This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
"Слишком много побед. Мы побеждаем слишком сильно. Я больше не могу это выносить".
Утреннее представление на американской арене. Гвоздь программы!
Утреннее представление на американской арене. Гвоздь программы!
💊16🤡6🤮1
Не приведи грядка
Мы жили под землёй. Нас было много. Однажды сверху послышались шаги. Потом стало светло.
Нас выкопали и бросили в мешок. Брата разрезали. Сестру натёрли. О дальнейшей судьбе дяди ходили разные слухи. Одни говорили — ушёл в пюре. Другие утверждали, что его запекли с розмарином, и это было уже почти повышение по службе.
Нас начали мыть. Холодная вода — после земли это было почти приятно, почти ностальгически.
Потом пришёл нож. Но не обычный — тёрка.
Меня натёрли. Это было совсем не то, что случилось с сестрой. Про неё я уже знала: натирание оказалось не процедурой, а приговором. Оказалось, что это начало чего-то более основательного.
К тёртой массе добавили яйцо и лук — и я поняла по характерным интонациям вокруг, по словам " зашмат солі не кладзі ", по общей обстоятельности процесса, что я попала к белорусам. Здесь к картошке относились не как к гарниру, а как к делу государственной важности, почти как к дипломатическому протоколу.
— Драники, — сказал кто-то за столом с нескрываемым уважением, будто произносил не название блюда, а имя национального героя.
Меня сформировали в лепёшку и отправили на раскалённую сковороду. Зашипело масло — громче, увереннее, чем в прошлой жизни, когда я была просто кубиками для жарки где-то в чужой, менее серьёзной кухне. Тут чувствовалась традиция. Тут чувствовалась преемственность поколений, уходящая, вероятно, глубже, чем моя собственная подземная родословная.
Я лежала на сковороде, покрываясь золотистой корочкой, и думала: а ведь, пожалуй, не так уж и плохо. Кубиками я была случайностью в чужом рагу. Здесь же я становилась сутью блюда, вокруг которого строился весь обед, всё застолье, вся философия сытного утра с крепким чаем и, подозреваю, не только чаем.
Подали со сметаной. Кто-то за столом произнёс тост — не по случаю праздника, а просто так, по случаю драников, что тоже, видимо, здесь считалось достаточным поводом.
Я лежала на тарелке, румяная, хрустящая по краям, мягкая внутри, и думала: вот и вся философия подземной жизни. Тебя растят в темноте, обещают почву и покой — а потом выкапывают, трут, жарят и делают из тебя не просто еду, а символ целой культуры.
Могла бы стать чипсами где-нибудь на чужбине. А стала драником — дома, по сути, даже не выходя толком из собственной сути. Неплохой, в сущности, итог для клубня, который ещё утром был просто комком земли с глазками.
Мы жили под землёй. Нас было много. Однажды сверху послышались шаги. Потом стало светло.
Нас выкопали и бросили в мешок. Брата разрезали. Сестру натёрли. О дальнейшей судьбе дяди ходили разные слухи. Одни говорили — ушёл в пюре. Другие утверждали, что его запекли с розмарином, и это было уже почти повышение по службе.
Нас начали мыть. Холодная вода — после земли это было почти приятно, почти ностальгически.
Потом пришёл нож. Но не обычный — тёрка.
Меня натёрли. Это было совсем не то, что случилось с сестрой. Про неё я уже знала: натирание оказалось не процедурой, а приговором. Оказалось, что это начало чего-то более основательного.
К тёртой массе добавили яйцо и лук — и я поняла по характерным интонациям вокруг, по словам " зашмат солі не кладзі ", по общей обстоятельности процесса, что я попала к белорусам. Здесь к картошке относились не как к гарниру, а как к делу государственной важности, почти как к дипломатическому протоколу.
— Драники, — сказал кто-то за столом с нескрываемым уважением, будто произносил не название блюда, а имя национального героя.
Меня сформировали в лепёшку и отправили на раскалённую сковороду. Зашипело масло — громче, увереннее, чем в прошлой жизни, когда я была просто кубиками для жарки где-то в чужой, менее серьёзной кухне. Тут чувствовалась традиция. Тут чувствовалась преемственность поколений, уходящая, вероятно, глубже, чем моя собственная подземная родословная.
Я лежала на сковороде, покрываясь золотистой корочкой, и думала: а ведь, пожалуй, не так уж и плохо. Кубиками я была случайностью в чужом рагу. Здесь же я становилась сутью блюда, вокруг которого строился весь обед, всё застолье, вся философия сытного утра с крепким чаем и, подозреваю, не только чаем.
