​​Мои «Почти два килограмма слов» уже в продаже, купить их можно, например, на «Лабиринте» или в «Читай-городе», поэтому здесь я хотел бы отдельно выразить огромную благодарность своим друзьям-коллегам, которые всегда терпеливо читают мои черновики, дают советы о том, как их улучшить, и подбадривают в трудные времена. Я благодарен Евгении Гофман, Микаэлю Дессе, Сергею Карпову, Игорю Кириенкову, Ксюше Лукиной, Ольге Любарской, Егору Михайлову, Марии Пирсон, Владимиру Вертинскому, Феликсу Сандалову. Этой книги не было бы, если бы не ваша помощь. Отдельное спасибо редактору Павлу Грозному, который помог объединить и собрать все эти очень важные для меня тексты под одной обложкой.
Обложка, кстати, тоже огонь, ее делал Максим Балабин.

Купить — здесь: https://www.labirint.ru/books/679480/

*гениальное фото стащил из инстаграма «Подписных изданий»

​​Последние два месяца я провел в обнимку с «Кровавым меридианом» и пачкой монографий о Кормаке Маккарти. Пока писал о нем, еще раз убедился: КМ — один из лучших романов в истории. Рассказываю на «Горьком», что в нем такого особенного, почему он великий, и при чем тут меридиан:
https://gorky.media/context/temnoe-vremya-v-istorii-novogo-sveta/

And but so если вам понравится текст, напоминаю — у меня недавно целая книжка таких текстов вышла, и ее даже можно купить: https://www.labirint.ru/books/679480/

Алексей Поляринов - Почти два килограмма слов
(изд. Индивидуум, 2019. — 278 с.)
🇷🇺
Про очень, очень, очень хороший сборник эссе рассказала на Прочтении.

Вообще, ну вы знаете Руса. Точнее, кто такой @Polyarinov, вроде и говорить не нужно - в общем, этот сборник эссе стоит почитать.

Наверное, весь февраль темы из «Почти двух килограммов слов» служили материалом для обсуждений с приятелями и знакомыми. Большинство я опросила на предмет их памяти о трагедиях - об этом известное эссе Алексея про культуру и трагедию (и его, как и еще много чего другого, можно послушать в подкасте). Это, пожалуй, была в итоге одна из самых горячих тем для споров, которая постоянно выводила нас куда-то в стратосферу - в частности, почему искусство в России игнорирует темы о не таких уж и давних трагедиях, в то время, как в США, например, уже даже сняли художественный фильм про теракт в Бостоне. А как же Чечня. Если это исследование, то где данные. А я помню вот что. А я помню примерный год и больше ничего, или даже год не помню.

Отступление: в Германии, к слову, один из бестселлеров сейчас - книжка “Печальный гость” писателя Маттиаса Наврата, мета-роман, где в одной из сюжетных веток описываются события 19 декабря 2016 года, когда грузовик въехал в толпу людей на рождественском базаре в Берлине. Искусство работает с трагедией, но не у нас. Кажется, предпочтение всё ещё отдано войнам - что ж, допустим, это понятно, но.

В общем, возвращаясь к теме: конечно, книга два килограмма не весит – и в этом, пожалуй, её единственный минус. Впрочем, Алексей, кажется, планирует собирать материал для выпуска второго сборника - и это наверняка очередные килограммы слов, которых действительно стоит дождаться. Пусть «грузит» нас почаще.

https://prochtenie.org/books/29754

В продолжение темы культуры и трагедии.
Читаю книги о Беслане. У всех у них есть одно общее свойство — их почти невозможно достать; иногда даже пираты бессильны. И еще, прямо скажем, это не совсем книги. Как правило это сборники статей, репортажей и интервью. Довольно короткие. Первый в моем списке — «Бесланский словарь» Юлии Юзик, расшифровки записей разговоров с выжившими, свидетелями событий и вокруг них. С предисловием Светланы Алексиевич. На «Лайвлибе» и «Озоне» в графе «год издания» стоит 2003 (захват школы, напомню, произошел 1 сентября 2004 года; на самом деле книга вышла в 2006, понимаю, что мелкая ошибка, но все равно симптоматично — за 13 лет никто не заметил и не исправил это случайное путешествие во времени). Тираж 5000 экземпляров, до сих пор не распродан, есть на «Озоне», что тоже, в общем, показательно.

