В квартире пахло… просто квартирой. Пылью, старым паркетом, застоявшимся воздухом. Ничего более. Я включила свет в прихожей и замерла.

Царапины были на месте. Все те чёрные, глубокие шрамы на стенах. Но они… изменились. Они не светились. Не пульсировали. Они просто были там, как воспоминание о болезни. Но уже не как открытые раны. Как старые шрамы, которые больше не болят. И казалось, что их края стали чуть менее острыми, чуть более сглаженными, будто время наконец-то начало над ними работать.

Я прошла в комнату, всё ещё держа Себа на руках. На кухонном столе не лежал дневник. Там была только пыль.

Я опустила Себу на пол. Он потянулся, выгнув спину дугой, зевнул, показав розовый язычок и острые клыки. Потом прошёл на кухню и с достоинством уселся у своей миски, смотря на меня выразительным взглядом. «Ну? Я жду».

Я рассмеялась. Это был хриплый, скомканный звук, но это был смех. Настоящий. Я налила ему воды, насыпала корма из последнего пакета. Он принялся есть с таким видом, будто не ел неделю, хотя, наверное, мог прокормить себя и без меня.

А я пошла в ванную. Скинула с себя грязную, пропахшую дымом одежду. Встала под почти кипящий душ. Вода смывала сажу, пыль, следы слёз. Я стояла, опустив голову, и чувствовала, как тепло проникает в закоченевшие мышцы, как оживает кожа. Я была жива. Я была здесь. И я была не одна.

Когда я вышла, завернувшись в банный халат, Себа уже лежал на моей кровати, на своей привычной половине, свернувшись калачиком. Он смотрел на меня, и в его зелёных глазах я видела усталость, такую же глубокую, как моя. И ту же тихую радость возвращения.

Я легла рядом, не касаясь его, давая ему пространство. Он не отодвинулся. Через минуту я почувствовала лёгкое движение, и тёплый, пушистый комок устроился у меня в ногах, прижимаясь боком к голени. Его мурлыканье, теперь уже громкое и довольное, заполнило комнату.

Я лежала в темноте, слушая этот звук и глядя в потолок, где узор из теней от уличного фонаря был просто узором, а не знаком надвигающейся беды. Возвращение было не победным маршем. Оно было тихим, уставшим, полным шрамов и невысказанных извинений. Но оно было. И этого было достаточно. Пока что достаточно.

На третий день, в понедельник, в офисе началась официальная суета. Руководство, наконец, озаботилось. Объявили, что Ивета Игоревна не выходит на связь, возможно, с ней что-то случилось, просили всех, у кого есть какая-либо информация, сообщить. В отдел заглянули растерянные менеджеры из других департаментов, перешёптываясь. Кто-то уже заводил разговор о поисках через волонтёров.

Я сидела, уставившись в экран монитора, не видя букв. Весь мир сузился до одного жуткого, навязчивого вопроса: «Где она?» Не «жива ли», а именно «где»? Зеркало забрало её. Но куда? В ту ночь я чувствовала разрыв, уход. Не физическую смерть – исчезновение сущности. Её отражение, её тень, её вывернутая наизнанку натура поглотила оригинал. Но что это значило в материальном мире? Пустая квартира? Тело в забытьи? Или… или она теперь там, в зеркале, запертая со своим самым ужасным «я» навечно?

Меня тошнило от этой мысли. Я вскочила и почти побежала в туалет, запираясь в кабинке, дыша в ладони, чтобы не закричать. В глазах стояли картины той ночи: её искажённое ужасом лицо, её последний шёпот. «Лилу… прости…» Это «прости» звучало теперь не как мольба о пощаде, а как проклятие. Как последнее, что я от неё услышала.

Вернувшись на место, я увидела на столе свежий слух, принесённый самой болтливой секретаршей: «Говорят, в её квартире всё на месте. Кошелёк, ключи, паспорт. Даже чашка с недопитым чаем на кухне. Как сквозь землю провалилась».

«Сквозь землю». Нет. Сквозь стекло.

После работы я не пошла домой сразу. Ноги сами понесли меня в сторону её дома. Я стояла напротив её элитного жилого комплекса, смотря на этаж, который знала из базы данных сотрудников. В одном из окон горел свет. Дежурный, наверное, или полиция. Я представила себе ту квартиру: идеальную, холодную, пахнущую дорогими духами и страхом. И зеркало в спальне. Большое, в раме. В нём, наверное, теперь ничего не отражается. Или отражается что-то одно и то же. Навсегда.

Я чувствовала, как чёрное, липкое чувство вины начинает обволакивать меня с головой, как смола. Это я. Это мои руки, мои слова, моя слабость и моя жажда «справедливости». Ритуал Тёмной Лилии. Он не был нейтральным инструментом. Он был отравлен. Он был создан для того, чтобы калечить, уничтожать, поглощать. А я, как наивный ребёнок, взяла в руки заряженный пистолет и нажала на курок, веря, что из него вылетит конфетти.

Дома меня ждал Себа. Не на подоконнике, а на кухонном столе, рядом с моей пустой тарелкой. Он сидел, положив хвост на лапы, и его взгляд был уже другим. Не холодным, а… усталым. Глубоко усталым и печальным.

— Ты был прав, — выдохнула я, скидывая куртку. — Во всём. Я не должна была этого делать. Я перешла черту. И теперь она… её нет.

Он медленно подошёл, поставил передние лапы мне на колени, чего не делал с той ночи. Не запрыгнул, а именно поставил, смотря снизу вверх в моё лицо. И через тонкую, едва ощутимую щель в его стене ко мне прорвалась не мысль, а волна чувства. Не прощения. Ещё нет. Понимания. Понимания того, что я наконец-то увидела. Увидела масштаб содеянного. Увидела монстра, которым едва не стала и которого, возможно, уже выпустила на волю в себе самой.

Я опустила руку, дрожащими пальцами коснулась его головы между ушами. Он не отстранился. Он позволил. И в этот момент я окончательно осознала весь ужас ситуации.

Пропажа Иветы была не просто трагедией или преступлением. Она была маяком. Доказательством того, что тёмная магия – не метафора. Она реальна. Она убийственна. И я прикоснулась к ней. И теперь эта тьма была частью меня. Она была в трещинах на серебряной запонке, лежавшей на дне моей сумки. Она была в эхе того заклинания, что иногда проносилось в моих снах. Она была во взглядах коллег, которые, не зная правды, начинали поглядывать на меня с каким-то новым, неосознанным опасением. Как будто тень от моего поступка падала и на них.

А что, если ритуал не закончился? Что если «Зерцало Истины» продолжает работать? Что если оно теперь ищет новые отражения? Новые жертвы?

Я прижала ладонь к лицу, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза.

— Что мне делать, Себа? — прошептала я вновь, но теперь этот вопрос был о спасении. Не её – её уже не спасти. О моём. О нашем. О том, как жить дальше, зная, что ты ступил в тень, из которой, возможно, уже нет возврата.

Себастьян не дал ответа. Он просто прижался тёплым боком к моей дрожащей руке, мурлыча тихо-тихо, как моторчик далёкого, но всё ещё живого корабля в кромешной тьме. Это мурлыканье было слабым якорем в бушующем море вины и страха. Но якорем. Единственным.

А за окном город жил своей жизнью, не подозревая, что в нём одной токсичной менеджершей стало меньше не из-за срыва или бегства от проблем, а из-за тёмного ритуала, проведённого в тихой квартире на другом конце города ведьмой, которая слишком поздно поняла, что справедливость, замешанная на магии и гневе, неотличима от проклятия.




Глава тридцать четвёртая. Царапины

Первое время после ритуала было похоже на жизнь в ватном коконе. Вина, страх, давящее ожидание — всё это приглушало реальность, делая её плоской и беззвучной. Даже Себа, медленно оттаявший после моего «подвига», был частью этого приглушённого мира. Мы общались скупо, больше через осторожные прикосновения и короткие мысленные образы, чем через слова. Он оставался котом почти постоянно — его человеческая форма требовала больше сил, а сил у него, похоже, уходило на что-то иное. На бдительность.

Потом появились царапины.

Первая возникла на рассвете. Я вышла из спальни с пустой чашкой, намереваясь заварить кофе, и замерла на пороге кухни. На светлой стене у окна, там, где днём играл солнечный зайчик, зияла вертикальная чёрная трещина. Нет, не трещина. Царапина. Длинная, почти в метр, невероятно глубокая. Будто гигантский зверь с единственным стальным когтем провёл им по штукатурке с такой силой, что обнажил тёмный кирпич под ней. Осколки штукатурки и обойной бумаги лежали белой пыльной горкой на полу.

Сердце упало куда-то в пятки. Я обернулась, ища Себу. Он уже стоял в дверях, не как кот, а как человек.

Он появился бесшумно, уже в своём человеческом облике. Босой, в простых чёрных трениках и мятой футболке, с неприбранными, спадающими на лоб тёмными волосами. На его лице не было ни следа сна — только напряжённая собранность. Он не сказал ни слова, отстранил меня лёгким движением руки и подошёл к стене.

Его движения были осторожными, изучающими. Он не прикоснулся к царапине. Присел на корточки, внимательно всмотрелся в её начало у самого пола, затем медленно поднял взгляд, следуя по её пути вверх. Его нос чуть вздрогнул, вдыхая воздух. В его зелёных, теперь человеческих глазах отразилось то же, что я видела раньше в кошачьих: не страх, а холодная, хищная настороженность. Шерсть у него не вставала дыбом, но мускулы на спине и плечах напряглись под тонкой тканью футболки.

— Это не я, — тихо сказала я, ломая тягостное молчание.

— Я знаю, — его голос был низким, хрипловатым от сна, но абсолютно чётким.

— И не ты.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от стены. — Нет. Это пахнет пустотой.

— Пустотой?

— Как выжженное место. Как после… — он не договорил, но я поняла. Как после ритуала. Как то, что осталось от Иветы.

Он выпрямился, наконец повернувшись ко мне. — Ты ничего не слышала?

— Нет. Ничего.

— И не чувствовала? Ни толчка, ни изменения в энергии?

Я отрицательно мотнула головой, чувствуя, как подступает новый виток страха. Что-то проникло в мой дом. Нарушило границы. И оставило метку.

— Это предупреждение? — спросила я, едва слышно.