Подали со сметаной. Кто-то за столом произнёс тост — не по случаю праздника, а просто так, по случаю драников, что тоже, видимо, здесь считалось достаточным поводом.
Я лежала на тарелке, румяная, хрустящая по краям, мягкая внутри, и думала: вот и вся философия подземной жизни. Тебя растят в темноте, обещают почву и покой — а потом выкапывают, трут, жарят и делают из тебя не просто еду, а символ целой культуры.
Могла бы стать чипсами где-нибудь на чужбине. А стала драником — дома, по сути, даже не выходя толком из собственной сути. Неплохой, в сущности, итог для клубня, который ещё утром был просто комком земли с глазками.
👍12❤2
Трамп заявил, что рост цен на бензин сейчас связан не с ситуацией в Ормузском проливе, а с перебоями в работе НПЗ
Он отдельно упомянул российские НПЗ, которые, по его словам, «взрываются из-за Украины».
Он отдельно упомянул российские НПЗ, которые, по его словам, «взрываются из-за Украины».
💊12🤮1
Сначала сам Трамп влез в историю с Ираном — разворошил Ормузский пролив, и весь мир несколько месяцев платил за бензин как за коллекционное вино. Теперь пролив чуть утих, цены не упали — и это же хуйло номер два выходит к микрофону с серьёзной, сука, мордой: а, знаете, дело не в проливе. Дело в Украине, которая имеет наглость бомбить нефтезаводы страны, методично стирающей её с карты пятый год.
Высший пилотаж блядства: развязать один кризис собственными руками, переобуться в воздухе и свалить вину на жертву войны, которая просто отбивается доступными средствами. Логика поджигателя, который спалил свой дом и орёт на соседа, что тот медленно воду носит.
Отдельная песня — "взрывающиеся" НПЗ россии, сказано с интонацией лёгкой обеспокоенности, будто ураган пришёл, а не прямое следствие того, что одна страна убивает людей на территории другой, и другая, естественно, бьёт по болевой точке — по нефтянке агрессора, по его способности платить за ракеты.
В итоге картина маслом: бензин подорожал не потому, что сам Трамп влез в чужую войну на Ближнем Востоке, а потому что Украина неправильно обороняется, задевая интересы автомобилиста из Огайо. Жизнь в Харькове — абстракция где-то там. Цена на галлон у заправки — вот она, родная, в кошельке избирателя перед выборами, и это, оказывается, важнее.
Виноват в этом мире вечно кто угодно, кроме мудака с микрофоном и галстуком длиннее собственной политической памяти.
Высший пилотаж блядства: развязать один кризис собственными руками, переобуться в воздухе и свалить вину на жертву войны, которая просто отбивается доступными средствами. Логика поджигателя, который спалил свой дом и орёт на соседа, что тот медленно воду носит.
Отдельная песня — "взрывающиеся" НПЗ россии, сказано с интонацией лёгкой обеспокоенности, будто ураган пришёл, а не прямое следствие того, что одна страна убивает людей на территории другой, и другая, естественно, бьёт по болевой точке — по нефтянке агрессора, по его способности платить за ракеты.
В итоге картина маслом: бензин подорожал не потому, что сам Трамп влез в чужую войну на Ближнем Востоке, а потому что Украина неправильно обороняется, задевая интересы автомобилиста из Огайо. Жизнь в Харькове — абстракция где-то там. Цена на галлон у заправки — вот она, родная, в кошельке избирателя перед выборами, и это, оказывается, важнее.
Виноват в этом мире вечно кто угодно, кроме мудака с микрофоном и галстуком длиннее собственной политической памяти.
💯17🔥3💊1
Поймал себя на мысли, которая меня самого испугала.
Увидел новость про атаку на Белгород, про раненых детей — и не почувствовал того, что должен был почувствовать. Ни ужаса, ни жалости. Пустота. А где-то за пустотой — что-то совсем неправильное, что не хочется называть вслух.
Пять лет войны делают с человеком странные вещи. Эмпатия, которая должна быть безусловной — к детям, при чём бы ни были их родители, их государство, — куда-то исчезает. И это не победа над врагом. Это поражение в себе. Ребёнок с проникающим ранением — это ребёнок с проникающим ранением, независимо от паспорта. И если я перестаю это чувствовать — война одержала ещё одну маленькую победу. Над моей собственной человечностью.
