В рамках подготовки к сезонному чек-апу снова сходила в городскую полу-клинику. Неа, они не меняются. Ловите дифирамб, эти люди достойны.

Ходила в процедурный кабинет отлить врагам немного крови. Приосанилась. Облачилась в белое. Надела с короткими рукавами, чтобы жилы торчали наружу. Номерочек, условная очередь. Сижу, трясусь, как кленовый листок. Не потому, что дрефло и пердильник, а потому что опыт имею ссыкотный. В сентябре было дело: назначили сдать прямо вёдрами. Мол, посмотрим, чего вы тут чешетесь. А я прям чесалась, такая принцесса специальная.

Всякий нейродермит отмели – и поставили дермографическую крапивницу. А это диагноз, который расшифровывается как "хрен его знает, чего там у вас, в самом деле". Фу, уберите! Зачем же вы "хуй" на руке нацарапали, он же так вот и будет у вас два часа. Сильно вздутыми червяками на коже. Некрасиво, а вы же женщина. Я взяла направление на трех листах и пошла в очень платную клинику.

Захожу – а у них аспирант. Худосочный, как балерина чахоточная. Бледный весь, словно кровь ему наша не в жилу. Ну, привет, думаю, ща начнется кровавая баня. Или в вену не попадет, или лучше бы не попал. Тут такой еще фокус с этими ведрами: перед сдачей не спать и не жрать. То есть, спать, по идее можно, но мне проще вообще не ложится, чем вставать, сука, в 8:30. Ну, зашла. Говорю этой бледной немочи: ты как хочешь коли, можешь с пятого раза. Но смотреть я не буду - иначе отъеду. Я и так тут на полусогнутых. Он кивнул, вроде понял. Но вы же видели, как кивают эти аспиранты проклятые? Как собачки в "Газелях".

Ну, он тыкает, мажет, старается. Я не смотрю, чтобы в обморок не уехать. Шесть пробирок, не хрен собачий. Мне нормально, я дочка прапора. Меня вообще-то все детство учили даже с граблями в спине на команды реагировать. Сжать, разжать, ну подумаешь. Поработать кулачком, отвернуться. Аспирант заканчивает экзекуцию – и сует мне эти пробирки прямо в рожу! Суёт и говорит: вот, смотрите, Алёна. Я МАРКИРУЮ ПРОБИРКУ ВАШИМ ИМЕНЕМ. Сука, как звезду на аллее славы. И вторую суёт. И третью. Это правила у них такие зачем-то. Я говорю:

– Что ж ты, немочь, при мне маркируешь? Получается, мною манкируешь?

Я когда злюсь - я всегда на стихи перехожу и ударения путаю. Это травма у меня такая от батиных граблей. Говорю - ну и падаю в обещанный обморок. Дочка прапора, сказала - сделала. Прям башкой о зелененький кафель. За одиннадцать, сука, тысяч. Там недёшево, клиника модная.
А в этот раз я решила: пошли-ка вы к чертовой матери. Бесплатно падать не так обидно. И сразу в белом на всякий случай прихожу в районную полу-клинику. Ну, и сижу, дожидаясь смерти. Потому что ну тут-то меня уже точно заколют. Прямо насмерть нестерильными иглами. Пять минут ожидания, незаметный шлепок по вене. Всё, свободна, чего расселась. Понимаете, да? Бесплатная! С толстой тётей, с безумными бабками!

Щас сижу, очень часто моргаю – и сосу, представьте, бесплатный леденец. Мне его в регистратуре выдали, розовый. После сдачи крови надо сладенькое. Ай да сервис? Ай да утро кровавое с бесплатным сосательным бонусом? Не понимаю, это мне повезло, или толстые бесплатные женщины разбираются в людях и венах получше? И такого уже насмотрелись, что и кровь сосут незаметно. Прям как бывший мой – безболезненно, решительно. С утешительным "пососи" под конец эстафеты.
Чудеса, да и только. Не рехнуться бы теперь от восторга.

Свою первую и единственную татуировку я набила в 22 года. Мастер взял за нее самое дорогое, что у меня тогда было – мою младшую сестру. Прооравшись на пьяной кухне и забрызгав соплями трюмо, я вышла в зимнюю ночь за пивом. Со свеженьким лепреконом, накрытым пакетом. Купила две банки "Невского". Закурила. Мастер вышел следом и забубнил.

– Сестрёнка-то твоя того… Жениться я буду.
– Чего - того? Ты о чём?
– Ну того. Предложение буду делать.
– Ей шестнадцать, скотина!
– Дак а чо, я нормальный. Не обижу, ты знаешь же.
– Ну, обидишь – убью.

Постояли еще, покурили. Лепрекона саднило, шел снег. Через час я уселась на полку плацкарта и поехала в сторону Петербурга.
Вернулась через восемь месяцев – предстояли роды, у меня вот-вот должен был появиться племянник. За мной плелся угрюмый мужик, которому приспичило познакомиться с моей семьей. Я вообще-то такое не жалую. Ты сперва пару лет продержись хотя бы – а потом уж смотрины устраивай.

