«Мы рассмотрели ход переговоров, начавшихся на прошлой неделе в Абу-Даби. Мы пришли к соглашению, что европейцы должны быть в полной мере вовлечены в обсуждаемые вопросы.

Франция по-прежнему полна решимости усилить давление на Россию до тех пор, пока она отказывается от мира. Мы работаем над новыми санкциями на европейском уровне и продолжим наши усилия по пресечению деятельности теневого флота».

Вопрос о возможной передаче Турцией систем С-400 Сирии — занятный и не лишенный практических оснований. Хотя наше официальное руководство и не подтверждает переговоры о возврате систем, дыма без огня не бывает. Что-то в этом определенно есть.

Для Анкары С-400 давно превратились в «чемодан без ручки». Ввести их в строй нормально не дают американцы, которые ввели против Турции санкции еще в момент покупки. В нынешней экономической ситуации это обременение. При этом Россия, судя по источникам, без восторга встретила идею выкупить системы обратно за полную стоимость.

Соглашение между нашими странами не предусматривает ни возврата, ни передачи третьим сторонам. У таких систем всегда есть конечный пользователь. Но если гипотетически представить их в Сирии, возникают куда более серьезные вопросы.

Если допустить появление С-400 на сирийской территории, сразу встает вопрос: а насколько стабильно местное руководство? Оно у власти «без году неделя» и далеко не справилось с экономическими, этническими и религиозными проблемами. Ставить такие системы на боевое дежурство — огромный риск.

И главное: в чьих интересах и против кого они теоретически могут быть использованы? Допустим, против Израиля. При всех особенностях российско-израильских отношений, будет ли Москва рада, если ее ракеты полетят в сторону Тель-Авива? Вопрос риторический.

Самое важное задаться вопросом: а что конкретно России сейчас нужно от Сирии? Договоренности о сохранении наших военных баз, полагаю, достигнуты. Торгово-экономическое сотрудничество ведется...

Зачем нам углубляться еще дальше? Какие выгоды мы с этого получим? Страна нестабильна, экономика в разрухе, делать многомиллиардные инвестиции бессмысленно. Сирия находится в переходном положении — она еще «не долетела» из точки А в точку Б.

Да, Вашингтон делает реверансы Дамаску, снимает часть санкций и отказывается от оголтелой поддержки курдских формирований. Американцы балансируют, но это не значит, что нам надо бросаться в сирийские объятия.

К тому же между нами и Дамаском хватает раздражителей — например, абсурдные требования о выдаче Башара Асада, на которые Россия никогда не пойдет.

Ситуация, где возможны взаимовыгодные размены, не просматривается. Рисков — море, а больших, конкретных выгод, которые можно было бы сформулировать, просто нет.

«Особое внимание уделяется мерам поддержки участников специальной военной операции и членов их семей. Перечень по мерам поддержки данных категорий увеличивается на постоянной основе», — подчеркнул директор МФЦ республики Виталий Седых.

Налоговая система должна быть единой, стабильной и научно обоснованной. Только тогда она даст эффект. У нас же — традиция «издергать все, передергать».

История с точечной помощью бизнесмену от президента — типичная смешная пиар-акция, а не метод управления. Даже эти льготы, судя по слухам, не спасли предприятие от банкротства. Это тупиковый путь.

В мировой практике есть два подхода. Первый — лафферовский (рейганомика): снижай налоги — бизнес активизируется. Эмпирически она провалилась, но была популярна у нас в 90-е.

Второй — скандинавская модель Трюгве Хаавельмо: высокие средние ставки и «канализация» финансов в приоритетные направления. Она работала. И там ставки зачастую выше наших.

Проблема не только в ставках. У нас — система налоговых и административных нагромождений, которая по сути кредитует государство, а не стимулирует развитие. Все подчинено сбору, а не росту. Налоговая структура плохо проанализирована, бюджетный федерализм (распределение налогов между центром и регионами) — отдельная больная тема.

Налоги — обоюдоострый инструмент. У нас они, вместе с другими барьерами и макрополитикой, создают атмосферу, в которой бизнес не может развиваться. Не обновляется капитал, не готовится человеческий капитал — их невозможно авансировать.