Но каждый день в Украине гибнут люди. Не в сводке «про атаку», а массово: военные, гражданские, дети, и к вечеру это уже не новость, а фон. Я читаю это годами, и запас ужаса кончился раньше, чем кончилась война. От этого белгородский ребёнок не перестаёт быть ребёнком. Просто я больше не умею и не хочу чувствовать оба счёта сразу.
После этого остаётся только проверять: сколько во мне ещё осталось человечности. Война не делает нас чудовищами сразу. Она просто каждый день понемногу забирает способность ими не становиться…
Увидел новость про атаку на Белгород, про раненых детей — и не почувствовал того, что должен был почувствовать. Ни ужаса, ни жалости. Пустота. А где-то за пустотой — что-то совсем неправильное, что не хочется называть вслух.
Пять лет войны делают с человеком странные вещи. Эмпатия, которая должна быть безусловной — к детям, при чём бы ни были их родители, их государство, — куда-то исчезает. И это не победа над врагом. Это поражение в себе. Ребёнок с проникающим ранением — это ребёнок с проникающим ранением, независимо от паспорта. И если я перестаю это чувствовать — война одержала ещё одну маленькую победу. Над моей собственной человечностью.
Но каждый день в Украине гибнут люди. Не в сводке «про атаку», а массово: военные, гражданские, дети, и к вечеру это уже не новость, а фон. Я читаю это годами, и запас ужаса кончился раньше, чем кончилась война. От этого белгородский ребёнок не перестаёт быть ребёнком. Просто я больше не умею и не хочу чувствовать оба счёта сразу.
После этого остаётся только проверять: сколько во мне ещё осталось человечности. Война не делает нас чудовищами сразу. Она просто каждый день понемногу забирает способность ими не становиться…
❤14💯8🤝4🤔1💔1
Трамп допустил уничтожение одного из крупных американских городов в ходе войны с Ираном. «Они могут стереть с лица земли целый город. Пусть уничтожат Лос-Анджелес или Сан-Диего. Это небольшая цена [за победу], и все это очень скоро закончится», — сказал Трамп на митинге в Гранд-Айленде, штат Небраска.
💊17🤬5
Бывает такой сорт людей: они выходят на улицу не затем, чтобы свернуть горы, а чтобы орать в микрофон, что горы стоят через жопу, не по ГОСТу и вообще без их личного согласования.
Человек перед вебкой жестикулирует с яростью провинциального прораба, у которого сперли ведро цемента. Сидит в стриме, крутит пальцами в воздухе и деловито собирает досье: кто в штате, кто за штатом, чем дышит редакция и — вишенка на этом ссохшемся говне — какие у кого родственники остались дома.
— «Мне просто надо знать», — доверительно сообщает он экрану, будто заказывает пиццу на чужой адрес.
Святая простота на грани клинического пиздеца. В Минске в этот момент майор КГБ роняет ручку на протокол, протирает глаза и орёт напарнику: «Нам что, агентуру уже даже засылать не надо? Этот долбоёб сам в прямом эфире открыл приёмную по сдаче контактов заложников».
Когда политическая мысль сжимается до размеров обиды в фейсбуке, логика вылетает в форточку первой, следом за остатками стыда. Вчера ты звал людей на площади, а сегодня публично выясняешь, кто кому не те котлеты пожарил, кто лучше говорил на мове и почему жена в телевизоре выглядит как президент, а ты — как персонаж, которого забыли предупредить, что трансляция уже идёт, и штаны у него на коленях.
Ревность — штука разрушительная. Особенно когда её вываливают на публику пятичасовыми стримами с разборками: кто купил квартиру, кто не ответил на тупой вопрос журналиста и почему вокруг не хлопают в ладоши его гению. «Твоего мужа топят, а ты хлопаешь!» — орёт человек в пустоту монитора. И невдомёк оратору, что никто его так старательно и методично не топит, как он сам, заходя на каждый новый стрим с гранатой без чеки и с хреном напоказ.
Собирать список родственников независимых журналистов в стране, где за неосторожный лайк дают пять лет колонии, — это уже не политическая близорукость. Это эталонное, феерическое безумие, перед которым бессильна любая оппозиционная дипломатия. Тут уже не спорить надо. Тут надо отбирать микрофон, пока этот мудак не договорил адреса.
Если революции и пожирают своих детей, то в данном случае дитя решило не ждать банкета и само полезло в мясорубку, громко требуя список остальных присутствующих. И ещё обиделось, что фарш не аплодирует.
Человек перед вебкой жестикулирует с яростью провинциального прораба, у которого сперли ведро цемента. Сидит в стриме, крутит пальцами в воздухе и деловито собирает досье: кто в штате, кто за штатом, чем дышит редакция и — вишенка на этом ссохшемся говне — какие у кого родственники остались дома.