Себастьян медленно обвёл взглядом кухню, потом посмотрел в сторону коридора, как бы сканируя пространство.

— Не знаю. Следствие. Отголосок. Или… приглашение.

Вторую царапину мы нашли вечером того же дня. На этот раз в ванной — горизонтальную, зияющую на кафельной плитке под зеркалом. Она была короче, но ещё агрессивнее, с рваными, зазубренными краями, будто кто-то рвал поверхность, а не резал.

Себа, на этот раз в кошачьем облике, исследовал её с тем же леденящим спокойствием. Он обнюхал воздух вокруг, приблизившись почти вплотную, но не коснувшись самой царапины. Его шерсть, чёрная и блестящая, медленно поднялась по всей спине, от холки до кончика хвоста. Он зашипел. Тихим, не кошачьим, а каким-то древним, угрожающим звуком, который заставил мурашки побежать по моим рукам.

Внезапно он дёрнулся, отскочил от стены и в следующее мгновение снова был человеком, уже одетым. Он схватил меня за руку и буквально вытащил из ванной, захлопнув дверь.

— Что? Что такое?

— Там, — он выдохнул, прислонившись к косяку. — В самой царапине. Не пустота. Есть… отзвук. Эхо голоса.

У меня похолодело внутри. — Чьего?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была тяжесть, которую я не могла вынести. — Её. Иветы. Но не её. Искажённое. Как в том зеркале.

После этого ночи превратились в кошмар. Я боялась засыпать. Каждое утро начиналось с мучительного обхода квартиры в поисках новых повреждений. И они появлялись. Каждую ночь. Иногда одна, иногда — две.

Третья — на внутренней стороне входной двери, глубокая, будто пытались выскоблить дерево до металла.

Четвёртая — на стене в гостиной, рядом с полкой, где стояли бабушкины книги. Она шла зигзагом, как молния, застывшая в штукатурке.

Пятая, самая ужасная, появилась прямо над изголовьем моей кровати. Я проснулась от странного ощущения — не звука, а давления, как будто кто-то стоял снаружи и с силой водил пальцем по другой стороне стены. Открыла глаза и увидела её: свежую, с осыпающейся ещё пылью, тёмную щель, нависающую надо мной, как указующий перст.

Я вскрикнула и откатилась к краю кровати. В ту же секунду дверь распахнулась, и в комнату ворвался Себастьян — опять в человеческом облике, с лицом, искажённым яростью и страхом. Он резко осмотрелся, его взгляд задержался на царапине, затем перешёл на меня.

— Всё в порядке? Ты цела?

Я могла только кивать, дрожа всем телом. Он подошёл, сел на край кровати, не касаясь меня, и уставился на стену.

— Это уже не следствие, — прошептал он. — Это вторжение. Оно знает, где ты спишь.

Мы попытались бороться. Я, с трясущимися руками, пыталась замазать царапины шпаклёвкой, заклеить пластырем, повесить над ними картины. Наутро шпаклёвка осыпалась сухим песком, пластырь лежал на полу, а картины оказывались сдвинутыми в сторону, открывая свежий, ещё более глубокий след. Себа пытался сторожить. Он проводил ночи то в кошачьей, то в человеческой форме, патрулируя квартиру, ставя элементарные охранные чары — чувствительные к перемещениям энергии. Но царапины появлялись в его отсутствие. Или, что было хуже, в его присутствие, но так тихо и незаметно, что даже он, с его обострёнными чувствами, ничего не улавливал до самого факта.

Однажды ночью, после появления очередной метки на кухонном фасаде, я не выдержала.

— Что они хотят?! — почти закричала я, сжимая кулаки. — Зачем просто царапать стены?!

Себа, сидевший за кухонным столом с чашкой холодного чая, поднял на меня усталый взгляд. Его человеческая форма выглядела измотанной, под глазами легли тёмные тени.

— Они отмечают территорию, — сказал он тихо. — Как звери. Только это не физическая территория. Это ты.

— Я?

— Твоё пространство. Твою защиту. Твою психику. Каждая царапина — это порез на твоём энергетическом коконе. На твоём чувстве безопасности. Они медленно вскрывают твой дом, как консервную банку. Чтобы добраться до содержимого.

— До меня.

Он кивнул.

— Ты открыла дверь, Лилу. Ритуалом. Не просто впустила что-то в этот мир. Ты создала канал. Связь. Теперь по этому каналу идёт обратная связь. Отражение, которое ты выпустила, не исчезло. Оно… ищет родственную душу. И находит отголоски в тебе самой. В твоём страхе. В твоей вине. Оно питается этим и становится сильнее. Достаточно сильным, чтобы оставлять следы.

Его слова повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. Я обвела взглядом кухню, усеянную тёмными шрамами. Это был не вандализм. Это был диагноз. Внешнее проявление внутренней болезни. Болезни, которую я сама же и спровоцировала.

В ту ночь Себа не ушёл. Он остался в гостиной, в человеческом облике, сидя в кресле напротив моей спальни. Я лежала без сна, прислушиваясь к тишине, раздираемой воображением, которое рисовало невидимые когти, скользящие по стенам снаружи. Я чувствовала себя загнанным зверем в клетке, стены которой медленно, но, верно, разрушались изнутри чем-то, что я сама же и породила.

Утром новой царапины не было. Впервые за несколько дней. Я вышла из комнаты с осторожной надеждой. Себа всё так же сидел в кресле, но теперь он спал, его голова была запрокинута на спинку, лицо выглядело молодым и беззащитным. И тогда я увидела её.

Не на стене. На полу, прямо перед его креслом. Не царапина. Слово. Выцарапанное тем же стилем, теми же невидимыми когтями на старом паркете. Всего одно слово, кривое, неровное, будто выведенное с огромным трудом:

СВОЯ

Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Себа проснулся от моего движения. Его взгляд упал на пол.


Всё его тело напряглось. Он медленно поднялся с кресла, подошёл к слову, встал на колени. Долго смотрел, затем провёл пальцами по буквам, ощущая глубину и шероховатость древесины.

— Это уже не просто метка, — сказал он, не глядя на меня. Его голос был пустым. — Это обращение.

Он поднял голову, и в его глазах я увидела не просто тревогу. Я увидела тень того же ужаса, что клокотал во мне. Мы оба понимали. Царапины были только началом. Диалог был открыт. И теперь что-то по ту сторону ждало ответа.



























Глава тридцать пятая. Голод

Сначала я списала это на стресс. На бессонные ночи под призрачным взглядом царапин, на давящую вину, на постоянное нервное напряжение, которое теперь стало моим привычным состоянием. Усталость накатывала волнами, особенно по утрам. Я просыпалась с ощущением, будто провела ночь не в постели, а на изнурительной тренировке. Кости ныли, мышцы были ватными, в голове стоял тягучий, непробиваемый туман. Кофе не помогал. Он лишь заставлял сердце бешено колотиться в ослабевшей груди, подчёркивая общую разбитость.

Себа наблюдал. Его тревога, и без того постоянный спутник после «Зерцала Истины», стала плотнее, острее. Он чаще находился в человеческом облике, особенно вечерами, и его зелёные глаза, лишённые теперь кошачьей загадочности, считывали с меня каждую деталь: тень под глазом, лёгкий тремор рук, когда я наливала чай, замедленные движения. Он ничего не говорил, но его молчаливое внимание было громче любого вопроса.

Потом пришла пустота.

Это было не просто физическое истощение. Это было ощущение внутренней… прохудившейся ёмкости. Как будто кто-то проделал во мне крошечную, но неумолимую дырочку, и сквозь неё со свистом утекала жизненная сила, та самая, что заставляла сердце биться, а мысли — течь. Я назвала это состояние «энергетическим голодом». Название пришло само, точное и пугающее.

Первый приступ случился на работе. Сидя за компьютером и пытаясь сконцентрироваться на отчёте, я вдруг почувствовала, как мир на мгновение сползает в серую, беззвучную муть. В ушах зазвенело, в глазах поплыли тёмные пятна. Я судорожно вцепилась в край стола, боясь потерять сознание. И в этот момент мой взгляд упал на лежащую рядом ручку коллеги Ольги — ярко-синюю, с потёршимся логотипом какой-то конференции. Простая, ничем не примечательная вещь.

Но меня к ней потянуло. Необъяснимо, физически. Как голодного тянет к еде. Рука сама потянулась, пальцы обхватили прохладный пластик.

И случилось облегчение.

Мгновенное, как глоток ледяной воды в пустыне. Не прилив сил, нет. Но прекращение утечки. Туман в голове слегка рассеялся, звон в ушах стих, земля перестала уходить из-под ног. Это длилось всего несколько секунд. Потом слабость вернулась, но уже не такая всепоглощающая. Я сидела, затаив дыхание, с чужой ручкой в потной ладони, с ужасом осознавая, что только что произошло. Это было воровство. Но не материальное. Я украла… что? Частичку чужой энергии, оставленную на предмете? Ощущение безопасности, привычности?

Я быстро положила ручку на место, чувствуя, как горит лицо. Ольга, вернувшись с кофе, даже не заметила. Но я заметила. И голод, чуть притупившийся, затаился где-то в глубине, зная, что его можно утолить.

Себа встретил меня вечером у двери не в кошачьем, а в человеческом облике. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки. Его взгляд был тяжёлым.

— Что случилось? — спросил он без предисловий.

— Ничего. Устала.

— Не ври. Ты… потухла. И от тебя пахнет чужим.

Я вздрогнула и спросила:

— Пахнет?

— Энергетически. Слабым, но различимым оттенком. Женским. Не твоим. — Он шагнул ближе, заставив меня отступить в прихожую. — Что ты сделала, Лилу?

Я не смогла солгать под этим пронизывающим взглядом. Голосом, в котором дрожали и стыд, и страх, я рассказала про слабость, про головокружение, про ручку. Про то краткое, постыдное облегчение.
Он выслушал, не перебивая. Его лицо стало каменным.

— Это голод, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала та самая тяжесть, которую я чувствовала в себе. — Не физический. Тот ритуал… он не просто забрал её. Он создал дисбаланс. Дыру. И, кажется, он подсадил тебя на определённый способ её заполнения. На подпитку от чужих привязок, от чужой жизненной силы, осевшей на вещах.

— Я не хотела! Я не знала!