Повышение налогов — реакция на специальную военную операцию, санкции и бюджетный дефицит. Снижать их вряд ли захотят, государству сейчас это выгодно. Повышение НДС до 22%, например, имеет проинфляционный эффект. С инфляцией борются, зажимая экономику, что ведет к остановке роста.

Бюджетные решения в России менее эффективны, чем в Скандинавии, мультипликативный эффект от них в разы меньше.

Снижение возможно лишь в одном случае: если либеральные бизнес-круги пролоббируют его после завершения СВО. Но пока проблемы экономики сохраняются, инерция повышения может продолжиться.

Самый мягкий способ выйти из ситуации — не повышать налоги, а менять макроэкономическую политику. Нужно стимулировать кредитование производительного, а не спекулятивного бизнеса.

Когда мы поощряем «нахапывание» кредитов и вздувание пузырей, а ЦБ борется с этим как «мертвому припарка», — мы работаем на инфляцию.

Поднятие ставки лишь индексирует доходы финансовых дельцов. Это структурно неэффективно и гонит реальный бизнес в тень, не помогая региональным бюджетам.

Да, средства на СВО, оборону и нацпроекты нужны. Повышение налогов в этом свете оправдано задачами национальной безопасности, и оно не такое фронтальное, как могло бы быть. Это важная оговорка.

Но нужно отдавать себе отчет: нынешняя система с ее чехардой и «пиар-акциями» — тупик для долгосрочного развития.

Пока мы не начнем авансировать будущее, а не просто затыкать дыры, ситуация будет балансировать на грани.

«Около ж/д станции Уллубиево Карабудахкентского района они оказали сопротивление. Ответным огнем они нейтрализованы».

В блокадном Ленинграде работали школы. В первую зиму осталось 39 из 571, но уже весной 42-го открылось 137. Работали хореографическое и музыкальное училища, дворцы пионеров. Эти дети не только учились — они дежурили на крышах, тушили «зажигалки», помогали в госпиталях. 15 тысяч подростков получили медаль «За оборону Ленинграда».

Одна блокадница, руководитель дворца пионеров, сказала мне: такого расцвета педагогики, как в блокаду, больше не было. Дома нельзя было находиться — там лежали больные, там была смерть. А в школе нужно было занимать. Придумывали игры без физических нагрузок, писали сочинения на полях книг — на белых фрагментах вокруг текста Пушкина. Мечтали, куда поедут после войны. Читали друг другу шепотом.

Детские сады перешли на круглосуточный режим. Воспитатель с нянечкой становились мамами для 30-40 детей. Представьте эту ответственность.

У меня есть книга приказов роддома Володарского района. 43-й год, разгар блокады. Там запись: «Медсестру Борисову Лидию Михайловну считать Волковой» — и номер свидетельства о браке. В блокадном Ленинграде были свадьбы.

За 872 дня блокады родилось 95 тысяч детей. Было зарегистрировано почти 15 тысяч браков — 30 тысяч человек сказали «да» среди голода и обстрелов.

А еще работала парфюмерно-косметическая фабрика №4. Выпускала духи. Вот закладка в этой книге — «Душистый горошек». Это тоже Ленинград. Жизнь вопреки.

Меня спрашивают, откуда артефакты. Из букинистических магазинов, с блошиных рынков Парижа и Берлина. В Германии в магазинах садовой мебели отводят в «специальную комнату» — там полки с нашими фотографиями. Так ко мне попали снимки оккупированной Ленинградской области.

У меня 11 книг Ольги Берггольц с автографами. Она писала в блокаду: «Я никогда с такой силой, как в эту осень, не жила. Я никогда такой счастливой, такой влюбленной не была».

А вот моя боль. У меня около 50 медалей «За оборону Ленинграда». Иногда их продают за 150–200 рублей, я скупаю. Мечтаю открыть музей — сделать стену из этих медалей. Чтобы помнили, чего это стоило.

В октябре 1942 года открылся театр — пьесой Симонова «Русские люди». У меня есть афиша декабря 42-го. Недавно появились еще две — 44-го года. Театр, который сейчас зовется именем Комиссаржевской. Я привожу эти афиши школьникам, даю потрогать.