— «Мне просто надо знать», — доверительно сообщает он экрану, будто заказывает пиццу на чужой адрес.
Святая простота на грани клинического пиздеца. В Минске в этот момент майор КГБ роняет ручку на протокол, протирает глаза и орёт напарнику: «Нам что, агентуру уже даже засылать не надо? Этот долбоёб сам в прямом эфире открыл приёмную по сдаче контактов заложников».
Когда политическая мысль сжимается до размеров обиды в фейсбуке, логика вылетает в форточку первой, следом за остатками стыда. Вчера ты звал людей на площади, а сегодня публично выясняешь, кто кому не те котлеты пожарил, кто лучше говорил на мове и почему жена в телевизоре выглядит как президент, а ты — как персонаж, которого забыли предупредить, что трансляция уже идёт, и штаны у него на коленях.
Ревность — штука разрушительная. Особенно когда её вываливают на публику пятичасовыми стримами с разборками: кто купил квартиру, кто не ответил на тупой вопрос журналиста и почему вокруг не хлопают в ладоши его гению. «Твоего мужа топят, а ты хлопаешь!» — орёт человек в пустоту монитора. И невдомёк оратору, что никто его так старательно и методично не топит, как он сам, заходя на каждый новый стрим с гранатой без чеки и с хреном напоказ.
Собирать список родственников независимых журналистов в стране, где за неосторожный лайк дают пять лет колонии, — это уже не политическая близорукость. Это эталонное, феерическое безумие, перед которым бессильна любая оппозиционная дипломатия. Тут уже не спорить надо. Тут надо отбирать микрофон, пока этот мудак не договорил адреса.
Если революции и пожирают своих детей, то в данном случае дитя решило не ждать банкета и само полезло в мясорубку, громко требуя список остальных присутствующих. И ещё обиделось, что фарш не аплодирует.
💯21❤1
Семьдесят четыре.
Цифра солидная. Пахнет нафталином, корвалолом и чужими похоронными венками.
Забавная штука — власть. Когда ты молодой, злой и охуевший от собственной безнаказанности, тебе кажется, что смерть — это проблема для остальных. Для каких-то там простых смертных, которые ездят без мигалок, болеют без разрешения и умирают без государственного протокола.
А ты, хуйло, — особенный. Тебе положены пятиметровые заборы, охрана, кортежи и ебанутая дистанция в сорок метров между тобой и человеком, который пришёл пожать тебе руку. Холуи сдают анализы за две недели до аудиенции, потому что вдруг человек окажется не той температуры. Ты сидишь за столом длиной с взлётную полосу и думаешь, что построил себе бессмертие.
Но биологии плевать. Она не смотрит телевизор. Не читает сводок спецслужб. Не знает, сколько у тебя ракет, генералов и золотых унитазов. Ей вообще похуй на твою должность.
Она просто приходит. Без кортежа. Без предупреждения. Сужает сосуды, сбивает ритм сердца, отказывает печени, почкам, мозгу — и постепенно превращает великого государственного деятеля в старого испуганного окурка, который вдруг обнаруживает, что его собственное тело больше не выполняет распоряжения.
Газеты напишут про эпоху. Холуи наденут чёрные костюмы и начнут рассказывать, каким великим был покойный. Те же самые рожи, которые вчера боялись смотреть ему в глаза, завтра будут говорить о мудрости, величии и исторической миссии.
А где-нибудь в дешёвом баре — от Гданьска до Сакраменто — кто-нибудь просто поднимет стакан и скажет:
«Ну, наконец-то».
Без трибунала. Без красивой речи прокурора. Без справедливого суда, которого история почему-то почти никогда не удостаивает людей, особенно тех, кто сам всю жизнь плевал на справедливость.
Потому что история вообще сука несправедливая. Но у неё есть одно прекрасное качество: она пунктуальна.
Можно купить судью. Можно купить врача. Можно купить телевидение, парламент, генерала, страну и даже несколько историков, которые через двадцать лет объяснят, каким гением ты был.
Но смерть не покупается. Особенно если ее тебе желает основная часть человечества.
И в конце концов самый охуенно защищённый человек на планете оказывается там же, где любой старик из соседнего подъезда: под казённой простынёй, среди перепуганных врачей и суетливого шёпота за дверью.
А потом наступает тишина.
И вдруг выясняется простая, почти неприлично простая вещь:
мир продолжает жить.
Без него.
И впервые за много лет — свободнее.
Цифра солидная. Пахнет нафталином, корвалолом и чужими похоронными венками.