— В магии, особенно в тёмной, «не знала» — не оправдание, — жёстко отрезал он. — Ты открыла канал для чего-то пожирающего. Теперь это что-то требует платы. И платишь ты. Сначала — чужой энергией. Потом, боюсь, своей. А потом… — он не договорил, но я поняла. Потом оно может потребовать больше. Всегда больше.

На следующий день голод вернулся с новой силой. Теперь он был осознанным. Подлый, ноющий, сосущий под ложечкой. Он накатывал, когда я смотрела на кого-то из коллег: на Антона, листающего документы с сосредоточенным видом, на Марину, смеющуюся у кулера. Мне казалось, я вижу слабое, теплое свечение вокруг них, а я сама была холодной, тёмной дырой, жаждущей этого тепла.

Я пыталась бороться. Пила сладкий чай, ела шоколад, делала дыхательные упражнения из бабушкиных книг. Помогало ненадолго. А потом взгляд снова застревал на чьей-нибудь вещи. На заколке, забытой на столе. На шарфе, перекинутом через спинку стула. На блокноте с инициалами.

Второй раз я сдалась перед обедом. Марина вышла в коридор, оставив на столе свой любимый металлический браслет-змейку. Он лежал, сверкая холодным блеском. Я огляделась — никто не смотрит. Рука, будто независимо от воли, потянулась и схватила его. Холод металла сменился странной, пульсирующей теплотой. В голове пронеслась лёгкая, чужая мысль: «Вечером в кино, надо бы купить попкорн с карамелью». И снова — облегчение. На этот раз подольше. Минут на десять я снова чувствовала себя почти человеком, почти целой.

Когда я вернула браслет на место, у меня тряслись руки. Я украла не только энергию. Я украла обрывок чужой жизни, чужой мысли. Это было отвратительно. Это было сладко.

Вечером Себа встретил меня молча. Но когда я проходила мимо, чтобы повесить куртку, его рука легла на моё запястье. Легко, но неотвратимо.

— Опять, — сказал он не вопросом, а констатацией.

Я не смогла ничего ответить. Просто кивнула, глядя в пол.

Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости и разочарования, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Оно усиливается, да?

Я просто кивнула.

— И интервалы между… «приёмами пищи» сокращаются.

Я снова кивнула. Уже завтра, может, понадобится что-то ещё. А что потом? Я не представляла.

— Мы должны это остановить, — сказал Себа, отпуская мою руку. — До того, как голод станет сильнее тебя. До того, как ты возьмёшь не что-то, а кого-то.

Его слова повисли в воздухе леденящей угрозой. Я представила себе, как прикасаюсь не к вещи, а к человеку. К Антону за руку. К Марине за плечо. И забираю не крошечный отсвет, а кусок… Что тогда? Оступлюсь ли я? Испугаюсь? Или голод окажется сильнее страха и совести?

Ночью я не спала. Лежала и слушала, как тикают часы, отсчитывая время до следующего приступа слабости. Голод дремал где-то в глубине, но я знала, что он там. Как спящий зверь. А рядом, в гостиной, бодрствовал Себа. Не в человеческом облике. Я слышала тихое, настороженное шуршание его шерсти о ковёр, когда он патрулировал квартиру, обходя знакомые царапины. Он охранял не только от внешних угроз. Он охранял мир от меня. И меня — от меня самой.

Утром, собираясь на работу, я увидела на тумбочке в прихожей маленький, тусклый камешек. Гальку. Он лежал на старой салфетке. Рядом, свернувшись калачиком, дремал Себа-кот. Но его уши были повёрнуты в мою сторону.

Я взяла камешек. Он был гладким, холодным. И… пустым. Абсолютно. В нём не было ни капли посторонней энергии, только какая-то своя, глухая, инертная тяжесть. Но когда я сжала его в ладони, слабость отступила. Ненадолго. Меньше, чем от чужой вещи. Но отступила. И — что было главное — без этого постыдного ощущения кражи, чуждости.

Я посмотрела на Себа. Он открыл один глаз, зелёный и проницательный.

— Это что? — прошептала я.

«Якорь, — прозвучал в голове его голос, тихий и усталый. — Нагруженный собственной, нейтральной силой. Моей. Пытайся пить из этого источника. Пока он не иссяк. Это лучше, чем грабить соседей».

В его «мысле» не было упрёка, только горькая практичность. Он отдавал часть себя, чтобы я не воровала у других. Чтобы задержать сползание в пропасть.

Камешек стал моим тайным спасением и моим вечным укором. Я носила его в кармане, сжимала в моменты слабости, чувствуя, как его «заряд» медленно тает. А голод между тем становился умнее. Он учился обходить эту временную меру. Он требовал разнообразия, остроты. Блокнот Антона, поданный мне на подпись, вдруг показался невероятно притягательным. Его пальцы, коснувшиеся моих при передаче документа, вызвали в пальцах почти физический зуд — схватить, удержать, взять.

Я выдержала. Отдернула руку, сунув ладонь в карман, к уже почти тёплому, истощённому камешку. Но цена была высока. К концу дня я едва держалась на ногах. Мир снова плыл, краски были тусклыми, звуки — приглушёнными. Я шла домой, чувствуя себя призраком, бледной тенью, которая вот-вот растворится от порыва ветра.

Дома Себа ждал. В человеческом облике. Он выглядел бледнее обычного.

— Камешек? — спросил он.

— Почти пустой.

Он кивнул, как будто ожидал этого. — Дай.

Я протянула ему потускневший камушек. Он взял его, зажал в кулаке, закрыл глаза. Его лицо на мгновение исказилось лёгкой гримасой напряжения, будто он поднимал что-то тяжёлое. Когда он разжал ладонь, камешек снова излучал тот же глухой, инертный свет. Но и Себа выглядел ещё более уставшим.

— Я не могу подпитывать его вечно, — сказал он просто. — Мои силы тоже не безграничны. И они нужны для другого. Для защиты.

Я понимала. Мы сидели на тонущем корабле, и он вычерпывал воду своим ковшом, зная, что этого не хватит. А пробоина — во мне — только увеличивалась.

В ту ночь, стоя под душем, я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Бледное лицо, синяки под глазами, взгляд, полный животного страха и голода. Я выглядела как зависимая. Так оно и было. Я зависела от крох чужой жизни, как наркоман от дозы. И с каждым днем доза требовалась всё чаще, всё больше.

А где-то в стенах, в этих чёрных царапинах, дремало или бодрствовало то, что я выпустила. Оно ждало, когда мои защиты окончательно рухнут от истощения. Когда я стану достаточно слабой, достаточно пустой, чтобы впустить его внутрь без сопротивления.

«СВОЯ»

И голод во мне, отвратительный и навязчивый, тихо соглашался.

Глава тридцать шестая. Находка в архиве

Голод был неумолим. Он изводил меня днём и не давал спать по ночам, становясь фоновым шумом существования, постоянным, ноющим присутствием. Камешек Себастьяна, который он регулярно подпитывал ценой собственной усталости, стал слабым утешением. Он лишь слегка притуплял остроту, как таблетка от головной боли при мигрени. Настоящее, пусть и краткое, облегчение по-прежнему давали только чужие вещи, их тёплые, чужие энергетические отпечатки. Каждое такое воровство оставляло во рту привкус пепла и стыда, а в глазах Себастьяна — всё более глубокую тревогу. Он таял на глазах, его человеческая форма становилась прозрачнее, кошачья — менее подвижной. Он расходовал себя на поддержание моей хрупкой стабильности и на круглосуточную охрану от царапин, которые теперь не только появлялись, но и иногда… шевелились. Края их словно дышали, а из глубины доносился едва уловимый, как скрежет зубов, звук.

Мы искали ответ. Листали дневник Тёмной Лилии заново, вчитываясь в каждую строчку между строк. Искали упоминания о «голоде», об «обратной связи», о том, как закрыть канал. Но дневник, как зловредный вирус, лишь предлагал новые, ещё более тёмные ритуалы для «усиления», для «поглощения источника проблемы». Он не лечил болезнь, он предлагал стать самой болезнью, чтобы выжить. Мы отвергали эти пути, но с каждым днем они звучали всё логичнее в моём воспалённом сознании.

А голод рос. Он начал диктовать условия. Однажды вечером, когда я, дрожа, пыталась сконцентрироваться на банальном мытье посуды, а Себа, в человеческом облике, сидел за кухонным столом, уставившись в пустоту, волна слабости накрыла меня с такой силой, что тарелка выскользнула из рук и разбилась о раковину.

Я облокотилась о столешницу, закрыв глаза, пытаясь переждать приступ. И тогда через гул в ушах я услышала его. Не голос. Чувство. Густое, тёплое, пульсирующее жизненной силой, гораздо более яркой и чистой, чем бледные отсветы на чужих вещах. Это исходило от него. От Себастьяна.

Мои глаза сами открылись и нашли его. Он уже смотрел на меня, и в его взгляде я прочла не просто понимание, а нечто большее. Знание. И… разрешение?

— Не… не смотри так, — прошептала я, отворачиваясь, чувствуя, как по щекам ползут предательские слёзы бессилия. — Пожалуйста.

— Ты умираешь, Лилу, — сказал он тихо, без преувеличения. — Эта дыра высасывает тебя. Мои подпитки — капля в море. Чужие безделушки продлевают агонию, но отравляют тебя. Есть другой способ.

— Какой? — вырвалось у меня, хотя часть меня уже догадывалась, и от этой догадки становилось и жутко, и стыдно, и… жарко.

— Прямой обмен. Без посредников. Без кражи. Добровольная передача энергии от живого источника к живому приёмнику. Самый древний и… самый мощный способ, — его голос был низким, ровным, но в нём слышалась тень чего-то незнакомого. Напряжения. — Магия жизни, а не смерти. Но она требует… близости. Полного доверия. И полного контакта.

Моё тело, измученное голодом, отозвалось на саму идею чистого, мощного потока энергии дрожью, которая не имела ничего общего со страхом. Это был животный, первобытный отклик на возможность выжить.

— Я не могу просить тебя об этом, — выдавила я.

— Ты и не просишь. Я предлагаю. — Он встал, и его движения были медленными, обдуманными. Он подошёл ко мне, не касаясь. — Это не будет… обычным. Это будет ритуал. Без заклинаний, но с полной концентрацией. Обмен. Я дам тебе силу, чтобы закрыть дыру. А ты… ты дашь мне якорь. Чтобы я не потерял себя в тебе. Договорились?

