четырехкомнатных. Как только вы начнете зарабатывать более достойную зарплату, вам следует съехать, чтобы другой нуждающийся человек или семья могли занять ваше место. В то же время, вы можете остаться здесь на всю жизнь, если ваше положение не улучшится.
За 500 лет Фуггерай пережил Реформацию, Тридцатилетнюю войну, Наполеона, две Мировые войны. Он не превратился в гетто. Не стал трущобами. Не деградировал. Он остался скромным, аккуратным и очень живописным местом, где живут пенсионеры, одинокие, рабочие, вдовы. Не временно, а десятилетиями.
За 500 лет стоимость аренды не повышалась ни разу. Жильцы платят ренту в один рейнский гульден — это примерно 0,88 евро в год.
👍231🔥80❤48👏15😁5
Помните старую шутку про то, что во фразе «Мальчик в клубе склеил модель» изменилось значение всех четырех слов?
В эту же коробочку: 20 лет назад по российскому телевидению крутилась серия тупых роликов, рекламирующих Stimorol Ice. Серия называлась «Отморозки в поисках ледяной свежести» и заканчивалась одинаково: «Айс? Не айс!»
И здесь поменялось все. И отморозок в поисках ледяной свежести сегодня выглядит не как подросток, а как постаревший Бивис. И агенты ICE стали совсем другими.
В эту же коробочку: 20 лет назад по российскому телевидению крутилась серия тупых роликов, рекламирующих Stimorol Ice. Серия называлась «Отморозки в поисках ледяной свежести» и заканчивалась одинаково: «Айс? Не айс!»
И здесь поменялось все. И отморозок в поисках ледяной свежести сегодня выглядит не как подросток, а как постаревший Бивис. И агенты ICE стали совсем другими.
😁110👍44❤6👏5👎3
Съездили с друзьями в Бардонеккья — горнолыжный курорт недалеко от Турина. Интересно, что для того, чтобы горные лыжи стали хобби для миллионов людей, нужны были не только технические новинки и изобретения, но и тектонические социальные и культурные перемены, о которых обычно люди не задумываются.
Хотя лыжи появились раньше колеса, никому и в голову не приходило бегать или кататься на лыжах ради удовольствия. Тысячи лет лыжи были исключительно утилитарны: охота, война, почта, выживание. Спуск с горы существовал, конечно, но как побочный эффект пути куда-то еще. Никто не поднимался на гору только ради удовольствия съехать с горы. Это было бы странно, если не сказать безумно — час пешком карабкаться вверх для того, чтобы спуститься вниз за несколько минут.
Кроме того, никому в голову не приходила мысль, что горы — это красиво. В Средневековье и раннее Новое время горы считались уродливыми, опасными и бесполезными. Это было место демонов, лавин, холода и смерти. Путешественники старались их обходить — там жили опасные горцы. В путевых заметках Альпы описывали как «каменные нарывы» на теле земли. Идея поехать туда добровольно — тем более ради удовольствия — выглядела бы как форма безумия.
Перелом произошел в эпоху Романтизма. Романтики — страшные люди, они все считали красивым: горы, руины, девятый вал, гибель, чахотку, бледность, кладбища, мистику, раздробленные молнией деревья и т.д. О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови, луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза, писавших, что — от любви.
Романтики привили мысль, что красота может быть не только уютной, но и пугающей. Появляется понятие «возвышенного»: то, что страшит, подавляет масштабом, но при этом притягивает. Горы из проклятия превратились в источник эстетического опыта. См. картину Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Горы начинают рисовать, описывать, ими восхищаться. Без этого горные лыжи были бы невозможны.
Кроме того изменилось отношение к телу. Для аграрного общества физическое усилие — это не хобби, а наказание. В поте лица будешь добывать хлеб свой. Идея кататься на лыжах, бегать по утрам или поднимать тяжести в спортзале могла появиться только в индустриальном мире, когда труд начинает отделяться от досуга. На смену аристократической изнеженности приходит культ тренировки, выносливости и самоконтроля. Спорт становится моральной практикой. Не просто развлечение, а способ стать правильным человеком.
