Пока я готовлю вам сотни видео и три текстовых отчета, переполненных пустотами, хочу напомнить о важном: не пойте. Даже если очень хочется открыть варежку и взять верхнее «си» в самой верхней октаве - захлопнитесь с шумом. Вокруг могут быть люди. Они не виноваты вообще ни в чём, им и так живётся несладко. У них в усах капуста, в трусах геморрой, не хватало еще вас с утробными трелями.

Все это, конечно, полезный совет и невероятный лайфхак по жизни, который должны соблюдать прямо все. Кроме подателя советов всем, разумеется.

Пока дед плывет, я пою. Кидайте рюмку в оркестр, новоприбывшие. Пишите в комментах, кто вы такие - и пойте лучше меня - разрешается.

Человек я конченый, тут не попишешь. Мой психолог – чувак с усами закрученными (словно к носу пытался хер подтянуть, навивая колец-держателей) – говорил:

– Давай-ка восстановим события. Когда ты впервые вообще ощутила, что у тебя не имеется собственной Родины, а за обретением покоя и счастья тебе надо ехать в ебеня и джунглищи?

Он у меня вообще альтернативный чувак. Из тех, кому что-нибудь скажешь – и он уже всё жабо себе обсморкал, пошел пятнами, плачет – неприятное зрелище. Его любимые истории про моё это детство – это как меня дважды бросали родители: один раз вручив очень правильной бабушке, которую я впоследствии называла матерью, другой раз – забрав к абсолютно неправильной, которая учила меня верить в Бога, воспитывая при монастыре псалтырём и кадилом.

А родилась я вообще в Будапеште, где мои родители служили Родине – весьма размыто ее представляя тем более. Отец был прапором, мать – заведующей большого офицерского ресторана в Буде. С ними я не росла, но росла в подгузниках: моя жопа в почившем Советском Союзе их первая вообще протестировала. Возможно, моя бабушка их и стирала – об этом история скромно умалчивает.

Количество "переездов" психолог тоже считал: и в посёлок к заводу щебня и гравия, который построили вокруг карьера семь зэков. Там было шесть пятиэтажных хрущёб. И школа – почему-то за вторым, сука, номером. Хотя была она там единственной. И в областной потом центр, и через семь городов – я словно ощупью пробиралась по огромной России, каждый раз увеличивая свои дерзновения. Быть может, я могу позволить себе целый клуб, а не дискотеку в спортзале с двумя фонарями. Быть может, у моей улицы будет название. Быть может, кроме Библии есть еще книжки-то.

Мой отец – украинец, помер еще до событий. Моя мать – из России, жива и здравствует. Я – вообще ниоткуда, но были сюжеты, развернувшие меня мордой в Юго-Восточную Азию. И с тех пор я всегда уезжаю сюда – пересобраться, осознаться и подержаться за сущее.

И сейчас камера отъезжает немного, показывая вам нелепое совершенно создание: маленькую девочку, которая смотрит, как ее папаша заводит "Урал" и кладет на руль толстоватые руки. Загорелые в мясо, потому что без варежек.

От мотоцикла исходит какой-то душок – то ли свободы, то ли затхлости с плесенью. Потому что в коляске – какие-то тряпки, это место вообще навсегда, сука, проклято. Но вот там, на руле, хорошо. И всего-то и надо доказать папаше, что я, в общем-то, тоже практически сын: мне можно в восемь давать порулить, подержать на охоте ружьишко, а поведение я своё скорректирую. Его еще не раз прямо в школу вызовут – за то, что я дала пизды старшекласснику. И он будет вот эту историю на рыбалках своих мужикам рассказывать. Мол, представляете, десятиклассник – здоровый жбан! А моя ему – хрясь по яйцам!

И как же так вышло, что при своей любви к мотоциклам – я почти навсегда зависла в холодном Питере, где любая железяка гниёт в гараже – словно отставная проститутка на пенсии.

В ЮВА я езжу с 2010 года. Каждый год. Иногда – не возвращаясь совсем. Зависая тут на пару лет безвылазно. А все остальное время – хочу сюда, собираюсь сюда, мотоциклы разглядывая. Стоит положить толстоватые руки на руль – и перед тобой открывается что-то незыблемое. Дорога, жара, вечная неприкаянность, две пары трусов в легкой сумке в кофре... Телефон, провода, ноутбук для работы.

И районы, где тебя уже знают все: у тебя в каждой провинции есть по "матери", которая ждет тебя и кормит острым салатом, свежей рыбой и свежими устрицами. Она и подарок тебе уже приготовила – кошелечек с тайскими слониками, молескин (потому что ты писатель буковок) и ведро вина – ты же белое пьешь? Я купила, скажи, тебе нравится?

Каждый раз ко мне прилипает "нажопник". Не надо морщиться, это почетное звание. Это человек, который едет со мной – что автоматически означает, что он не сучилище. Чаще всего – в жизни такого нажопника это первая вообще Азия. Поэтому я хохочу, как чайка. Эти, знаете, пьяные, питерские?