Надо, наверно, что-то сказать о самом тексте. Хотя что тут скажешь — это прямая речь выживших, некоторых жителей Беслана, гробовщиков и прочих. Читать подряд, без остановок очень тяжело, все время хочется выйти подышать воздухом — так много здесь подробностей о людях, умирающих от жажды и духоты в школьном спортзале. Не говоря уже о том, что это чтение, которое гарантирует ночные кошмары (проверено на себе). В общем, книга тоскливая и важная, но штука в том, что этого мало — всего 160 страниц, фиксация горя без какой-либо попытки осмыслить его. Жаль.

Вот пара цитат — самых безобидных:

Помню ощущения после взрыва: я глотаю свои зубы! Взрывной волной их выбило, и я чувствую, как они, застревая, уходят в желудок...
<...>
Нам сейчас пытаются закрыть рот. То меня, то мужа — в прокуратуру, в комиссию, к следователю. Сначала мягко просили, чтобы мы свои мысли не высказывали вслух, а теперь уже и не церемонятся. И днем, и ночью звонят: угрожают (с усмешкой).
<...>
Да, мы делали гробы для Беслана... Не одни, конечно: столько бы ни одному похоронному бюро не под силу было наколотить. У нас одно из самых крупных предприятий по производству гробов, но мы бы не справились, это точно. Разве такое было когда-нибудь, а?.. Чтобы столько гробов сразу понадобилось?..
Мы больше сотни успели наколотить. В Осетии гробовщики такой нагрузки не выдержали. Пришлось довозить из Кабардино-Балкарии, Кисловодска, Пятигорска.

Еще одна книга: «01.09: Бесланское досье», хотя, опять же, это не совсем книга, здесь чуть больше 100 страниц, несколько сшитых вместе лонгридов журналистов немецкого журнала «Шпигель». Перевод с немецкого, иногда довольно топорный (переводчик, например, не может определиться с транскрипцией фамилии одного из свидетелей — он то Казанов, то Кацанов, иногда буквально в рамках одного абзаца).
Здесь уже есть попытка как-то структурировать события: не только прямая речь выживших, но хронология событий, репортажи из кризисного штаба, с улиц города, и даже экскурсы в историю Осетии и Ингушетии. Один из корреспондентов проехал по местам, где выросли/жили террористы, поговорил с их соседями и родственниками, и это самые ценные части текста. С другой стороны, рассказы о заложниках иногда дублируют статью Кристофера Чиверса, что, в общем, неудивительно.
Книга вышла в 2005, купить ее невозможно, есть только у пиратов — и то пришлось напрячься, чтоб найти и скачать.
Еще в сети есть упоминания книг «Корпункт в Беслане» (2005) и «Пепел Беслана» (2011) — и с ними все так плохо, что, кажется, даже электронных копий не сохранилось; даже у пиратов. Поразительно просто. Если у кого-то из вас вдруг есть файлы с этими книгами — напишите мне.

P.S. На «Амазоне» есть десяток книг о трагедии в Беслане на английском, испанском и итальянском языках. На русском нет.

​​Из последних новостей.
Первое: дочитал «Дом на набережной» Трифонова и понял, что все это время был к нему несправедлив и вообще кругом неправ.
Это к вопросу о том, что до некоторых книг нужно просто дорасти. Отдельное спасибо проекту «Полка», без их статьи не взялся бы, наверно, за «Дом...», а теперь вот прочел и такой — ого, это же одно из лучших описаний малодушия и трусости в литературе.