Еще одно радикальное изменение — изобретение свободного времени. Пока у человека нет гарантированного выходного, оплачиваемого отпуска и доступного транспорта, массовые горные лыжи невозможны. Нужно не только желание, но и социально одобрение бесполезной активности. Общество должно начать считать допустимым и даже достойным тратить энергию, время и деньги на бесполезную радость. Пуритане не одобряют.
Сыграли свою роль и массовые призывные армии. Альпийские и скандинавские страны рассматривали лыжника как идеального солдата: всепогодного, выносливого, мобильного, привыкшего к холоду и высоте. Военная эстетика диктует спорту форму, дисциплину, соревнование. Катание становится не просто удовольствием, а демонстрацией силы нации.
И появляется еще одно понятие: идея самореализации. В какой-то момент человек начинает считать, что он обязан «прожить жизнь полно». Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал, пусть даже внизу он звезды хватал с небес. Внизу не встретишь, как не тянись, за всю свою счастливую жизнь десятой доли таких красот и чудес.
А параллельно с этим шел и технический прогресс — норвежцы придумали лыжные крепления, фиксирующие и пятку. Американцы переделали конвейер, доставляющий ящики с бананами в подъемник для лыжников. В горах начали прокладывать трассы, появилась их цветная маркировка, быстро прогрессировали подъемники, крепления, ботинки, лыжи, шлемы, термобелье и прочая амуниция и т.д. Но на первом месте все-таки социальное, а не техническое. Без этого изобретатели даже бы не начали думать в эту сторону.
И еще немного Бардонеккья
Хотя лыжи появились раньше колеса, никому и в голову не приходило бегать или кататься на лыжах ради удовольствия. Тысячи лет лыжи были исключительно утилитарны: охота, война, почта, выживание. Спуск с горы существовал, конечно, но как побочный эффект пути куда-то еще. Никто не поднимался на гору только ради удовольствия съехать с горы. Это было бы странно, если не сказать безумно — час пешком карабкаться вверх для того, чтобы спуститься вниз за несколько минут.
Кроме того, никому в голову не приходила мысль, что горы — это красиво. В Средневековье и раннее Новое время горы считались уродливыми, опасными и бесполезными. Это было место демонов, лавин, холода и смерти. Путешественники старались их обходить — там жили опасные горцы. В путевых заметках Альпы описывали как «каменные нарывы» на теле земли. Идея поехать туда добровольно — тем более ради удовольствия — выглядела бы как форма безумия.
Перелом произошел в эпоху Романтизма. Романтики — страшные люди, они все считали красивым: горы, руины, девятый вал, гибель, чахотку, бледность, кладбища, мистику, раздробленные молнией деревья и т.д. О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови, луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза, писавших, что — от любви.
Романтики привили мысль, что красота может быть не только уютной, но и пугающей. Появляется понятие «возвышенного»: то, что страшит, подавляет масштабом, но при этом притягивает. Горы из проклятия превратились в источник эстетического опыта. См. картину Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Горы начинают рисовать, описывать, ими восхищаться. Без этого горные лыжи были бы невозможны.
Кроме того изменилось отношение к телу. Для аграрного общества физическое усилие — это не хобби, а наказание. В поте лица будешь добывать хлеб свой. Идея кататься на лыжах, бегать по утрам или поднимать тяжести в спортзале могла появиться только в индустриальном мире, когда труд начинает отделяться от досуга. На смену аристократической изнеженности приходит культ тренировки, выносливости и самоконтроля. Спорт становится моральной практикой. Не просто развлечение, а способ стать правильным человеком.
Еще одно радикальное изменение — изобретение свободного времени. Пока у человека нет гарантированного выходного, оплачиваемого отпуска и доступного транспорта, массовые горные лыжи невозможны. Нужно не только желание, но и социально одобрение бесполезной активности. Общество должно начать считать допустимым и даже достойным тратить энергию, время и деньги на бесполезную радость. Пуритане не одобряют.
Сыграли свою роль и массовые призывные армии. Альпийские и скандинавские страны рассматривали лыжника как идеального солдата: всепогодного, выносливого, мобильного, привыкшего к холоду и высоте. Военная эстетика диктует спорту форму, дисциплину, соревнование. Катание становится не просто удовольствием, а демонстрацией силы нации.
И появляется еще одно понятие: идея самореализации. В какой-то момент человек начинает считать, что он обязан «прожить жизнь полно». Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал, пусть даже внизу он звезды хватал с небес. Внизу не встретишь, как не тянись, за всю свою счастливую жизнь десятой доли таких красот и чудес.