На подругу однажды влез таракан: она сидела на рассвете у "Севен-элевена" на голубоватом ящике для хранения говна. То ли мусорка, то ли еще какое внедрилище. Улыбаясь, распечатывала себе еду: пресловутые треугольнички – бутерброды гретые. А из под голубоватого ящика лез таракан. Азиатский, размером с половину ладони. Эти мрази летают, а с утра зачиливают под такими вот ящиками – они снизу теплые. Ну, и я смотрю, как буквально по ней – через плечо и на сиську оно, сука, лезет. И мимодумно решаю – а что ей сказать? Что это жук – а значит, не слишком противное?

Я вообще тут со всей прилипающей фауной дружу почти что руками – опция вынужденная. Потому что я байкер, потому что я еду. И чего только не вылезало из-под руля. И тут либо сдохнешь, либо вежливо снимешь. Я сняла с подруги того таракана – но ора было столько, что я оглохла на сутки. И пиздоболку свою утомила чрезмерную, из которой все время эти слова и вываливались.

– Да это жук был. Жучок. Опыляет деревья. Он приятный, не надо гуглить обратный билет. Ты же только приехала, первый день же. Тебе тут еще, возможно, понравится.

В этот раз, как шутят мои друзья, я охуела настолько, что приперлась в Азию, привезя со собой своего личного шеф-повара Ваню. Ваня – мой боевой товарищ, дружок и нянечка. Отвечающая за то, чтобы я покушола. Его утки-конфи дохли в тлене и одиночестве, застывая в холодец у меня в холодильнике. А теперь он, как ужаленный, ходит по рынку, визуализируя личную кухоньку, где будет запекать в духовочке рыбов. Не говорите ему пока, что духовочка – это в Азии такая опция-лакшери, что проще вообще найти домик с ванной. Что тоже, в общем, довольно редкая разновидность мебели.

В этот раз прорывались, как у ушко угольное. Моя подруга, задумавшая пешее шествие по Эль-Камино, писала из Пулково: "Алена, только не берите билеты. Тут всё стоит, тут коллапс, а небо закрыто, я уже третьи сутки ночую на полу с аперольчиком".

Но билеты были куплены. И куплены хитро. Рука дрогнула на стыковке в 17 часов через Ташкент, где кормят пловом с говядиной и наливают Шардоне из бутылочек. Оно у них там какое-то место заняло в каком-то конкурсе, которому нет названия. Но любой узбек тебе про это расскажет, даже если не пьет по причине религии.

В аэропорт ехали как в казино буквально. Я, по привычке, ставила всё на чёрное – и говорила весьма внушительно. Что если Бог существует для меня конкретно, то живет он в небе по дороге в Азию. И ни разу еще меня не подвел. Я улечу, чего бы мне это ни стоило, а по прилету – пройду будистский обряд: залягу в гроб и окроплю себя слезами монашьими.

По прилету я заехала в храм в Районге – и мне тут же выдали две ладошки золота, чтобы пройти через всех монахов и будд – включая статуи мумифицированных монков в очочках – и позолотить им коленки и лица. Одному я позолотила очочки.

Повара Ивана придавило Ташкентом – выяснилось, что он никогда не пробовал плов, а жрал что-то, напоминающее узбекам рисовую кашу со следами мяса на стенках кастрюли. То ли еще будет, мой наивный друг. Ты еще том-яма в себя всадишь правильного – и все питерская гастрономия с аспарагусом, веточками базилика и авокадовым смузи – померкнет перед ведром невероятно острой, кислой, сладкой и нажористой к рису подливке.

К слову об узбекском плове. Однажды очередная турбулентная дыра засосала меня в Шымкент возглавлять пиар-службу тамошней пивоварни. И алкоголизм мой, приободрившись, поднял голову над бренностью светских диагнозов. Дегустации начинались в 8 утра, а майские "плюс сорок два" совершенно тому не препятствовали. В основном, потому что дегустации происходили в подвале, со всех сторон ограниченном холодильниками.

Но выползая на божий свет на корпоративный обед, который отчего-то всегда был насильственно коллективным, я поражалась умению местных усесться в палапу на открытом воздухе, раскаленном до состоянии ада – и жрать горячую шурпу и плов. Запивая это все горяченным чаем.

В меня тогда лезли только помидоры с перцем – пахнущие раем, это надо признать. Салат ачук-чук. И не было человека настолько же вдребезги одинокого, как чахнущая над салатом петербургская телка, не умеющая заедать жару пловом.

В этот раз в Ташкенте было прохладнее – и я залезла вилкой в рассыпчатый рис, прозрачную оранжевую морковку и мясо – сидя на веранде и капая маслом на оголенные по случаю ляжки. Волшебное! Диета отступила, усовестившись, а совесть подсказала:

– Дожри. Рис – всему голова, и, как почти азиатка, ты знаешь это. Рис не жирный, даже если его целиком выварили в масле. В нем витамины группы "П" - то есть, плов. И калории группы "П" - то есть, пиздец.