Книги, афиши — их можно было порвать и пустить на растопку, согреть тело. Но их берегли, чтобы греть души. В этом — весь Ленинград. Высокодуховные, высокоидейные люди, которые жили. А не только умирали. Вот о чем я рассказываю.

Когда Марко Рубио угрожает Дельси Родригес той же участью, что и Мадуро, это не дипломатия. Это бухгалтерия. Он отчитался в сенате за проданную венесуэльскую нефть и объяснил, куда делась разница — 200 миллионов отправились на счет в Катар. Его заявление — публичный намек Каракасу: вы получили доступ к нашим рынкам, теперь платите политикой.

Родригес оказалась в ловушке: ей приходится оправдываться перед своими за ведение дел с США и одновременно отбиваться от их ультиматумов. Ее недавняя жесткая отповедь министру финансов США — «они не имеют права диктовать нам политику» — это крик в вакуум. Она пытается лавировать, заверяя, что отношения с Россией и Китаем сохранятся, но Вашингтон слушает только отчеты о нефтяных траншах.

Процесс в Венесуэле сейчас напоминает циничный аукцион. Освобождают так называемых политзаключенных — но выборочно. Рубио хвастается более чем двумя тысячами, оппозиция на местах парирует: чуть больше пятисот.

Европейские посольства, особенно итальянское, активизировались — они готовы принимать тех, у кого есть их паспорта. Каждый освобожденный — потенциальная фигура для будущей, все еще мифической, избирательной гонки. Но освобождают только тех, кто выгоден администрации Трампа и самой Родригес. Отсюда и истерика части оппозиции: они разочарованы в Трампе, который, по их мнению, просто сменил вывеску, оставив у власти «автономную диктатуру», удобную ему.

Ключевой момент — армия и силовики под руководством Диосдадо Кабельо принесли присягу Родригес. Это ее главный козырь. Без них контроль над нефтяными объектами и территорией невозможен, и сам Рубио это признает, говоря о «долгом переходном периоде».

Параллельно идет возня вокруг ЦРУ. При Байдене отдел по Венесуэле разогнали, а теперь создают заново. Ирония в том, что эти же специалисты когда-то выстраивали кампанию Хуана Гуайдо и позже попали под подозрение в отмывании средств гуманитарной помощи. Теперь Вашингтону нужны «незамаранные» кадры. Но формировать новую оппозицию не из кого: кто-то «удобно» умер в застенках, кто-то присоединился к Мадуро и получил теплые местечки в провинциях.

История с перенаправлением нефти из Китая в США — не просто сделка. Это головная боль для всех. В США задаются вопросами о ее происхождении, ведь легитимность команды Родригес там до конца не признана. В ее окружении уже замечены крупные доноры-республиканцы вроде Гарри Сержанта III.

Давление на нее будет нарастать: Shell и другие гиганты жаждут доступа к газовым месторождениям и требуют изменений в законодательстве. Вот что действительно важно: когда Родригес наконец представит новые законы (гражданский, торговый, экологический, нефтяной кодексы), станет ясно, с кем она останется.

Российский посол заверяет, что военно-техническое сотрудничество продолжается, но все решит мелкий шрифт этих документов. А европейцы втихую продвигают свою карту — Марию Корину Мачадо, у которой, ходят слухи, есть родственники в европейской аристократии. Им была бы удобна она. Но их влияние здесь традиционно слабее американского. Так что Дельси Родригес продолжит свой рискованный танец на вулкане, где музыку заказывает тот, кто платит за нефть. А выборы - это просто красивое слово для очень долгого переходного периода.

Оппозиция в Венгрии сильна, и это факт. Но ее сила — не в харизме лидеров, а в банальной усталости. Люди устали не от Виктора Орбана как личности, а от его политики, которая больно бьет по кошелькам.

Высокая инфляция, экономические проблемы — вот что волнует избирателя. Коррупция — это классический лейтмотив, но венгры живут не лучше, чем 5 или 10 лет назад. Это и есть главный мотор для оппозиции.

Ее главное лицо сейчас — господин Мадьяр. У него есть прошлое, рейтинги и поддержка тех, кто жаждет новых лиц на сжатой политической сцене. Но вот украинским друзьям радоваться не стоит. Если даже Мадьяр победит, для Украины это не будет победой. Он жестко высказывается в адрес Киева и большим другом точно не станет. Он может быть проевропейским, пробрюссельским, но по сути своей — это «второй Орбан». Так что смена вывески не изменит сути: Венгрия останется сложным партнером.