А параллельно с этим шел и технический прогресс — норвежцы придумали лыжные крепления, фиксирующие и пятку. Американцы переделали конвейер, доставляющий ящики с бананами в подъемник для лыжников. В горах начали прокладывать трассы, появилась их цветная маркировка, быстро прогрессировали подъемники, крепления, ботинки, лыжи, шлемы, термобелье и прочая амуниция и т.д. Но на первом месте все-таки социальное, а не техническое. Без этого изобретатели даже бы не начали думать в эту сторону.
И еще немного Бардонеккья
1👍206❤50🔥18👎2😢1
Про истоки литературного творчества и сочинительства. Я рассказывал про детей великого и ужасного Стивена Кинга – Наоми, Джо и Оуэна. Отец не рассказывал им истории на ночь, он просил детей рассказать ему какую-нибудь историю. В результате оба сына профессионально занимаются литературой: дебютный сборник Оуэна вышел в 2005 году, а Джозеф стал литературной сенсацией последних лет под псевдонимом Джо Хилл.
А у Льюиса Кэрролла был другой «домашний» старт. Его творчество началось со скуки. Еще раз повторю, что скука — мощнейший источник творчества. То, что у наших детей все время под рукой находится мощнейший источник быстрого дофамина (мобильный телефон) и они не успевают соскучиться и накопить в себе творческую энергию, это не очень хорошо. Отсылаю всех сомневающихся к прекрасному эссе Иосифа Бродского «Похвала скуке».
Так вот, в семье Доджсонов (настоящая фамилия Льюиса Кэрролла) было 11 детей. Отец — приходской священник, дом в глуши Йоркшира. И со скукой в доме все было замечательно: ни кино, ни радио, ни даже приличной библиотеки поблизости. Зато — длинные вечера, куча детей и необходимость чем-то себя занять. Так появился рукописный семейный журнал «The Rectory Umbrella» — «Зонтик ректора» (Rectory — это дом приходского священника при церкви).
Журнал начал выходить в 1848 году. Его писали, иллюстрировали, переписывали от руки и передавали друг другу. Это был настоящий журнал: рассказы, стихи, пародии, фальшивые новости, объявления, шарады, математические шутки, карикатуры. Иногда — откровенно дурацкие. Иногда — неожиданно изощренные.
Чарльз был главным редактором, автором и арт-директором одновременно. Уже здесь видно, что его интересует не просто рассказ, а форма игры с читателем. Он пишет псевдонаучные тексты, которые притворяются серьезными, но ломаются на абсурде. Делает пародии на викторианскую мораль. Изобретает странные логические конструкции, которые формально правильны, но приводят к нелепым выводам.
Не менее важно было и то, что журнал был семейным, а значит — безопасным пространством. Здесь можно было быть странным, смешным, нелепым и не бояться осуждения. Ошибки не наказывались, абсурд поощрялся. Интеллект развивается не через строгие экзамены, а через игру, в которую играли с удовольствием.
Добавлю, что журнал существовал в мире строгой викторианской дисциплины, религиозных правил и социальных ролей. И внутри этого мира дети создали параллельную реальность, где можно было на время отменить серьезность. Это практически готовая модель «Страны чудес»: мир взрослых рядом, но он не главный.
Великие тексты часто начинаются не с гения, а с привычки играть. С пространства, где никто не требует пользы, смысла и правильного результата. Где можно написать ерунду — и из нее потом вырастает что-то, переживающее века. Добавлю, что часто и с наукой происходит так же.
А у Льюиса Кэрролла был другой «домашний» старт. Его творчество началось со скуки. Еще раз повторю, что скука — мощнейший источник творчества. То, что у наших детей все время под рукой находится мощнейший источник быстрого дофамина (мобильный телефон) и они не успевают соскучиться и накопить в себе творческую энергию, это не очень хорошо. Отсылаю всех сомневающихся к прекрасному эссе Иосифа Бродского «Похвала скуке».