Я могла только кивнуть. Мой разум кричал о нарушениях границ, об использовании, о моральной пропасти, в которую мы ступаем. Но голод, этот чёрный зверь внутри, рычал громче. Он требовал. И в глубине души, под слоем стыда, таилось другое чувство — давно подавляемое, запутанное в нашей с Себастьяном странной связи. Нежность. Привязанность. Что-то, что делало эту близость не просто актом отчаяния, а… возможностью.

Он не стал ничего усложнять. Взял меня за руку — его пальцы были тёплыми и твёрдыми — и повёл в спальню. Не с страстью, а с решимостью хирурга, приступающего к сложной операции.

Глава сорок четвертая. Восстановление

Первые дни после возвращения были похожи на жизнь после тяжёлой болезни. Мир был слишком ярким, звуки — слишком громкими, а обыденные действия — невероятно сложными. Я просыпалась от каждого шороха, вскакивала с кровати, прислушиваясь к тишине в голове, ища в ней знакомый, ядовитый шепот. Но Тень умолкла. Окончательно. Иногда по ночам мне снились обрывки — зелёное пламя, вой, искажённое лицо Иветы в зеркале. Я просыпалась в холодном поту, и тогда рядом раздавалось тихое мурлыканье, и чёрная тень перебиралась с подоконника на кровать, чтобы уткнуться холодным носом мне в руку. Это помогало. Не магия, а простая, животная близость.

Сила не ушла. Это стало ясно почти сразу. Она была как заживающая рана — напоминала о себе лёгким зудом, тянущим ощущением, когда я проходила мимо места, где когда-то висел бабушкин оберег, или когда случайно касалась вещей коллег. Но это был не голод. Это было осознание. Как если бы ты внезапно понял, что умеешь различать десятки оттенков серого, которых раньше не замечал. Я чувствовала энергетические «отпечатки» на предметах, смутные эмоциональные шлейфы в комнатах. Это было странно, иногда неприятно, но уже не пугало до паники. Это была часть меня, как цвет глаз или родинка. С ней нужно было просто научиться жить.

Главным и самым сложным процессом стало восстановление отношений с Себастьяном. Мы были как два солдата, вернувшихся с разных концов одной, ужасной войны. У каждого свои шрамы, своя вина, свои невысказанные слова. Он больше не уходил на целые дни. Он был почти всегда рядом, но в кошачьем облике. Его человеческая форма, казалось, требовала от него слишком многого, и он берег силы. Или, возможно, ему было проще так — без слов, без сложных объяснений.

Мы общались осторожно, больше молчанием и жестами, чем мыслями. Связь между нами, та самая нить, что была разорвана, теперь восстановилась. Но она была другой. Тоньше, чище, без того густого, почти болезненного слияния, что было раньше. Я чувствовала его присутствие как тёплую точку на краю сознания, его настроение — как лёгкий бриз. Но я не слышала его мыслей, если он того не желал. И он, кажется, тоже уважал границы моего внутреннего мира. Это было не как у фамильяра и подопечной, где один ведёт, а другой следует. Это было как… партнёрство. Два существа, связанные глубокой, сложной историей, которые заново учатся доверять.

Одним из первых «тестов» стала работа. Я взяла неделю за свой счёт, сославшись на тот же «нервный срыв», о котором когда-то говорила Ивета. Ирония была горькой, но удобной. А потом пришлось возвращаться. Утро перед выходом стало небольшим испытанием.

Я стояла перед шкафом, ворочая скучный офисный гардероб. Юбка-карандаш, блузка, пиджак. Всё как раньше. Но сейчас это «как раньше» вызывало тошнотворное чувство. Я надела юбку, поправила блузку и поймала на себе тяжёлый, неодобрительный взгляд. Себа сидел на комоде, умывая лапу, но его зелёные глаза были прикованы ко мне.

«Серьёзно?» — в голове прозвучала мысль. Чистая, ясная, его. Но не навязчивая. Как если бы кто-то произнёс это вслух в другой комнате. В ней не было привычного мне ворчания — было недоумение, приправленное легкой заботой.
Я обернулась. — Что?
Он перестал умываться, внимательно оглядел мой наряд с ног до головы.
«Эта штука, — мысленный «взгляд» ткнулся в юбку, — стесняет движения. Каблуки — неустойчивая платформа. Пиджак — лишние слои, мешающие маневренности. Ты собираешься сидеть в кресле весь день или, как обычно, полезешь куда-нибудь, где может понадобиться бегство, прыжок или хотя бы резкое движение?»

Я застыла с расческой в руке. Это был не упрёк. Это была… практическая оценка. С точки зрения существа, чья жизнь зависит от скорости, гибкости и умения пролезать в узкие места.
— Это дресс-код, Себа. Офис, — попыталась я объяснить.
«Дресс-код для тех, кто не ожидает нападения духа в лифте или необходимости срочно карабкаться по пожарной лестнице, спасаясь от собственных ошибок, — парировал он. Его мысль была сухой,

но в ней сквозила тень старой боли. — Но, конечно, ты хозяйка. Надевай, что хочешь. Только не жалуйся потом, если придётся драпать в этой… юбке-ловушке».

Он повернулся, демонстративно показав мне хвост, и спрыгнул с комода. Но его неодобрение витало в воздухе почти осязаемо. Я посмотрела на себя в зеркало. Деловая мышка. Та самая, которой помыкали. В этом образе не было ничего от той, что сожгла дневник на краю обрыва. От той, что выбрала себя.

Я вздохнула, скинула юбку. Надела тёмные джинсы, удобные ботинки на плоской подошве, простую водолазку и длинный кардиган, в котором можно было и спрятаться, и не стеснять движений. Когда я вышла из спальни, Себа лежал на диване, притворяясь спящим. Но один его глаз приоткрылся, скользнул по моему новому облику, и я уловила слабое, одобрительное… ну, не мурлыканье. Своего рода мысленный «хмф». И почти незаметное расслабление в его позе.

С этого началось наше новое, странное сотрудничество. Он стал моим немым, ворчливым стилистом по безопасности. Утром он оценивал мой выбор, и я научилась различать оттенки его молчаливого неодобрения. Длинное, струящееся платье вызывало мысленный образ меня, запутавшейся в собственных полах и падающей лицом в грязь. Высокие шпильки сопровождались красноречивой картинкой вывихнутой лодыжки на лестнице. А вот удобные кроссовки, прочные джинсы и куртка с большим количеством карманов удостаивались тихого, почти похвального мурлыканья и образа меня, ловко перепрыгивающей через забор (откуда он взял этот образ?).

Это было смешно. Невероятно смешно и нелепо. После месяцев тьмы, страха и вины это простое, бытовое ворчание о выборе одежды стало глотком свежего воздуха. Иногда я даже дразнила его, специально надевая что-то неудобное, чтобы послушать его мысленный вздох, полный театрального отчаяния. «Ладно. Твои похороны. Я буду смотреть и страдать. И, возможно, принесу тебе костыли потом».

Но за этим юмором скрывалось нечто большее. Его забота была не о контроле. Она была о моей безопасности в мире, который, как мы оба знали, мог быть враждебным. Он не говорил: «Не делай этого». Он говорил: «Если ты это сделаешь, будь готова к последствиям. И одета соответствующим образом». Это было уважение к моей свободе выбора, помноженное на его желание уберечь меня от лишних шишек.

И я отвечала тем же. Я училась чувствовать его потребности. Не просто насыпать корм в миску. Если он долго лежал на подоконнике, глядя в одну точку, я не лезла с вопросами. Я просто садилась рядом и молча смотрела в ту же сторону. Если он выбирал человеческий облик — а теперь это случалось чаще, обычно вечерами, — я не допытывалась, почему. Я готовила на двоих, ставила ему чашку чая, и мы могли сидеть в тишине, каждый со своими мыслями, но в комфортном, общем пространстве.

Однажды вечером, через пару недель после котельной, я решилась на эксперимент. В квартире всё ещё висели царапины. Они не исчезали, но, кажется, потихоньку бледнели, как татуировки, которые со временем выцветают. Я взяла баночку шпаклёвки, купленную в магазине, и кисточку. Себа наблюдал с дивана, свернувшись клубком, но его внимание было острым, как бритва.

Я подошла к самой большой царапине в коридоре. Прикоснулась пальцами к её краю. Ничего. Ни холода, ни отзвука. Просто штукатурка и кирпич. Я набрала на шпатель смесь и начала аккуратно заделывать щель. Работа была кропотливой, пыльной.

Внезапно я почувствовала лёгкое давление у ноги. Себа встал рядом, вытянул шею, обнюхивая свежую шпаклёвку. Потом поднял на меня взгляд.
«Ты уверена?» — спросила его мысль, тихая и серьёзная.
— Нет, — честно ответила я. — Но я не могу жить в доме со шрамами, которые просто ждут. Они должны либо исчезнуть, либо… стать просто частью стены. Как наши.

Он помолчал, потом медленно кивнул (кошачий кивок — это скорее движение всем телом). Затем он сделал нечто неожиданное. Подошёл к другой, меньшей царапине, поставил передние лапы на стену и… начал точить об неё когти. Не агрессивно. Ритуально. С лёгким, царапающим звуком. Он оставлял свои, свежие, мелкие царапины поверх старых, тёмных.

Я замерла, понимая. Он не стирал следы прошлого. Он перекрывал их. Своими метками. Свидетельством жизни, которая продолжается здесь и сейчас. Его и моей.

Я улыбнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы, но на этот раз — от чего-то тёплого и светлого. Я продолжила замазывать свою царапину. Он перешёл к следующей, оставляя на каждой свой кошачий автограф.

Мы работали в тишине, каждый по-своему, но вместе. Заделывая старые раны. Помечая территорию заново. Строя наш общий дом не на руинах страха, а на фундаменте тихого, осторожного, но непоколебимого доверия. И, возможно, на чём-то большем, что пока не решались назвать ни он, ни я. Но что уже было прочнее любой магии.