Забавная штука — власть. Когда ты молодой, злой и охуевший от собственной безнаказанности, тебе кажется, что смерть — это проблема для остальных. Для каких-то там простых смертных, которые ездят без мигалок, болеют без разрешения и умирают без государственного протокола.
А ты, хуйло, — особенный. Тебе положены пятиметровые заборы, охрана, кортежи и ебанутая дистанция в сорок метров между тобой и человеком, который пришёл пожать тебе руку. Холуи сдают анализы за две недели до аудиенции, потому что вдруг человек окажется не той температуры. Ты сидишь за столом длиной с взлётную полосу и думаешь, что построил себе бессмертие.
Но биологии плевать. Она не смотрит телевизор. Не читает сводок спецслужб. Не знает, сколько у тебя ракет, генералов и золотых унитазов. Ей вообще похуй на твою должность.
Она просто приходит. Без кортежа. Без предупреждения. Сужает сосуды, сбивает ритм сердца, отказывает печени, почкам, мозгу — и постепенно превращает великого государственного деятеля в старого испуганного окурка, который вдруг обнаруживает, что его собственное тело больше не выполняет распоряжения.
Газеты напишут про эпоху. Холуи наденут чёрные костюмы и начнут рассказывать, каким великим был покойный. Те же самые рожи, которые вчера боялись смотреть ему в глаза, завтра будут говорить о мудрости, величии и исторической миссии.
А где-нибудь в дешёвом баре — от Гданьска до Сакраменто — кто-нибудь просто поднимет стакан и скажет:
«Ну, наконец-то».
Без трибунала. Без красивой речи прокурора. Без справедливого суда, которого история почему-то почти никогда не удостаивает людей, особенно тех, кто сам всю жизнь плевал на справедливость.
Потому что история вообще сука несправедливая. Но у неё есть одно прекрасное качество: она пунктуальна.
Можно купить судью. Можно купить врача. Можно купить телевидение, парламент, генерала, страну и даже несколько историков, которые через двадцать лет объяснят, каким гением ты был.
Но смерть не покупается. Особенно если ее тебе желает основная часть человечества.
И в конце концов самый охуенно защищённый человек на планете оказывается там же, где любой старик из соседнего подъезда: под казённой простынёй, среди перепуганных врачей и суетливого шёпота за дверью.
А потом наступает тишина.
И вдруг выясняется простая, почти неприлично простая вещь:
мир продолжает жить.
Без него.
И впервые за много лет — свободнее.
💯10👍5👏4❤1
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
В результате российских авиаударов по Украине погибли по меньшей мере 15 человек, в то время как Путин празднует 74-й день рождения, - пишет Independent.
🤬14👍1
Лес полон золотистой, медовой пыли, паутинок и предвечернего шепота. Сидим мы оба два на замшелом бревне, и глаза блестят кротким удивлением перед огромным миром.
В лапках у нас — фаянсовые кружки с горячим можжевеловым чаем, а на белых боках кружек выведено простое, не знающее сомнений заклинание века. Без метафор, без извинений, латинским шрифтом — прямо в лоб эпохе.
Казалось бы, вокруг сказка: мох, незабудки, мягкий лесной перегной, вот-вот из тумана выплывет Лошадка и тихо вздохнет. Но время на дворе такое, что даже сказочные звери больше не ведут долгих метафизических бесед о вечности. Они просто греют лапы, пьют свой чай и точно знают, где кончается мрак.
И в этом, если вдуматься, бездна надежды. Туман обязательно рассеется, чудовища избавят пейзаж от своего присутствия, а теплый чай, верный друг на бревне и чистый вечерний свет — останутся.
Всем хорошим – всего хорошего. Всем остальным – всего остального.
В лапках у нас — фаянсовые кружки с горячим можжевеловым чаем, а на белых боках кружек выведено простое, не знающее сомнений заклинание века. Без метафор, без извинений, латинским шрифтом — прямо в лоб эпохе.
Казалось бы, вокруг сказка: мох, незабудки, мягкий лесной перегной, вот-вот из тумана выплывет Лошадка и тихо вздохнет. Но время на дворе такое, что даже сказочные звери больше не ведут долгих метафизических бесед о вечности. Они просто греют лапы, пьют свой чай и точно знают, где кончается мрак.
И в этом, если вдуматься, бездна надежды. Туман обязательно рассеется, чудовища избавят пейзаж от своего присутствия, а теплый чай, верный друг на бревне и чистый вечерний свет — останутся.
Всем хорошим – всего хорошего. Всем остальным – всего остального.
❤11