Так вот, в семье Доджсонов (настоящая фамилия Льюиса Кэрролла) было 11 детей. Отец — приходской священник, дом в глуши Йоркшира. И со скукой в доме все было замечательно: ни кино, ни радио, ни даже приличной библиотеки поблизости. Зато — длинные вечера, куча детей и необходимость чем-то себя занять. Так появился рукописный семейный журнал «The Rectory Umbrella» — «Зонтик ректора» (Rectory — это дом приходского священника при церкви).
Журнал начал выходить в 1848 году. Его писали, иллюстрировали, переписывали от руки и передавали друг другу. Это был настоящий журнал: рассказы, стихи, пародии, фальшивые новости, объявления, шарады, математические шутки, карикатуры. Иногда — откровенно дурацкие. Иногда — неожиданно изощренные.
Чарльз был главным редактором, автором и арт-директором одновременно. Уже здесь видно, что его интересует не просто рассказ, а форма игры с читателем. Он пишет псевдонаучные тексты, которые притворяются серьезными, но ломаются на абсурде. Делает пародии на викторианскую мораль. Изобретает странные логические конструкции, которые формально правильны, но приводят к нелепым выводам.
Не менее важно было и то, что журнал был семейным, а значит — безопасным пространством. Здесь можно было быть странным, смешным, нелепым и не бояться осуждения. Ошибки не наказывались, абсурд поощрялся. Интеллект развивается не через строгие экзамены, а через игру, в которую играли с удовольствием.
Добавлю, что журнал существовал в мире строгой викторианской дисциплины, религиозных правил и социальных ролей. И внутри этого мира дети создали параллельную реальность, где можно было на время отменить серьезность. Это практически готовая модель «Страны чудес»: мир взрослых рядом, но он не главный.
Великие тексты часто начинаются не с гения, а с привычки играть. С пространства, где никто не требует пользы, смысла и правильного результата. Где можно написать ерунду — и из нее потом вырастает что-то, переживающее века. Добавлю, что часто и с наукой происходит так же.
❤172👍90👏12👎2😁1
Есть такой старый анекдот: плывут как-то две молодые рыбки, а навстречу им — старая рыба, кивает и говорит: «Привет, молодежь, как вам вода сегодня?» Рыбки плывут дальше, и вдруг одна из них поворачивается к другой и спрашивает «Что, черт возьми, значит – вода»?
Считается, что люди, живущие в своей стране, знают о ней на порядок больше, чем те, кто из этой страны уехали. На самом же деле иногда уехавшие начинают понимать о своей бывшей Родине гораздо больше оставшихся. Просто потому, что им есть, с чем сравнивать. Оставшиеся давно «принюхались» к своему сероводороду и даже не ощущают его запаха. Не понимают, что можно дышать и чистым воздухом.
Например, из Италии — с ее обязательной вежливостью, улыбкой как социальной смазкой, ритуальным уважением к дистанции — русский юмор выглядит не просто резким. Он выглядит агрессивным. Построенным на постоянном унижении собеседника. На том, чтобы кого-то поставить ниже: дурак, лох, терпила, «че, самый умный?». Шутка как акт доминирования. Вы можете прислать мне, например, любой выпуск из КВН, который набрал миллионы просмотров, собрал тысячи восторженных комментариев и который вы считаете очень остроумным — и я разберу его на запчасти, чтобы показать вам, сколько там унизительного юмора. Ух ты, мы вышли из бухты.
Изнутри России я не воспринимал это, как унижение. Ведь всеми воспринималось это, как «норма». Это чистый Сорокин с его «нормой» — порцией спрессованных фабричным способом фекалий. Юмор, как способ держать равновесие в мире, в котором слабость опасна. Юмор становится тренировкой: выдержишь — свой. Не выдержишь — сам виноват. На какой стул сам сядешь, а на какой мать посадишь? Сыграй на гармошке (на батарее) — раздвинь меха. Бугага.
Речь не о том, что «русские плохие», а итальянцы «хорошие». На самом деле культура — это всегда ответ на условия. Когда долго живешь в среде, где тебя могут унизить всерьез — ты учишься делать это понарошку. Первым. Смеясь. Это защитный механизм, а не национальный порок. Но защитные механизмы плохо заметны изнутри. Они кажутся естественными. Даже правильными. Пока не попадешь в место, где они не нужны — и вдруг не понимаешь, почему всем вокруг неловко, а тебе ведь это было раньше смешно.
p.s.