Глава сорок пятая. Новая жизнь и новые правила

Снег, выпавший ночью, лежал пушистым, нетронутым одеялом на карнизах и крышах, превращая утро в чёрно-белую гравюру. Я смотрела в окно, попивая кофе, и чувствовала странное, непривычное спокойствие. Не пустоту — спокойствие. За месяц жизнь обрела новый, тихий ритм. Царапины на стенах окончательно побледнели, превратившись в едва заметные шрамы, которые я уже почти не замечала. Сила внутри дремала, как спящий зверь, больше не голодный, просто существующий. А на диване, развалившись в позе, отрицающей все законы кошачьей анатомии, храпел Себа. Его мурлыканье было настолько громким, что дрожали чашки на полке.

Но вопросы оставались. Не панические, не отчаянные, а практические. Как обращаться с этим «зверем» внутри? Как жить в мире, зная, что ты можешь чуть больше, чем положено? Как не навредить случайно? Себа не мог дать ответов — его природа была иной, инстинктивной. Мне же нужна была… карта. Компас. Не высокая магия, а свод простых правил, чтобы не заблудиться снова.

И я знала, к кому идти. Не как ученик к учителю. И даже не как племянница к тёте. Скорее, как младший коллега — к старшему. К той, кто жил с этим даром всю жизнь, не вознёсшись на небеса и не провалившись в преисподнюю. К соседке. К Зинаиде Петровне.

Мы почти не виделись с того рокового визита. Я пару раз ловила её взгляд в подъезде, мы кивали друг другу, но не более. Граница была обозначена. И сейчас я собиралась её пересечь — но уже с другой стороны.

Я надела свитер и тёплые штаны, взяла с кухни баночку мёда, купленного на рынке у старушки (не своё, не рискнула), и тщательно вылизанного Себой блюдечка — чтобы вернуть. У порога заколебалась.

«Идешь на разведку?» — в голове прозвучал сонный мысленный вопрос.

— Иду. Возвращаю блюдечко.

«С мёдом? Хитро. Она мёд любит».

— Ты откуда знаешь?

«Я знаю всё, что касается съедобного в радиусе пяти этажей. Иди уже. А то просплю всё самое интересное».

Он зарылся мордой в лапы, но один ушной локатор оставался развёрнут в мою сторону.

Я вышла, прошла три ступеньки вниз по лестнице и постучала в знакомую дверь. Пахло, как всегда, корицей, воском и сушёной мятой.

Дверь открылась не сразу. Потом щёлкнул глазок, и наконец раздались звуки сдвигаемых засовов. Зинаида Петровна стояла на пороге в стёганом домашнем халате, с подозрительным взглядом.

— Лилу. Чего?

— Здравствуйте, тётя Зина. Я… блюдечко ваше. За прошлый раз. И мёд, в знак… ну, просто так.

Я протянула свёрток и баночку. Она взяла, оценивающе посмотрела на мёд, потом на меня.

— Заходить будешь или в дверном проёме разговор вести?

— Если можно…

— Заходи. Ботинки снимай.

Я вошла. В её квартире ничего не изменилось. Тот же полумрак, те же полки, ломящиеся от банок, склянок и пучков трав, тот же массивный стол, заваленный бумагами и сушёными кореньями. Но сейчас это не казалось логовом таинственной ведуньи. Это выглядело как мастерская умелого, немного чудаковатого ремесленника.

— Садись, — бросила она, унося мёд на кухню. — Чай будешь?

— Буду. Спасибо.


Она вернулась с двумя кружками и поставленным на тарелку блюдечком, теперь уже чистым.

— Ну? — уселась она, напротив, отпила из своей кружки. — Блюдечко вернула. Спасибо.

— Парочка вопросов.

Она прищурилась. — Какие ещё вопросы? Ты же всё, вроде, решила. Кот вернулся, дом не рушится.

— Да. Но… как теперь жить-то? — вырвалось у меня. — С этим… внутри. Я чувствую его. Он не болит, не тянет. Но он есть. И я боюсь… не того, что он уйдёт. А того, что я сделаю что-то не так. Снова.

Зинаида Петровна отставила кружку, сложила руки на столе. Её взгляд стал пристальным, но уже без прежней ледяной стены.

— Правильные вопросы задаёшь. Раньше бы догадалась — меньше бы шишек было. — Она вздохнула. — Ну, слушай. Магия, особенно наша, родовая, — она не как электричество, включение-выключение. Она как… характер. Или цвет глаз. От него не избавиться. С ним можно только научиться жить. И чтобы жить и не сойти с ума самому и других не покалечить, нужны правила. Не заклинания. Правила. Как дорожные знаки.

Я затаила дыхание.

— Первое и главное: не лезь без спросу, — начала она, отчеканивая каждое слово. — Ни в чужие дела, ни в чужие головы, ни в чужие судьбы. Даже если кажется, что так будет лучше. У каждого своя дорога. Твоя помощь, навязанная силой, — это уже насилие. Поняла?

Я кивнула, вспоминая Ивету. Поняла слишком хорошо.

— Второе: защищай, но не нападай первым. Сила — это щит, а не меч. Мечом орудуют, когда щита не хватает, и всегда в последнюю очередь. И никогда — для мести. Месть отравляет того, кто мстит, быстрее, чем жертву.

— Третье: не бери чужого. Ни энергии, ни вещей, ни внимания. Всё, что нужно, должно приходить по праву или по договору. Иначе станешь вором. А вор рано или поздно теряет всё, включая себя.

— Четвёртое: знай меру. Любой дар, любая сила — они как пряность. Чуть-чуть — вкусно, ароматно. Перебор — испортишь всё блюдо и живот заболит. Учись чувствовать, когда «достаточно».

— И пятое, самое важное, — она пристально посмотрела на меня, — не забывай, кто ты. Ты — Лилу. Та, которая любит кислые яблоки и боится темноты в подъезде. Та, которая ноет, когда устала, и смеётся над глупыми шутками. Твоя сила — часть тебя. Но не вся ты. Если начнёшь думать, что ты — это твоя сила, то станешь… как та, чей дневник сожгла. Пустой оболочкой для могущества. А это скучно и очень, очень одиноко.

Она откинулась на спинку стула, дав мне время переварить. Её слова были просты, почти бытовые. В них не было пафоса тайного знания. Но в этой простоте была железная, выстраданная правда.

— А если я ошибусь? — спросила я тихо.

— Ошибешься, — без колебаний ответила она. — Все ошибаются. Я ошиблась. Твоя бабка ошибалась. Важно не впадать в панику и не пытаться ошибку исправить новой, большей ошибкой. Остановись. Передохни. Посмотри, что натворила. И попробуй загладить. Иногда загладить можно. Иногда — только принять и жить с этим дальше, помня урок.

Она налила ещё чаю. Разговор постепенно перетёк в более спокойное русло. Я спросила о травах — как правильно сушить мяту, чтобы не потеряла аромат. Она, ворча, что «молодёжь ничего сама не знает», дала подробный инструктаж. Потом пожаловалась на боли в спине. Я, вспомнив бабушкины рецепты, осторожно предложила сделать разогревающую мазь. Она ухмыльнулась: «Гляди-ка, и пользу приносить начала».

Это был не диалог учителя и ученицы. Это был разговор двух женщин, живущих по соседству, у которых есть нечто общее — странное, тихое, требующее осторожности ремесло. Коллег, если угодно. Одна — опытная, видавшая виды. Другая — начинающая, набившая шишки, но вставшая на ноги.

Когда я собралась уходить, она проводила меня до двери.

— Заходи, если что, — сказала она, уже не глядя мне в глаза, а разглядывая косяк. — Не с воплями «спасите-помогите». С вопросами. Или просто чай пить. Мёд, кстати, неплохой. На следующий раз свой приноси, посмотрим, чему ты там научилась.

— Спасибо, тётя Зина.

— Да брось «тётя». Зинаида Петровна и так сойдёт. И племянница…

Я обернулась.
— Кота своего… цени. Он тебя не за силу выбрал. За что-то другое. Такое редко бывает. Держись за это.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувшей благодарности, и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух из подъезда обжёг лицо, но внутри было тепло.

Дома Себа всё так же лежал на диване, но при моём входе один глаз приоткрылся.

«Ну?»

— Нормально, — сказала я, скидывая куртку. — Поговорили. Дала правила.

«Какие правила?»

Я села рядом, погладила его по голове. Он буркнул, но не отстранился. Я пересказала всё, что услышала от Зинаиды Петровны. Про «не лезь», про щит и меч, про меру, про то, чтобы не забывать, кто ты.

Он слушал, не перебивая, лишь изредка подёргивая кончиком хвоста. Когда я закончила, он перевернулся на спину, подставив пушистое брюхо — высший знак кошачьего доверия и просьбы почёсывать.

«Мудрая женщина, — прозвучала в голове его мысль, ленивая и довольная. — Говорит правильно. Особенно про меру. И про то, чтобы не забывать. Я, например, никогда не забываю, что я кот.


И что мне в шесть утра нужно есть. Это важное правило».

Я рассмеялась, почесала его за ухом.

— А ты согласен с этими правилами?

Он прикрыл глаза, и его мурлыканье заполнило комнату, громкое, вибрирующее, однозначное. Согласие. Полное и безоговорочное.

Я сидела, глядя на снег за окном, и чувствовала, как эти простые, чеканные слова укладываются внутри, как кирпичики, выстраивая прочный фундамент для новой жизни. Не жизни могущественной ведьмы. А жизни Лилу. Которая умеет чуть больше, чем другие. Которая боится, но идёт вперёд. Которая любит кислые яблоки, своего чёрного кота и этот город, покрытый зимним снегом. И которая теперь знает правила дороги. Чтобы не заблудиться. Чтобы не навредить. Чтобы просто жить.















Глава сорок шестая. Ночной дозор

Июльский зной днём выжимал из города все соки, превращая асфальт в мягкую, липкую массу, а воздух — в густой суп из выхлопов и пыли. Но ночью Прибрежный преображался. Жара отступала, уступая место прохладе, набегавшей с реки. Воздух становился чистым и звонким, пахнущим влажным камнем, цветущей липой и далёким морем. На небе, не замутнённом городской дымкой, зажигались звёзды. И город, сбросив дневную суету, обнажал свою другую, ночную натуру — тихую, уязвимую, полную скрытых драм.