Теперь о газе. Венгрия и Словакия грозятся судиться с ЕС из-за запрета на российский газ. Реальность такова: рычагов у них нет. Ни юридических, ни политических. Решение 25 стран Евросоюза пересмотру не подлежит. Подавайте хоть 100 исков — ничего не изменится.

Есть только один сценарий, при котором этот запрет могут смягчить — глобальная геополитическая встряска. Например, если США резко увеличат давление на ЕС, и ему снова понадобятся старые источники энергии. Или если закончится украинский кризис, что откроет дорогу к какому-то новому формату отношений с Россией.

Но оба эти «если» — из области больших предположений. Скорее всего, Венгрии и Словакии придется смириться и искать другие варианты. Сроки-то поджимают: 2027 год не за горами.

Многие в Европе наивно полагают, что окончание войны автоматически вернет все на круги своя. Это заблуждение. Если украинский кризис закончится, это станет огромным шоком для европейских лидеров. Потому что закончится он не так, как они обещали своим избирателям.

Рефлексия будет горькой: почему Запад не смог добиться победы? Почему Украина не восстановила границы? Почему она не процветает?

Это станет отличным топливом для внутренних политических дрязг по всему Евросоюзу. И сразу возникнет неудобный вопрос: а почему теперь, после всего, Украина снова просит деньги? Обещали членство в ЕС, процветание — а получили бедную страну на границах, требующую новых вливаний.

Окончание войны — это не решение проблемы для ЕС, а начало новой, еще более сложной головоломки. Венгрия со своим скепсисом и газовыми аппетитами окажется в этой игре далеко не последней скрипкой.

Ключевой вопрос для нашего будущего уже не «чему учат?», а «кого производят?». Ответ, заложенный в реформах последних двух десятилетий, пугает: система настроена на выпуск не образованных людей, а функциональных единиц для рынка.

Все началось со смены цели. Задача была поставлена четко: уйти от «устаревшей» концепции знаний к «современным» компетенциям. Ключевым стал 2002 год и концепция профильного обучения в старших классах. Она действует до сих пор. В ней прямо сказано: ранняя профориентация должна обеспечиваться не через углубление общего образования, а через его усечение.

Из программы старшеклассника убирают «лишние» базовые предметы, оставляя только те, что якобы нужны для выбранного профиля. Ребенка ведут по узкой колее, лишая фундаментальной картины мира.

Второй пункт концепции — переход к «сетевой» форме школы. Речь не о цифре (тогда ее не было), а о принципе: образование ребенок должен получать не в одной школе, а в разных местах — центрах допобразования, кружках. Из этого конструктора он сам (как предполагается) соберет нужные компетенции.

Все это, как прямо указано в документе, обусловлено потребностями рынка труда. Ориентация — не на образованного человека, а на приспособление к требованиям бизнеса. Это философский переворот, который остался почти незамеченным.

Для новой системы понадобились новые инструменты контроля. Помимо ЕГЭ, который идеально вписывается в логику примитивного тестирования, появились Всероссийские проверочные работы (ВПР). Они подавались как добровольные, но стали обязательными. Их цель — стать не оценкой знаний, а интегральной оценкой личности, основой для цифрового профиля ученика

Что же они измеряют? Главное — функциональную грамотность. Когда разработчиков попросили объяснить этот расплывчатый термин, руководитель одного из ключевых центров откровенно заявил: это фактически измерение IQ. Комментарии излишни. Идет цифровая психодиагностика.

У нас создается не система образования, а система психо-цифровой сортировки детей. Не отбора лучших, а распределения по «сортам». Итогом становится формирование человека-функции.

Если концепция исключает получение образованных людей, а ставит во главу угла узкие компетенции, нужные бизнесу, то ЕГЭ и ВПР — ее идеальные инструменты. Они не проверяют глубину понимания, а лишь фиксируют пригодность к той или иной функции.

Мы рискуем получить поколение, прекрасно справляющееся с узкими задачами, но лишенное культурного кода, исторической памяти и способности к критическому мышлению. Это и есть цель реформы, о которой не говорят вслух.