Второе: сходил на подкаст Fabula rasa, поговорил о том, почему так сложно написать по-настоящему счастливого персонажа, и о том, что такое мораль разведчика и чем она опасна. Послушать можно здесь.

p.s. хотел прикрепить к посту обложку «Дома на набережной», но не нашел ни одной приличной, зато нашел винтажные издания «Котлована» и «Счастливой Москвы» Платонова, смотрите какие классные:

​​Первый проект издательства @pollenfanzine, роман «Плюс» Джозефа Макэлроя, вышел из печати. Ура! Вот здесь один из переводчиков, Максим Нестелеев, прекрасно объясняет, почему эту книгу стоит прочесть

«Как в любом культовом романе, в «Плюсе» можно найти изъяны, которые и делают его культовым. Набоков давно сказал, что классикой становятся лишь неидеально написанные книги, например, «Дон Кихот». Потому непонятность, немотивированные пропуски, странный синтаксис и прочие минус-качества и определяют неповторимый авторский стиль с его уникальными предложениями, в которых, как точно сформулировал один рецензент, «можно жить неделями». Алиша Миллер подметила одну интересную особенность во всех интервью Макэлроя: он чаще всего говорит о своих произведениях, используя слова «промежутки, разрывы, разломы, прерывности», что, видимо, связано с его художественной стратегией­ — дать читателю ощущение «мерцания узнавания» (по словам Джоан Ричардсон). И это как раз тот случай, когда минус на минус дает неповторимый опыт погружения в текст, который только выигрывает от повторных перечитываний».

На днях объявили шорт-лист премии Пятигорского, и он просто отличный. Особенно рад за Сергея Мохова, потому что его «Рождение и смерть похоронной индустрии» – это лучший нонфикшн из всего, что я прочел в прошлом году. Подробное и очень интересное исследование о том, как за последние столетия менялось отношение к мертвому телу, похоронам и ритуалам, и о том, как смерть из сакрального и страшного события превратилась сначала в модный аксессуар, а после и вовсе в индустрию развлечений и огромный бизнес с мощным лобби. Там куча всего: как появилась профессия гробовщик, откуда взялись частные кладбища и почему они выглядят именно так, и как наше отношение к смерти влияет на отношение друг к другу и определяет наше будущее.
Книгу хочется цитировать абзацами, но сегодня, мне кажется, в тему будет эпизод об отношении к смерти в Викторианской Англии. Настоящий мастер-класс по искусству скорби – вот цитата:
«Лайза Пикард приводит замечательную сцену, иллюстрирующую процесс выбора траурного платья в одном из погребальных салонов Лондона: «Безутешная леди, обеспокоенная тонкостями модного траура, нуждалась в помощи. В 1844 году леди отправилась в магазин – это мог быть магазин Джея, но рассказ о ее визите не слишком заслуживает доверия. Имела место следующая беседа:
Леди: Я бы хотела, сэр, взглянуть на траурные вещи.
Продавец: Разумеется, насколько глубокий траур вам бы хотелось, мэм? Что-нибудь душераздирающее?.. У нас есть последние новинки с континента. Вот, мэм, недавно поступил вдовий шелк – чувствуете? – напоминает муар, в соответствии с чувствами. Он называется «безутешный» и очень моден в Париже для траура по супругу. Еще у нас есть несколько совершенно новых тканей, отвечающих потребности страдать по моде.
Леди: Все во французском стиле?
Продавец: Конечно, конечно, мэм. Непревзойденно мрачные. Вот, к примеру, ткань для глубокого отчаяния. Черный креп – придает женщине меланхоличный вид и делает ее интересной… Или вы предпочли бы бархат, мэм?
Леди: Это уместно, сэр, когда ты в трауре, носить бархат?
Продавец: Абсолютно! Клянусь. Он только входит в моду. Вот великолепный отрез – настоящий генуэзский бархат – глубокого черного цвета. Мы называем его «роскошная скорбь»… всего 18 шиллингов за ярд, высшего качества… короче, годится для самого изысканного горя.
Леди: А что-нибудь на смену, сэр? Наверно у вас есть большой выбор полутраура?
Продавец: О, бесконечный! Самый большой ассортимент в городе. Полный траур, полутраур, траур на четверть, на восьмушку, намек на траур, так сказать, вроде рисунка тушью – от неприкрытого горя до тончайших оттенков сожаления».