И становится совсем неловко, например, за сцену из культового советского фильма «Любовь и голуби». Помните, там жена выгоняет работника леспромхоза Василия Кузякина из дому за адюльтер? И тот живет несколько недель на заброшенном пароме. Осенью. Представьте себе, как пах этот человек, не снимавший неделями сапог и теплой одежды. И вот, выпив водочки «Глядеть на нее что ли», он заваливает свою жену на телогрейку с газеткой под бравурную музыку. Не снимая кирзачей. Смешно. Очень.
Самое трудное — понять, что вода не обязана быть именно такой. Что можно смеяться, не унижая. Быть остроумным, не раня. Заниматься любовью, хотя бы помывшись и сняв сапоги.
Считается, что люди, живущие в своей стране, знают о ней на порядок больше, чем те, кто из этой страны уехали. На самом же деле иногда уехавшие начинают понимать о своей бывшей Родине гораздо больше оставшихся. Просто потому, что им есть, с чем сравнивать. Оставшиеся давно «принюхались» к своему сероводороду и даже не ощущают его запаха. Не понимают, что можно дышать и чистым воздухом.
Например, из Италии — с ее обязательной вежливостью, улыбкой как социальной смазкой, ритуальным уважением к дистанции — русский юмор выглядит не просто резким. Он выглядит агрессивным. Построенным на постоянном унижении собеседника. На том, чтобы кого-то поставить ниже: дурак, лох, терпила, «че, самый умный?». Шутка как акт доминирования. Вы можете прислать мне, например, любой выпуск из КВН, который набрал миллионы просмотров, собрал тысячи восторженных комментариев и который вы считаете очень остроумным — и я разберу его на запчасти, чтобы показать вам, сколько там унизительного юмора. Ух ты, мы вышли из бухты.
Изнутри России я не воспринимал это, как унижение. Ведь всеми воспринималось это, как «норма». Это чистый Сорокин с его «нормой» — порцией спрессованных фабричным способом фекалий. Юмор, как способ держать равновесие в мире, в котором слабость опасна. Юмор становится тренировкой: выдержишь — свой. Не выдержишь — сам виноват. На какой стул сам сядешь, а на какой мать посадишь? Сыграй на гармошке (на батарее) — раздвинь меха. Бугага.
Речь не о том, что «русские плохие», а итальянцы «хорошие». На самом деле культура — это всегда ответ на условия. Когда долго живешь в среде, где тебя могут унизить всерьез — ты учишься делать это понарошку. Первым. Смеясь. Это защитный механизм, а не национальный порок. Но защитные механизмы плохо заметны изнутри. Они кажутся естественными. Даже правильными. Пока не попадешь в место, где они не нужны — и вдруг не понимаешь, почему всем вокруг неловко, а тебе ведь это было раньше смешно.
p.s.
И становится совсем неловко, например, за сцену из культового советского фильма «Любовь и голуби». Помните, там жена выгоняет работника леспромхоза Василия Кузякина из дому за адюльтер? И тот живет несколько недель на заброшенном пароме. Осенью. Представьте себе, как пах этот человек, не снимавший неделями сапог и теплой одежды. И вот, выпив водочки «Глядеть на нее что ли», он заваливает свою жену на телогрейку с газеткой под бравурную музыку. Не снимая кирзачей. Смешно. Очень.
Самое трудное — понять, что вода не обязана быть именно такой. Что можно смеяться, не унижая. Быть остроумным, не раня. Заниматься любовью, хотя бы помывшись и сняв сапоги.
1👍188❤56😁13👎9😱6
Интересна игра ассоциаций в названии великого фильма Феллини «Амаркорд». В первую очередь «Amarcord» — это романьольский вариант итальянской фразы «Io mi ricordo», означающей «я помню/я вспоминаю».
Кроме того, в названии присутствуют корни итальянских слов «любовь» (amore), «горький» (amaro — все помнят про ликер Амаретто — горьковатый) и «нить» (corda). Возможным прочтением названия фильма может быть «нити горькой любви, связывающие (автора) с прошлым».
Кроме того, в названии присутствуют корни итальянских слов «любовь» (amore), «горький» (amaro — все помнят про ликер Амаретто — горьковатый) и «нить» (corda). Возможным прочтением названия фильма может быть «нити горькой любви, связывающие (автора) с прошлым».
👍96❤21