Я была в отпуске. Две недели, вырванные из календаря, которые я планировала провести, валяясь на диване с книгой и чашкой чая. Но диван быстро наскучил. Покой — тоже. Внутри, в той самой тихой, глубокой части, где теперь жила моя сила, зрело беспокойство. Не личное. Чужое. Как далёкий, неслышный стон. Город звал. Не словами, а ощущениями — вспышками страха, островками одиночества, тлеющими угольками чужой боли, которые я научилась улавливать, как радиоприёмник — далёкие станции.

Себа чувствовал это ещё острее. Вечерами он становился беспокойным, часами сидел на подоконнике, всматриваясь в спускающиеся сумерки, его хвост нервно подрагивал. Однажды, неделю назад, он повернулся ко мне и чётко, без лишних слов, донёс мысленный образ: тёмный переулок, испуганные глаза девушки, грубые мужские силуэты. И ощущение — острое, как лезвие, — что можно успеть.

Мы вышли той же ночью. Без плана. Просто вышли. Я — в тёмных джинсах, лёгкой чёрной кофте и удобных кроссовках (одобренных мысленным кивком Себы). Он — в своём естественном облике, чёрный, как сама ночь, сливающийся с тенями. Мы не искали приключений. Мы просто… пошли на зов.

И нашли. Не ту сцену из его видения, но другую. Пьяную компанию, прижавшую к стене парня-подростка, вымогая у него телефон и последние деньги. Страх мальчишки был таким густым и кислым, что я почувствовала его за поворотом. Что я сделала? Не бросила огненный шар. Не наслала кошмаров. Я просто… усилила то, что уже было. Тень от фонаря внезапно стала гуще, двинулась, приняв неясные, угрожающие очертания. Ветер, доселе спавший, донёс с реки леденящий порыв и странный звук — не то вой, не то шёпот. А рядом, из мусорного бака, с громким, не кошачьим, а каким-то древним, хищным шипением выпрыгнул огромный чёрный кот. Его глаза в темноте горели двумя зелёными угольками.

Хулиганы, не суеверные по своей природе, но пьяные и напуганные внезапной «атмосферностью» момента, бросились врассыпную. Подросток, ошеломлённый, даже не сразу понял, что свободен. А мы растворились в темноте, пока он оглядывался, пытаясь разглядеть своих неведомых спасителей.

Это было так просто. И так… правильно. Не месть. Не суд. Простая, чистая защита. Использование магии не как оружия, а как щита, как Зинаида Петровна и говорила. Щита и… театральной декорации.

С той ночи всё и началось. «Ночной дозор» — так мы это назвали в шутку между собой. Не каждый день. Только когда зов был слишком настойчивым, когда беспокойство внутри не давало сидеть на месте. Мы патрулировали не все улицы — только те, что на окраинах, в районе старых заводов и ветхих общежитий, где городская защита тоньше, а тени гуще. Мы не искали славы. Мы были тенями среди теней.

И всё же легенда родилась. Сначала как слух среди местной шпаны: «Не ходи к заводу ночью, там… что-то есть. Тень с зелёными глазами». Потом — среди жителей этих районов: «Слышал, ту девчонку, которую Алёха приставал, что-то отпугнуло. Говорит, из темноты на неё посмотрели, и такой страх нашёл, что он аж заплакал». Легенда обрастала деталями: призрачная девушка в чёрном, огромный чёрный кот-призрак, охраняющий слабых, холодный ветерок, дующий в спину тем, у кого нечисты помыслы. Её назвали «Ночной Лилу». Я услышала это имя случайно, от двух старушек у подъезда, и у меня ёкнуло сердце. Лилу… Откуда? Кто-то увидел, запомнил? Или это просто городская мифология, выдающая нужное имя?

Но это было неважно. Важно было то, что мы делали. И как мы это делали. Вместе.

Вот и сейчас, глубокая июльская ночь. Мы на крыше одного из самых высоких домов в районе — старой сталинки с орнаментами и широкими карнизами. Отсюда виден весь наш «участок»: тёмные ленты улиц, редкие фонари, одинокие огоньки в окнах, чёрная гладь реки вдалеке. Ветер здесь, наверху, свежий и сильный, треплет мои волосы и гуляет в ушах.

Я стою на самом краю, не боясь высоты (это чувство куда-то ушло вместе со страхом перед собственным отражением), и смотрю вниз. Я «слушаю» город. Раскидываю тонкие, невидимые щупальца внимания, как научилась за эти месяцы. Там — пьяный сон в подъезде, теплое, беззащитное существование. Там — ссора в квартире, всплеск гнева и слёз. Там — девушка быстрым шагом идёт по тёмной улице, и за ней, на почтительной дистанции, плетётся чья-то подозрительная тень…

Я фокусируюсь. Не вмешиваюсь напрямую. Я просто… направляю. Мысленно подталкиваю девушку свернуть на более освещённую улицу. Посылаю порыв ветра, который срывает с неудачника-преследователя кепку и заставляет его на мгновение замешкаться. И вижу, как тень отступает, растворяется в переулке. Дело сделано. Без насилия. Без контакта. Просто маленький, невидимый толчок в нужном направлении.

Рядом со мной, бесшумно ступая по гравию крыши, ходит Себа. Он не смотрит вниз. Он смотрит на меня. Его зелёные глаза в темноте светятся не магическим, а каким-то внутренним, живым светом. В них нет тревоги, нет оценки. Есть спокойное, безоговорочное присутствие. И любовь. Та самая, которую мы до сих пор не решаемся облечь в слова, но которая живёт в каждом нашем совместном взгляде, в каждом прикосновении, в этой тихой, совершенной синхронности наших действий.

Он подходит, трётся о мою ногу, и я опускаю руку, чтобы почесать ему за ухом. Его мурлыканье, низкое и довольное, смешивается с шумом ветра.

«Скучно стало?» — мысль его звучит лениво, с оттенком иронии.

— Не-а. Спокойно.

«Хорошо. Спокойно — это лучше, чем интересно. По крайней мере, в нашем случае».


Он садится рядом, поджав лапы, и тоже смотрит в ночь. Мы молчим. Нам не нужны слова. Мы — два островка тишины и силы в бушующем, сложном, живом мире внизу. Мы нашли свой путь. Не путь могущества. Не путь отшельников. Путь тихих стражей. Защитников, которых никто не видит и о которых слагают легенды, не зная имён.

Я достаю из кармана горсть семечек (привычка с бабушкиных времён) и щёлкаю одну. Себа бросает на меня укоризненный взгляд.

«Мусоришь. Не культурно».

— Это для ворон. Им тоже кушать надо.

«Вороны и сами найдут. Ты портишь наш имидж таинственных небожителей».

Я ухмыляюсь и бросаю горсть семечек на карниз. Через минуту из темноты с лёгким шуршанием крыльев слетается пара чёрных теней и начинает деловито клевать угощение. Себа смотрит на них с видом страдающего эстета, но не прогоняет.

Снизу доносится далёкий, мирный звук — песня сверчка. Ветер стихает. Город засыпает глубже, и его ночные страхи отступают до следующего заката.

Наш дозор окончен. На сегодня. Я поворачиваюсь, чтобы спуститься с крыши. Себа встаёт и идёт рядом, его чёрная шерсть сливается с асфальтом, только зелёные глаза мерцают, как два крошечных маяка в ночи, указывающие мне дорогу домой. Не к силе. Не к славе. Просто домой. Где нас ждёт тёплая квартира, в которой больше нет царапин, чашка чая и тихое, общее завтра, полное простых, человеческих дел. И следующая ночь, когда город снова позовёт. И мы снова ответим. Вместе.




Эпилог

Год.

Слово, вмещающее в себя смену четырёх сезонов, двенадцать месяцев тихой, упорной работы над собой и миром вокруг. Год, который начался в пепле котельной и закончился вот этим — спокойным осенним вечером, когда я стою на крыше нашего дома, а под ногами город утопает в молочном, прохладном тумане.

Он стелется по улицам, скрадывает углы зданий, превращает фонари в размытые, золотистые шары. Прибрежный осенью пахнет прелыми листьями, дымком из труб и далёким, солёным ветром. И тишиной. Особой, осенней, вдумчивой тишиной.

Я вдыхаю полной грудью, чувствуя, как влажный воздух наполняет лёгкие. Моя рука лежит на тёплой, пушистой спине Себы. Он сидит рядом, прижавшись боком, и смотрит в туманную даль. Его зелёные глаза, всегда такие выразительные, сейчас кажутся задумчивыми. Мы молчим. За год научились обходиться без слов там, где они не нужны. Связь между нами — это не громкий телепатический крик, а тихое, постоянное эхо, как биение одного сердца в двух грудях.

Внизу, в тумане, мерцают огни. Один из них — знакомый, тёплый, жёлтый — принадлежит лавке «У Старого Маяка». Старик-антиквар, кажется, знает о городе больше, чем город о себе. И о нас… подозревает. Никогда не говорит прямо, но его взгляд, когда я забегаю купить свечу или старую книгу, говорит сам за себя. Он видит не просто девушку с котом. Он видит след, который мы оставляем в тканях городских легенд.

И легенды эти живут. Я слышала их отголоски. «Ночная Лилия и её Чёрный Страж». Миф, рождённый в переулках, обработанный студентами-фольклористами и запечатлённый в новом издании «Мифов Прибрежного». Я видела эту книгу в витрине. Стояла, смотрела на обложку с силуэтом девушки и кота на фоне луны, и внутри бушевало странное чувство — смесь неловкости, гордости и тихой грусти. Грусти по той, чьё имя теперь носит эта сказка. По Тёмной Лилии. Она хотела силы, славы, бессмертия в памяти. И получила его — в виде искажённой легенды, где она уже не злодейка, а загадочная защитница. Ирония судьбы? Или просто способность города перемалывать любые истории в удобную для себя форму?

«Истории живут, пока в них верят», — сказал бы старик из лавки. И он прав. Верят ли в нас? Верят в идею. В то, что в темноте есть кто-то, кто не причинит зла. Кто-то, кто на стороне слабых. И этого достаточно. Нам не нужно, чтобы знали наши лица. Нам нужно, чтобы в тёмном переулке девушка шла чуть увереннее, зная (или надеясь), что «Ночная Лилия» где-то рядом. Чтобы хулиган, заслышав шорох в темноте, оглянулся и на секунду задумался. Этого достаточно, чтобы наша работа имела смысл.