​​Последние два месяца провел в обнимку с библиографией Пола Остера. Из любопытства даже прогнал все его книги через программу статистики, чтобы узнать, как от романа к роману менялась средняя длина его предложений. Результат в финальный текст не вошел, но было интересно. Подробности по ссылке:
https://gorky.media/reviews/iskusstvo-proigryvat-krasivo/

А еще у первого издания 4321 великолепная обложка:

"Бесконечная шутка" Уоллеса вызывает такие мощные флэшбек-приходы, что это даже поразительно. Ему удалось вплотную приблизиться к передаче того, что передать крайне трудно, - сущности депрессии.

"Хэл еще мал и не знает: эта онемелая пустота – еще не худший вид депрессии. Что пустоглазая ангедония – всего лишь прилипала на брюхе настоящего хищника, великой белой акулы боли. В авторитетных кругах это состояние называют клинической депрессией(...)

Это уровень психической боли, совершенно несовместимый с человеческой жизнью в известном нам виде. Это ощущение, что радикальное и бескомпромиссное зло не просто одно из качеств, но самая суть сознательной жизни. Это ощущение отравления, пронизывающее «Я» на самых элементарных уровнях «Я». Это тошнота клеток и души. Это неонемелое понимание, что мир – роскошный, живой, непохожий на карту, – от начала до конца мучительный, злой и антагонистически настроенный к «Я», а вокруг депрессивного «Я» колышется, сгущается Оно, обволакивает своими черными складками и поглощает, так что достигается практически мистическое единство с окружающим миром, каждый компонент которого несет боль и вред «Я». Его эмоциональные характеристики – этого чувства, которое Гомперт называет Оно, – наверное, в основном неописуемы, разве что, например, в виде дилеммы, когда любые/все альтернативы, связанные с человечностью, – сидеть или стоять, трудиться или отдыхать, говорить или молчать, жить или умереть – не просто неприятны, а буквально ужасны."

Написала 11 страниц (!) чистого, беспримесного безумия про "Бесконечную шутку" Уоллеса с фракталами и схемами - http://heresyhub.com/beskonechnaya-shutka-tekstovye-fraktaly-prevoshodstvo-i-zavisimost/ Выбрала скупой ряд точек на свой вкус и немного увлеклась. Структура, депрессия, любовные письма со сносками, Канторово множество, кидания столами, демерол и клуб превосходства.

Думаю, больше всего меня впечатлило то, что опыт депрессии, который мне всегда казался потерянным временем и мертвым грузом, внезапно оказался черным ключом к пониманию довольно большого пласта происходящего. Второй момент - это очень интересный постэффект от "Шутки", который у меня наступил через день. Третий момент - это волнообразный ритм текста, где волна состоит из осколков. Когда читала, меня это впечатляло больше всего, а оказывается, это и впрямь скелет структуры книги. P.S. Думала. что написала этот странный отзыв потому, что никто не написал, но очевидно, что произошло это потому, что меня прет.

​​В книге Винсента Буглиози «Helter Skelter» о Чарле Мэнсоне есть один характерный эпизод: общественные обвинители сидят в кабинете и обсуждают будущий суд, пытаются понять мотив Мэнсона; или точнее – сконструировать его из сотен страниц путаных свидетельских показаний и десятков вещдоков. Вся штука в том, что диалог юристов почти ничем не отличается от споров сценаристов в сценарной комнате:
«Присяжные ни за что не примут всерьез твою теорию <…> надо предложить им что-то, что они в состоянии будут понять».
И это, на мой взгляд, самое интересное – внутри документального расследования сам автор как бы признает, что фактов не существует, есть только голоса свидетелей, и задача юриста – правильно срежиссировать их показания. У судебной системы в США вообще много общего с киноиндустрией: где у одних свидетели, присяжные и мотив, у других – актеры, зрители и сценарий. Юристу необходимо не только знать закон, но и быть хорошим рассказчиком, уметь увидеть не только мотив, но и сюжет, ставки и поворотные точки в деле. Иметь на руках улики и показания недостаточно, нужно еще и "упаковать" их так, чтобы заворожить присяжных («зрителей»), склонить их на свою сторону.
И в данном контексте книга Винсента Буглиози особенно интересна, потому что во время суда на Чарльзом Мэнсоном Буглиози был заместителем окружного прокурора, его история – это взгляд обвинителя, его цель – добиться для подсудимого смертной казни, а это, надо сказать, довольно неожиданный читательский опыт – тебя как бы вынуждают топить за смертную казнь.
Возможно, Буглиози именно этого и добивался. Вообще, в его книге иногда прям заметно, какой он манипулятор: первые две главы – это довольно сухой пересказ полицейского расследования убийства Шарон Тейт, а затем – бах! – третья глава, и автор вдруг ломает четвертую стену: "я сам неожиданно возникаю в собственном рассказе, позвольте представиться".
На этом месте я буквально закрыл книгу и еще раз посмотрел на обложку – это я точно нонфикшн читаю, а не постмодернистский роман?