Но об этом ты подумаешь, качая жопу гантелью, которую обязательно купишь по случаю. Как тот велотренажер, который семь лет как выставлен на Авито – только купите обратно! Ни разу не использовался, но загораживает пол спальни. Тут ведь главное исполнить намерение.

Давайте правила установим. Чинчок Серёжа интересуется: а фотографии еды и просторов раздражают вас как обычно, или в значительно большей степени? Хочется ли вам проклясть автора? Насадить его на шампур и провернуть пару раз над пропастью? Чтобы ныла, а не хвастала, чтобы залепила дупло. И чтобы в столбик начала писать о безвозвратно утерянном?

Пока вы думаете, геккон Серёжа покакал. Прямо в сандалик, это должно вызвать эмпатию. Вы свои ноги засунете в мягкие тапочки, а я - в отношение ко мне местной фауны.

Начинаем урок тайского изыка. Записывайте.

ди мак ма - заебис
арой - заебис когда жрешь
чек бин ду кап ту диферент - дайте счет пополам с этим хмырём случайным
пэт - чтоб жопа горела
май пэт - чтоб не горела
ниит ной пэт - немножк чтоб горела, но это неточно
чай - ладно
май - нихуя
чок ди - и вам не хворать
кейптан на ка - мы пожрали, куда денге дават?

Начинаем урок английского тайского языка, доставайте двойные листочки.

лай - рис, флай лай - жареный рис, в любом слове с «р» лучше вставлять «л» - такое плавило
лум-номер в гостинице
вай вай - белое вино
солли, каннот, тис лум финит, хэв сейм-сейм бат диффелент - щас тебя поселят в клоповник, готовьсь
фис масас фо фус - массаж ног рыбаме, в любом слове с «ш» и «ж» лучше менять на «с» - такое правило
капу хос плис - горячего капучины хочу
но внезапно: сестра - ШЫША

Блядь, как музыка же, ну, скажите?
Шоб они мне были Бетховеном.

Твоё лицо, когда принесли «ноу спайси». Экселент, анфакенбеливебл! Кен ю файф чили пут инсайд, айм дизапойнтет лайт нау!

"Господа отдыхающие," – говорю я с утра голосом размазанной по бассейну нерпы. "Длинная пересадка в Ташкенте – это лучшее, что может с вами случиться". Потому что даже в Сиаме вам поможет человек из Ташкента. Он найдет вам дом, свозит ужинать... Ну, конечно, если вы не гнида залётная.

У Ташкента только один недостаток. Кормят там, к сожалению, так, что человеку с тяготеющей к шару фигуре, там нереально пребывать без намордника. Однажды друг мой устроился работать в какую-то контору в Ташкенте – и в дом мой на цыпочках вошел Апокалипсис. Утро теперь всегда начиналось с шепота:

- Самса, плов, мастава, чучвара. Нохат шарах! Ачукчук в шашлыку... Чувствуешь, чувствуешь... пахнет? Это не помидоры, это сердца восемнадцатительних девственниц!

- Ты крещеный вообще? - я спрашивала. Гвозди забивать в таких людей, сволочь толстая. Я на диете вторую неделю, чтоб ты подавился там своим пловом с говядиной.

- Айран знаешь? А сузьма понимать? Давай, приедешь, у меня тут квартира. Какая разница тебе, где работать? Возьмем машину впрокат, в Бухару поедем, в Ташкенте к выходным плюс двадцать три, а помидоры тут круглогодичные!

Я посылала ему ролик с запрещенного видеохостинга, где вошедший во все мемы уже гражданин лечит себе геморой огурцом на веточке. Засовывая его прямо в нужный разъем, раскорячившись на корточках под растением. "Сюда себе помидор свой засунь" – шарообразное ты и безбожное туловище. Еще немного – и ты собою закроешь Узбекистан, как счастливое жирное облачко.

Пока друг жрал все, что выплёвывал в него дастархан, я с тоскою жевала капусту, пастилу без сахара, огурцы – словно вынутые из задницы того популярного лекаря – а еще заказывала в интернете фитнес-еду, вообще не еду не похожую. Это было что-то до того унизительное, что на маркеплейсах я заглядывалась на кошачьи пакетики: почему Барсику можно кролика в сливочном соусе, а мне нельзя жареный пирожок с потрохами?

Поэтому когда мой толстенький палец дрогнул над билетами с пересадкой в Ташкенте, я потрогала себя за второй подбородок – вернее, место, где он вот-вот образуется, и дала себе зарок: в Узбекистане не жрать. В конце-концов, курдючок идёт только Барсику.

Парадигма сломалась непосредственно в воздухе, когда вместо классической «рыбокурицы» самолёт предложил отобедать пловом. Я летаю столько, что авиакассы должны расстилать передо мною дорожку красную, вызывать мне цыган, медведей, подносить рюмку и шмеля мохнатого, но я ни разу не видела, чтоб кормили ТАК. Там касалетка была с ведро огромное.

Сопротивляться было - что гневить Аллаха. На земле я, возможно, еще б и попробовала, но в небе Аллах мне сказал - жри плов. Готовься, узбеки тебе еще и в Таиланде встретятся.