Мы не герои. Мы дворники. Тихо подметаем мусор страха и жестокости, который накапливается в углах этого города по ночам. Используем магию не для великих свершений, а для маленьких, незаметных исправлений. Подсказки, намёка, лёгкого толчка в нужном направлении. Как научила Зинаида Петровна. «Не лезь. Защищай. Знай меру».

Это не было похоже ни на что из моего скудного опыта. Не было поспешности, грубости или фальшивой нежности. Была предельная концентрация. Когда его губы коснулись моих, это был не просто поцелуй. Это было открытие шлюза. Тёплая, золотистая волна энергии хлынула в меня, не через кожу, а как будто напрямую в самую душу. Я вскрикнула от неожиданности, от облегчения, от переполняющего чувства жизни.

Он был осторожен, точен в каждом прикосновении, будто выстраивал сложную схему, по которой должна была течь сила. Но под этой контролируемой внешностью чувствовалась мощь, древняя и дикая. Его магия была не человеческой, не ведьмовской. Она была сущностной, звериной, связанной с самой природой, с инстинктом выживания и защиты своей стаи. И сейчас он делился этой сущностью со мной.

В моменты наивысшей близости, когда мир сузился до биения двух сердец и переплетения дыханий, границы стёрлись окончательно. Я не просто чувствовала прилив его силы. Я чувствовала его: бесконечную вереницу лунных ночей на крышах, вкус свежей добычи, остроту когтей на камне, тихое мурлыканье у камина, горьковатую горечь ответственности за ту, кого он выбрал. И сквозь это всё — твёрдый, несгибаемый стержень преданности. Не рабской, а выбранной. Дарованной.

А он, в свою очередь, на мгновение коснулся моего хаоса: детского страха темноты, бабушкиных сказок, горького одиночества в школьные годы, жгучего стыда за ритуал, сладкой горечи первой влюблённости, тёплой гордости за правильно сотканный простейший оберег. Он видел меня. Всю. И не отшатнулся.

Энергетический обмен достиг пика, и я почувствовала, как та чёрная, сосущая дыра внутри меня наконец-то… заткнулась. Не затянулась, нет. Но её края сомкнулись, перестали излучать холод и тягу. Голод отступил. Не притупился, а именно отступил, сменившись глубокой, всепоглощающей сытостью и умиротворением, граничащим с исступлением. Я плакала, смеялась, дрожала в его объятиях, чувствуя, как моё тело, наконец, наполняется жизнью, а не просто борется за её остатки.

Когда всё закончилось, мы лежали в темноте, и тишина между нами была новой. Не пустой, а наполненной. Я чувствовала его не как отдельное существо где-то рядом, а как часть собственного энергетического поля, тёплую, пульсирующую, живую. Его рука лежала на моём животе, и сквозь кожу я ощущала лёгкое, едва уловимое жужжание его силы.

— Спасибо, — прошептала я, и это слово было смехотворно мало для того, что он сделал.
Он не ответил. Просто притянул меня ближе, и его дыхание коснулось моей шеи. Он тоже был истощён, но другим образом — не опустошённым, а… отдавшим часть себя добровольно.

Утром я проснулась первой. Голода не было. Была лёгкая, приятная усталость в мышцах и невероятная ясность в голове. Я чувствовала себя человеком. Целым. Я обернулась. Себа спал, его человеческое лицо в рассветных лучах выглядело молодым и беззащитным. Но связь между нами, теперь усиленная и прояснённая, говорила о другом. О глубине и силе, которую он скрывал.

Мы не говорили о случившемся. Не было неловкости, но было понимание, что это была крайняя мера, шаг в неизвестное, который изменил динамику, между нами, навсегда. Однако сейчас у нас появилось время. Силы. И возможность наконец-то действовать, а не просто выживать.

Именно Себа, с его обострёнными, теперь ещё более связанными со мной чувствами, уловил след. Не магический, а вполне земной. Пока я была поглощена борьбой с голодом, он, в перерывах между подпитками камешка и охраной, рылся в городском архиве — не в физическом, а в том, что можно назвать «энергетическим эхом» или «памятью места». Он искал любые упоминания о Тёмной Лилии, о странных исчезновениях, о фамильярах.

— Я нашёл точку доступа, — сказал он мне через день после той ночи. Он был снова в кошачьем облике, но его мысленный голос звучал чётко. — В старом здании бывшего окружного суда. Там в подвале хранятся дела, которые не были уничтожены, но и не были оцифрованы. Полицейские отчёты полувековой давности. И среди них… есть кое-что о нашей предшественнице.

Мы пробрались туда ночью. Себа в человеческом облике с лёгкостью справился с замком, а его умение сливаться с тенями сделало нас невидимками для случайных сторожей. Подвал пах пылью, плесенью и старой бумагой. Мы шли при свете фонарика в моём телефоне, пока Себа не остановился у одного из стеллажей, заваленного картонными коробами.

— Вот, — он указал на коробку с потрёпанной биркой: «Неопознанные находки. 1923-1930 гг.».

Внутри, под слоем пожелтевших газет, лежала папка. Не полицейская, а личная, кожаная, с обтрепавшимися углами. На обложке вытиснены инициалы, которые заставили моё сердце остановиться: «Л.Ч.» Лилия Чернова. Рядом с папкой лежала небольшая, толстая тетрадь в чёрном переплёте — явно дневник, но не тот, что был у меня. И несколько листков с печатями городского управления.

Себа взял полицейский отчёт. Я, с дрожащими руками, открыла чёрную тетрадь.

Полицейский отчёт был сух и краток. «…тело обнаружено в собственной квартире по адресу… Признаков насильственной смерти не обнаружено. Причина смерти не установлена. На месте обнаружены многочисленные оккультные предметы и записи, свидетельствующие о занятиях хозяйки квартиры спиритизмом и колдовством. Рекомендовано дело сдать в архив как не представляющее криминальной ценности…»

А вот тетрадь… Тетрадь была ужасна. Это был дневник не Тёмной Лилии, а мужчины. Оккультиста-любителя, который, судя по всему, вёл наблюдение за ней. Его записи были полны восхищения, страха и постепенно нарастающего безумия.

«…сила её растёт. Она говорит, что её фамильяр, чёрный кот по имени Мрак, открывает ей врата в иные миры…»
«…она смеётся над моими предостережениями. Говорит, что Мрак — часть её, и они скоро сольются воедино, став могущественнее любого духа…»
«…последний ритуал. Она была невероятна. Свет бился в стенах её комнаты. Но глаза… глаза у неё стали как у кота. Зелёные, бездонные. И Мрак… он смотрел на меня, и в его взгляде был не зверь, а разум. Страшный, древний разум…»
«…она пропала. Квартира пуста. Но на стенах… боги, на стенах царапины. Глубокие, будто от когтей. И везде — шерсть. Чёрная шерсть. А в центре комнаты лежала эта тетрадь (та, что у меня, дневник Лилии — прим.) и её платье. Пустое. Будто из неё просто… вышли. Или её… поглотили изнутри».

Последняя запись была карандашом, неразборчивая, торопливая:

«Он не фамильяр. Он хозяин. Он искал проводника, сосуд. Она думала, что использует его. Он позволил ей так думать. Пока не вытянул всю её суть, всю её волю, всю её личность. И занял её место. Кот остался котом. Но в теле, что ходит по городу ночами… кто это? Отголосок Лилии? Или Мрак, научившийся носить её кожу? Я боюсь узнать. Я кончаю наблюдения. Пусть архивы скроют эту правду».

Тишина в подвале стала звенящей. Я подняла глаза от жутких строчек и встретилась взглядом с Себастьяном. Он стоял бледный, его пальцы сжимали полицейский отчёт так, что бумага хрустела. В его зелёных, теперь абсолютно человеческих глазах отражалось то же осознание, что леденило мою собственную душу.

Параллель была чудовищной и очевидной. Тёмная Лилия, поглощённая собственным фамильяром в погоне за силой. Её дневник, полный тёмных ритуалов, попал ко мне. Я начала идти по её стопам. Голод, царапины, ослабление воли, зависимость от магии… И Себа. Мой фамильяр. Мой чёрный кот. Мой защитник, который только что отдал мне часть своей сути, чтобы спасти.

Неужели история повторяется? Неужели я — просто сосуд, который готовят к тому, чтобы освободить место для чего-то более древнего, более мощного? Или…

Я посмотрела на Себа. На его лицо, искажённое не жадностью, а болью от прочитанного. На его глаза, в которых читался не расчет, а ужас от возможного будущего. От нашего будущего.

— Себа… — мои губы онемели.

— Я не Мрак, — сказал он хрипло, отбрасывая отчёт. — Я не ищу сосуд. Я не хочу твоего места.

— Но дневник… голод… всё идёт по тому же сценарию.

— Сценарий можно изменить, — в его голосе прозвучала сталь. — Но для этого нужно знать финал. А финал… — он кивнул на тетрадь оккультиста, — финал в том, что она перестала сопротивляться. Она захотела слияния. Она возжелала той силы, которую он предлагал, больше, чем самой себя.

Мы стояли среди пыльных архивных коробок, и найденная правда висела, между нами, тяжёлым, ядовитым облаком. Мы нашли ответ, но этот ответ не принёс облегчения. Он лишь показал пропасть, к краю которой мы подходили. И теперь нам предстояло решить: отшатнуться и искать другой путь, или, зная, чем это кончилось для Лилии, всё равно сделать следующий шаг.

А на стене подвала, прямо за спиной у Себастьяна, в луче моего фонарика, я вдруг увидела свежую, тонкую царапину. Она медленно, словно живая, тянулась вниз по кирпичной кладке, оставляя за собой след из пыли и крошки. Как будто невидимый коготь вторил нашим мыслям, напоминая, что время на раздумья у нас есть, но его не так много.











Глава тридцать седьмая. Разрыв ткани

Правда, выуженная из архивного подвала, не принесла облегчения. Она осела внутри тяжёлым, радиоактивным осадком, отравляя каждый взгляд, каждую мысль. Я теперь видела нашу историю сквозь призму жуткой параллели, и каждый жест Себастьяна, каждое его молчаливое действие обретало двойное дно. Его забота — подготовкой к пиршеству. Его жертва — долгосрочной инвестицией. Его сила — угрозой.