​​Последние полгода собираю информацию о религиозных культах. Кроме Буглиози прочел «Хлыст» Эткинда, и там, конечно, такие истории, что Чарли Мэнсону и не снилось. Одна из самых огненных — о секте анабаптистов: «В 1534 анабаптисты захватили власть в немецком городе Мюнстере, который был переименован в Новый Иерусалим. Были переименованы также улицы и дни недели. Бюргеров перекрещивали сотнями; быть неперекрещенным стало преступлением, каравшимся смертной казнью. В городе начался террор. Выжившие называли друг друга „братьями“ и „сестрами“. Лидер восстания, бывший артист, объявил себя Мессией и королем Нового Израиля по имени Иоанн Лейденский.
Вооруженная диктатура нового короля осуществляла полный коммунизм. Все принадлежало всем, и различие между моим и твоим должно было исчезнуть. Сначала было обобществлено имущество эмигрантов, потом тех, кто перекрещивался позже других и, наконец, всех остальных. Хождение денег было отменено; сокрытие излишков было объявлено преступлением; двери домов должны были быть открыты днем и ночью. В общественных столовых горожане бесплатно питались под громкое чтение Ветхого Завета. Остальные книги были сожжены перед кафедральным собором. После краткого периода аскетизма в городе была установлена полигамия по образцу библейских патриархов. Женщины Мюнстера не имели права уклониться от нового брака; несколько самых упрямых были казнены. Иоанн Лейденский имел королеву и еще 15 жен. Город был осажден и успешно выдерживал осаду. Казни следовали ежедневно. Выжидая, анабаптисты надеялись на нечто вроде мировой революции и рассылали агентов-‘апостолов’ по соседним городам. Несколько восстаний анабаптистов вспыхнули, но были подавлены. Поразительно быстро, всего за полтора года, был пройден в Мюнстере весь исторический цикл — от аскетизма до промискуитета; от всеобщего равенства до царской роскоши одних и голода других. В 1535 город был взят».
И это еще не конец — далее Эткинд сообщает, что в конечном итоге, спасаясь от преследований, анабаптисты бежали в Польшу и Россию. Потомки анабаптистов позже организовали новую общину под Черниговом, и там все было примерно так же, как в Мюнстере, только еще веселее:
Браки заключались «по усмотрению общинного начальства», причем «выбор невесты определялся по жребию».
То есть за свадьбы отвечала теория вероятностей. Вот это я понимаю хороший тамада и конкурсы интересные.

​​Читаю «Памяти памяти» Степановой, книжка великая, но об этом вы и без меня знаете. Пока читал, вспомнил еще один похожий роман(с) — «Зайца с янтарными глазами». Его автор, Эдмунд де Вааль, художник-керамист, рассказывает историю своей семьи через найденные на чердаке предметы и в качестве центрального сюжетного элемента выбирает фигурки-нэцке — прослеживает весь их путь из Японии во Францию, в Париж XIX века, оттуда в Вену века XX, и дальше — сквозь колючую проволоку 30-х и 40-х, когда фигурки были спасены от нацистов усилиями храброй девушки по имени Анна, которая в конце тридцатых, рискуя жизнью, вынесла нэцке из дома в карманах прямо под носом у гестаповцев, чтобы затем вернуть законным хозяевам.
Так вот, если помните, в «Памяти памяти» один из главных символов текста — даже на обложку попал — тоже фигурка, только фарфоровая. На барахолке в Вене Мария находит коробку с кучей битых фигурок и расспрашивает продавщицу об их происхождении:

«Эти копеечные фигурки производили в одном немецком городе полвека подряд, сказала она, с конца восьмидесятых годов девятнадцатого века. Продавали их где угодно, в бакалеях и хозяйственных магазинах, но главное их дело было другое: дешевые и непритязательные, они использовались как сыпучий амортизатор при перевозке грузов — чтобы тяжелые вещи века не обдирали друг другу бока, сталкиваясь в темноте. То есть мальчиков делали в заведомом расчете на увечье, а потом, перед войной, завод закрылся. <...> Тут я и купила своего мальчика, не записав ни названия завода, ни телефона хозяйки, зато зная наверняка, что уношу в кармане конец своей книги: тот самый ответ из задачника, что принято искать на последних страницах. Он был сразу про всё. И про то, что ни одна история не доходит до нас целой, без отбитых ступней и сколотых лиц. И про то, что лакуны и зияния — неизменный спутник выживания, его сокрытый двигатель, механизм дальнейшего ускорения. И про то, что только травма делает нас из массового продукта — недвусмысленными, штучными нами».

А вот что пишет о фигурках-нэцке в своей книге Эдмунд де Вааль:

«Нэцке — маленькие, твердые вещицы. Их трудно надколоть, трудно разбить: каждое из них и вырезалось для того, чтобы болтаться, колотиться и при этом не страдать. <...> Каждое из этих нэцке означало для Анны сопротивление совершающемуся вокруг истреблению памяти. Каждое из них становилось отпором для творившегося рядом, становилось припоминаемой историей, становилось будущим, за которое можно было ухватиться».

Вот так, что у Степановой — символ историй, ни одна из которых «не доходит до нас целой», у де Вааля наоборот — метафора сопротивления истреблению памяти.
Не знаю, почему вдруг вспомнил о де Ваале. Просто заметил это сближение и решил вам рассказать.

На фото — обложка шведского издания «Памяти памяти»:

​​Из последних новостей:
>>> через неделю выйдет литературный номер Esquire, с вот такой офигенной обложкой, и там будет и мой рассказ, за что огромное спасибо Галине Юзефович!
>>> на @prochtenie вышло мое интервью Полине Бояркиной, довольно большое, в двух частях -- вот первая, вот вторая. Полина, спасибо!
>>> оживил инстаграм, вешаю там фото крутых обложек и анонсы выступлений, подписывайтесь если чо.

​​В 1981 году Кормаку Маккарти было сорок восемь лет, за плечами у него было четыре романа, премия Фолкнера и стипендия фонда Гуггенхайма, но жил он при этом в маленькой комнате у друга в Ноксвиле. Бедность была его сознательным выбором, он никогда не стремился разбогатеть, а деньги с грантов и премий тратил на сбор информации для будущих романов. И в общем именно там, в Ноксвиле, в комнате без мебели, в 1981 году он узнал, что ему присудили еще один грант — Макартура, так называемую «премию гениев», 236 000 долларов. Его кандидатуру рекомендовали Сол Беллоу и Роберт Пенн Уоррен. На тот момент тиражи первых четырех книг Маккарти не превышали 4-5 тысяч экземпляров, а его поклонников можно было пересчитать по пальцам — вся штука в том, что читали его в основном большие писатели, живые классики, и все они были его фанатами.
Такой вот парадокс — один из самых важных авторов своего времени десятилетиями жил где придется, за пределами внимания читателей и критиков.
Один из главных маккартиведов США, Эдвин Арнолд, вспоминал как в 1990-м предложил редактору «Southern Quarterly» Нилу Янгу посвятить следующий номер журнала Кормаку Маккарти.
— Отличная идея, — сказал Янг, — а кто это?
Вообще историй о том, как долго Америка не замечала своего главного писателя, хватит на целую книгу, и мне жаль, что никто пока эту книгу не написал — это же уникальный случай: автор всю жизнь старательно, — и до некоторых пор успешно, — увиливающий от славы и признания.
Сейчас Маккарти 85 лет, и за свою карьеру он дал всего два интервью. Причем первое, — газете «Нью-йорк таймс», — вышло, когда ему было 59 (!) лет. И судя по всему, даже на это интервью он согласился с одним условием — чтобы больше никто и никогда не донимал его своими дурацкими просьбами об интервью. Ну вот как его не любить?
На этой неделе русский перевод того самого интервью появился на сайте «Пыльцы».
Перевел Джамшед @pandemoniumofthesun Авазов.
Почитайте, это очень круто.
http://pollen-press.ru/2019/07/17/cormac-mccarthy-pp39/

Читаю «The discomfort zone» Джонатана Франзена, и это, кажется, худшие мемуары из всех, что я читал в жизни.
Сейчас объясню.
Представьте, что к вам на вечеринке подошел какой-то смутно знакомый мужик и начал рассказывать о том, как занимался продажей родительского дома. Причем в его рассказе нет начала, середины и конца, нет драмы и панчлайнов, — только факты: расценки, квадратные метры, количество санузлов и спален, процент риелтора; вам будто бы зачитывают объявление с ЦИАНа. Затем мужик, наконец, оставляет вас в покое, и дышать сразу становится легче, и вы слышите, как он, зажав в углу очередную жертву, рассказывает ей, что у него новая квартира в Нью-Йорке, и там почти нет мебели, потому что он любит, когда просторно, а еще, кажется, домработница украла у него ножницы, а еще он страшно недоволен системой налогообложения, и считает, что благотворительность — это манипуляция и вымогательство денег и ничего больше.
Представили? Ну вот примерно так выглядят мемуары Франзена. Текстовый эквивалент тиннитуса.
Тут, конечно, можно сказать, что жизнь у писателей в принципе не очень-то интересная, но это не так. Я навскидку могу назвать несколько примеров мемуаров писателей, которые едва ли не интереснее, чем их же романы.
«Измышление одиночества» Пола Остера начинается буквально так же, как и книжка Франзена — после смерти отца он приезжает на родину, чтобы продать дом, в котором провел детство. Только там, где у Остера тоска и попытка выяснить отношения с призраками, у Франзена какая-то душная похабень про паркет и недвижимость.
«Как писать книги» Стивена Кинга — великие мемуары, единственная в истории не бесполезная книга о писательстве.
«Джозеф Антон» Рушди, «Память, говори» Набокова, «Стамбул, город воспоминаний» Памука. Все они — в числе моих любимых книг.
Именно поэтому у меня не укладывается в голове, как — как?! — автор «Поправок» и «Свободы», специалист по описанию дисфункциональных семейных отношений, умудрился написать нечто настолько бессмысленное и безвоздушное?
«The discomfort zone» — это удивительный пример текста, написанного человеком, которому совершенно нечего сказать о своей семье, но договор подписан, а аванс потрачен, поэтому он просто заполняет страницы словами. Большая часть книги напоминает желчные, старческие околополитические посты в фэйсбуке: здесь он налогами недоволен, здесь благотворительностью, тут ему все не так, там все дураки, домработница ножницы украла (я не шучу, там целый эпизод есть о том, как сильно его разозлила пропажа ножниц), мать у него мещанка и дурочка, отец остолоп без чувства юмора.
Митико Какутани была права, когда назвала эту книгу «Портретом говнюка в юности».
Пойду лучше «Свободу» перечитаю.

🔥

Главное для меня открытие семинара «Британская литература сегодня» в этом году — Джей Бернард, которая написала цикл стихов о пожаре в Нью-Кроссе в 1981 году. Когда я готовил это интервью, то обнаружил, что на русском языке об этой трагедии — во время вечеринки загорелся дом, погибли тринадцать девушек и юношей, пресса и полиция попытались замять историю, что привело к массовым демонстрациям и большому культурному повороту — на русском языке не написано вообще ничего. Поэтому пришлось написать не только о Джей, но и о пожаре, и о том, как вся эта история отразилась в чёрной музыке и поэзии Великобритании.