«Голод», на время усмирённый той ночью близости, вернулся. Не сразу и не с прежней силой, но он вернулся — тихим, назойливым фоновым гулом, напоминанием о дыре, которая осталась во мне. Теперь я боялась не только его, но и лекарства. Потому что лекарство было им. Себастьяном. И каждое его прикосновение, каждый предложенный глоток его энергии, отдавался в моей голове эхом из чёрной тетради: «Он искал проводника, сосуд… Он позволил ей так думать. Пока не вытянул всю её суть».

Мы жили в состоянии хрупкого, натянутого перемирия. Себа, казалось, всё понимал. Он не настаивал на близости, не предлагал снова «прямой обмен». Он вернулся к роли бдительного стража, патрулирующего квартиру, подпитывающего камешек, следящего за царапинами, которые теперь вели себя странно: они не множились, но старые будто пульсировали тусклым, лиловым светом по ночам, и из них сочился запах озонового воздуха и… полыни. Он много времени проводил в кошачьем облике, как бы давая мне пространство. Но его человеческий взгляд, когда он всё-таки превращался, был невыносим. В нём читалось знание, предчувствие бури и глубокая, тихая печаль.

А я разваливалась. Страх, вина и парализующее недоверие точили меня изнутри, как кислота. Я ловила себя на том, что наблюдаю за ним краем глаза: как он моется, как читает (теперь он иногда листал книги из бабушкиной полки, его человеческие пальцы осторожно перелистывали хрупкие страницы), как спит, свернувшись калачиком на подоконнике. Я искала признаки. Признаки того, что он оценивает меня не как человека, а как ресурс. Что его зелёные глаза меряют не моё состояние, а остаток моей воли. Что его молчаливая преданность — лишь терпеливое ожидание момента, когда я стану достаточно слабой.

Разумом я понимала абсурдность. Это был Себа. Тот, кто спас меня от двух мужчин. Кто терпел мои истерики. Кто отдал часть себя, чтобы я не грабила коллег.

Но страх и дневник Тёмной Лилии, лежавший теперь в запертом ящике, но чьи слова я помнила наизусть, шептали громче. Они сплетали паутину подозрений, и я запутывался в ней всё сильнее.

Кризис наступил в пятницу вечером. Неделя на работе прошла в тумане. Новостей об Ивете не было, но по офицу поползли слухи о «нервном срыве» и «добровольном уходе в никуда». Каждое такое слово било меня по лицу. Я почти не ела, спала урывками, а когда засыпала, меня мучили кошмары, где я была заперта в зеркале, а снаружи, с холодной улыбкой, на меня смотрело моё собственное отражение с кошачьими глазами Себастьяна.

А дома… дома у нас своя жизнь. Квартира, наконец, свободна от призраков прошлого. Последние следы царапин закрашены, и на их месте висит картина — пейзаж с рекой, купленный на блошином рынке. На кухне всегда пахнет чем-то вкусным — я научилась готовить, и Себа, в своём человеческом облике, стал строгим, но справедливым дегустатором. Мы спорим о книгах (он предпочитает исторические хроники, я — старые детективы), смотрим глупые фильмы, и он по-прежнему ворчит на мой гардероб, особенно когда я собираюсь на «дежурство».

— Юбка, Лилу? Снова юбка? Ты хоть представляешь, как неудобно будет забираться на пожарную лестницу в этом?

— Это не юбка, а платье-футляр! И мы сегодня просто прогуляемся, без экстрима.

— «Просто прогуляемся», — мысленно передразнивает он, закатывая глаза. — В прошлый раз «простая прогулка» закончилась тем, что мы гонялись за вором-карманником через пол города.

— И поймали!

— Ты поймала, запутавшись в этом своём «футляре». Я же просто наблюдал и страдал от стыда.

Но в его ворчании нет прежней тревоги. Есть забота. И доверие. Доверие к тому, что я знаю, что делаю. И что он будет рядом. Как всегда.

Ветер срывает с крыши жёлтый лист, он кружится в воздухе и исчезает в тумане. Себа встаёт, потягивается, выгибая спину дугой.

«Холодно. И сыро. Идиотская погода для сидения на крыше. Пойдём домой. Я хочу чаю. И печенья. Того, с имбирём».

— Ты же кот. Тебе положено любить сметану и спать на батарее.

«Я — существо с утончённым вкусом. И сметана у меня тоже в почёте. Но имбирное печенье — отдельный культ. Идёшь?»

Я улыбаюсь, в последний раз окидываю взглядом туманный город, наш город, и киваю.

— Иду.

Мы спускаемся с крыши по старой, знакомой лестнице, он бесшумно ступает впереди, его хвост, как маятник, отмеряет шаги. Войдя в квартиру, он тут же превращается в человека — просто, без всякого пафоса, чтобы поставить чайник и достать заветное печенье из шкафа. Я скидываю куртку, включаю свет — мягкий, тёплый, от старой лампы под абажуром. Здесь, внутри, туман и легенды остаются снаружи. Здесь просто мы. Лилу и Себастьян. Девушка, которая когда-то боялась собственной тени, и кот (или не совсем кот), который научил её не бояться.

Я подхожу к окну, смотрю, как внизу, в тумане, мерцает огонёк «Старого Маяка». На мгновение мне кажется, что я вижу в окне лавки силуэт старика. И что пламя свечи на его столе вдруг вспыхивает нежным, изумрудным светом — цветом весенней листвы, цветом наших с Себой глаз в темноте, цветом той силы, что мы теперь несём не как бремя, а как дар.

Я отворачиваюсь от окна. Себа стоит на кухне с двумя кружками в руках, и в его зелёных глазах отражается свет лампы, наш домашний, уютный свет.

— Чай готов, — говорит он просто.

И я иду к нему. Потому что самое важное — не легенды, которые слагают о тебе. А тихий вечер, тёплый чай и взгляд того, кто смотрит на тебя и видит не Ночную Лилию, а просто Лилу. И любит именно её. Со всем её страхом, силой и… да, любовью. Именно так. Любовью.

Истории живут, пока в них верят. А мы… мы просто живём. Здесь и сейчас. И это — самая правдивая история из всех. Наша.

Дома царила гнетущая атмосфера. Себа, в кошачьем облике, пытался как-то растормошить меня. Он принес мне свою любимую игрушку — потрёпанного мышонка — и положил к ногам. Он громко мурлыкал, труясь о мои щиколотки. Он смотрел на меня умоляюще, мысленно посылая образы солнечных пятен на полу и миски с вкусной едой.

А я сидела на диване, уставившись в одну точку, и чувствовала, как стены квартиры, испещрённые чёрными царапинами, медленно сдвигаются, чтобы раздавить меня. Голод, тихий, но настойчивый, скребся под рёбрами. И вдруг мои глаза упали на дневник. Не на тот, архивный, а на дневник Тёмной Лилии. Я не помнила, как он оказался на журнальном столике. Наверное, Себа вынул его, чтобы ещё раз что-то проверить. Он лежал раскрытый на странице с ритуалом «Слияния Воль».

Мои глаза скользнули по строчкам, и холодный пот выступил на спине. Ритуал описывал не просто усиление связи с фамильяром. Он описывал полное объединение, стирание границ, создание единого, могущественного существа. «…и станешь ты зверем с разумом человечьим, а он — человеком с силой первозданной. И никто не сможет указать, где кончается один и начинается другой…» В тексте было обещание небывалой мощи, окончательной победы над любыми врагами, над страхом, над слабостью. В нём была сладкая, отравленная надежда. Избавление от одиночества навсегда. Ценой себя.

Я почувствовала, как что-то во мне надламывается. Страх, сомнения, усталость — всё это переполнило чашу и выплеснулось наружу в виде тихой, но яростной истерики. Я вскочила с дивана, схватила дневник и швырнула его через всю комнату. Он шлёпнулся об стену рядом с одной из царапин, и странное эхо — тихий, стеклянный звон — прокатилось по квартире.

— Довольно! — закричала я в пустоту, обращаясь не к дневнику, а ко всей этой ситуации, к магии, к собственной слабости. — Довольно! Я не хочу этого! Не хочу быть ей! Не хочу исчезнуть!

Себа вздрогнул, шерсть на нём встала дыбом. Он мгновенно превратился в человека, его лицо было бледным и испуганным.

— Лилу, успокойся…

— Успокойся?! — я повернулась к нему, и все накопленные за дни подозрения, весь ужас от прочитанного в архиве, вырвались наружу потоком ядовитых слов. — Как мне успокоиться? Читала история? Знаешь, чем это кончается? Сосудами становятся! Их выедают изнутри! Сначала помогают, подпитывают, входят в доверие… а потом бац! — я щёлкнула пальцами перед его лицом. — И нет тебя. Есть только он. В твоей коже. Или в виде кота, который просто ждал своего часа!

Он замер, будто я ударила его ножом. Все эмоции схлынули с его лица, оставив только маску леденящего шока. Но его глаза… его зелёные глаза. В них вспыхнула такая боль, такая глубокая, пронзительная человеческая боль, что моё собственное сердце сжалось в комок. Это была не злоба, не обида, не гнев. Это было ранение в самую душу. Предательство, которого он не ожидал.

— Ты… — он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было всё: наши совместные ночи на крыше, его терпеливые уроки, его молчаливая поддержка, его жертва, когда он отдал мне свою силу, его страх за меня, который я теперь вывернула наизнанку и превратила в доказательство злого умысла.

И тогда из меня вырвался самый страшный, самый отравленный вопрос. Тот, что сидел во мне с момента открытия архива, гноился и рос. Я спросила тихо, с ледяной чёткостью, впиваясь взглядом в его искажённое болью лицо:

— А ты, Себастьян? Ты тоже будешь меня поглощать?

Наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. Воздух в комнате перестал двигаться. Даже царапины на стенах будто замерли, прислушиваясь.

Он не ответил. Он просто смотрел. Смотрел с той невыразимой болью, которая была красноречивее любых слов. В его взгляде было столько любви, преданности и отчаяния, что моя собственная ярость и страх сгорели дотла, оставив после себя только чёрный, обжигающий стыд и осознание чудовищности того, что я только что совершила. Я не просто усомнилась в нём. Я осквернила всё, что было, между нами. Я примерила к нему маску монстра из прошлого, не дав ни единого шанса оправдаться.