​​Из последних новостей:
Пишут, что Юрий Дудь снимает фильм о трагедии в Беслане.
А в издательстве Individuum очень скоро выйдет книга Ольги Алленовой "Форпост. Беслан и его заложники".
Хорошая динамика. Жду.

11 августа умерла Лена Макеенко, замечательный критик и автор «Горького», она писала для нас с первого дня существования нашего проекта. Сегодня вместо новых материалов мы весь день публикуем тексты Лены: почитайте ее обзор новинок русской прозы, который вышел в мае 2017 года.

https://gorky.media/reviews/den-makeenko/

​​Читаю «Улыбку Пол Пота» Петера Фрёберга Идлинга, и это очень круто. Автор проделывает примерно то же, что Лоран Бине в «HHhH», с той только разницей, что в отличие от Бине Идлинг не зациклен на себе. С одной стороны он рассказывает о восхождении Пол Пота, о революции в Камбодже и о приходе к власти Красных Кхмеров, с другой — исторические главы он перекладывает автобиографическими заметками о том, как собирает информацию для книги, которую мы прямо сейчас читаем. Мета-главы на первый взгляд на общую структуру книги никак не влияют, но там есть один важный слой — Идлинг воспроизводит путешествие шведской делегации в «освобожденную» Камбоджу, и именно эта линия придает тексту глубину, плюс — она близка нам, потому что очень напоминает знаменитую поездку советских писателей на Беломорканал.
В августе 1978 года делегация шведских журналистов и общественных деятелей посетила Камбоджу, и каждый написал о путешествии заметку или статью. Спустя годы стало очевидно, что все эти дамбы и фабрики по переработке каучука, на которые возили делегатов, были обыкновенными «потемкинскими деревнями», и в сущности каждый из них своими текстами косвенно участвовал в оправдании людоедского режима. Идлинг пытается разобраться в том, почему члены делегации — сознательно или нет — позволили себя обмануть, почему поверили своим глазам. При том, что одна из них, Хэдда Экервальд, в своем дневнике еще перед выездом размышляла о том, в какую сложную с этической точки зрения ситуацию она угодила:

Пресса изображает Кампучию как страну, где правительство уничтожает собственный народ, страну, где попирают права человека. Жестокую, чуждую страну. Стоит ли нам ехать туда? А вдруг мы будем как Фредрик Бёк, разъезжавший на «мерседесе» по нацистской Германии? Или как Свен Стольпе и Свен Гедин, воспевавшие немецкий порядок, чистоту и прогресс? [...] Я боюсь, что это будет то же самое, и, осознав это, я возненавижу себя за соучастие.

А вот сам отчет о поездке, в котором Хэдда, забыв о сомнениях, воспевает камбоджийское дружелюбие:

Разве были на лицах этих людей ужас, страх или враждебность, когда мы проезжали мимо них на правительственном автомобиле? Нет, нас повсюду хорошо принимали, а дети бесстрашно обзывали нас «длинноносыми». Наши высокопоставленные друзья не позволяли себе никаких командирских замашек по отношению к простым людям, они общались с ними вежливо и на равных. Никакого милитаризма, вытянутых спин или козыряния. Вместо этого — расслабленность и спокойствие. Мы могли в любой момент остановить машину, на которой ехали, могли фотографировать, снимать на камеру и сами выбирать себе собеседников для интервью.

Текст Идлинга в этом смысле — отличный пример, извините, сторителлинга. Автор взял один частный случай, — поездку делегации, — и вокруг него выстроил текст. В итоге под одной обложкой оказалась не только история Камбоджи и Пол Пота (а это та еще дичь, ниже расскажу), но и вполне романный, сложный сюжет о том, как вроде бы образованные люди из лучших побуждений позволяют втянуть себя в пропагандистский проект, и как сложно им потом смириться с этим, и как глупо они отпираются и даже самим себе не могут признаться в том, что облажались. Немного напоминает ранние романы Исигуро, у которого, если помните, «Художник зыбкого мира» был — с натяжкой, но — примерно о том же: герой сделал неправильный выбор, оказался не на той стороне истории и теперь вынужден как-то с этим жить.