Вошли в квартиру. Сели. Круглая сестра хлопотала по кухне, я чего-то пила, все молчали. Разговор не клеился, ну оно и понятно. Не каждый день я привожу посторонних мужчин, объявляя их почему-то не посторонними.

– Ну, чего? – бодро хлопнул в ладоши мой мастер. Могу альбом показать, что ли, да?

И достал по старинной советской привычке. Если компания говно – волочи альбомы, показывай. А альбоме были рисунки – наброски татуировок. За год мастер набил себе руку, а в эскизах приблизился к богу. Чего там только не было, господи. И узоры. И роботы. И ремейки знакомых картин.

– Я вот тоже хочу наколку – неожиданно брякнул непосторонний. Можно сделать мне, да?
– Отчего же – ответил родственник. Выбирай. Ты же вроде как не чужой нам теперь.
– Не хочу я такую. Я хочу вот такую – в гробовой тишине указал он на моего лепрекона.
– Вот те раз, блядь – присвистнул мастер. А зачем же такую же? Я ей личную рисовал, как просила.
– Предложение буду делать. Я подумал, что вместо колец. Ну.... подумал я.... что те кольца? Снял – и будто бы нет ничего. А татушка навечно, не смоешь. Я такую же, в общем, хочу.

Я хмыкнула и вышла в ночь за пивом. Покурила. Помолчала. Мастер вышел следом и забубнил.

– Где ты нашла-то его вообще? Ты ж с ним года не протянешь! Что за тема с такой же тату? Ты знала? Ты нормальная? Что мне делать-то, бить?
– Бей, – спокойно отрезала я. Через пару лет он не выдержит, женится на какой-нибудь дуре. Нарожают детей. Заведут собаку. И на всё это блядство будет мерзко смотреть наш с тобой лепрекон. И посмеиваться, меняясь в лице.
– Тогда давай сразу на пах заебеним. Интересная выйдет порнуха, прикинь? Лицом к лицу если. Представляешь?
– А мне с ним как спать? Бей, куда скажет.

Набили на ногу. Потому что задору во мне маловато. Что мешало-то согласиться на пах? Ну, смотрела бы пару лет в глаза леприкону. Зато с каким оттягом потом бы лайкала фотографии с его свадьбы. С этой, как ее. Анечкой? А держи-ка сердечко, Анечка. Скоро брачная ночь сладострастная. Поцелуй от меня Арчибальда. Прямо в морду его глумливую. А у вас есть татухи? Показывайте.

Мужчина пишет: давайте, Алена, мы с вами встретимся в центре, поужинаем. И я куплю вам вина и мяса. И расскажу веселых историй. Иду к нему на страницу - хороший. Похож на этих, с другими мужчинами. Немножко как бы красив для обычного, замечен в том, что бреет подмышки. И носит шмотки любимого бренда, какой давно стал визиткой для геев. Ну, может, думаю, повезло. Ну, может, думаю, просто красивый. Без отягчающих. Без лишнего днища. И только вздумала что-то ответить – как он строчит свои отягчающие.

– Но только вы, бога ради, не думайте, что я зову вас тут на свидание. Я просто так вас зову, ради дружбы. И ради радости живого общения.
Как из ушата, что называется. Спасибо, парень, лови мою симпу.

Ну, в смысле, я вас зову ради дружбы? Мне сорок лет, у меня уже есть один друг. И, если честно, мы видимся с ним раз в полгода. А в остальном, в основном, собираемся. И отменяем во имя секса. Ну, потому что уже нет времени отдельно с кем-то дружить, с кем-то трахаться. Оптимизация, слышал такое? Телодвижений, усилий и времени.

Какой мне смысл дружить с мужиками? И чем вы в сорок лет интересны-то? Вы только-только из детства вырвались. У вас у всех переходный возраст. Какой-то кризис, какие-то телочки. Чтоб помоложе, держаться за бренное. Руками трогать всё то, что разрушится, и ощущать дуновение вечности. Ну вот и трогай, гоняй между пальцев. Причем тут я? Про твой кризис послушать? Шесть тысяч в час, у меня диссертация. Вина не надо, не пью на работе.

Мне очень нравится самоуверенность в мужчинах, которые пишут по делу. Которые дышат тестостероном, смешат меня и отлично выпендриваются. Такому дашь просто чтобы проверить - а был ли повод-то к презентации.

Но вот когда вы мне тупо пишете, чтоб нагрузить мои уши историями... Я удивляюсь. Я долго думаю. И если честно, найти тот же клитор куда реальнее, чем забраться в мою истерзанную душонку. Найти лазейку, пробраться в тусовочку. Изобразить себя членом карраса. Оно непросто, вы понимаете? И у меня на это нет времени.

И даже если оно присутствует, я проведу его лучше с бабами. Там нет подтекста, там нет удивления, что мы вот дружим четвертый год, а ты ни разу не полюбопытствовал, а что за стринги на мне сегодня. И если пишет мне неженатый, половозрелый мужик с картинками

брюшного пресса
качалки
и прочего

то я не знаю, о чем тут дружить. И что там будут, пардон, за истории. И нахера мне их переваривать.

Давненько красного не натягивала. Я в нём себя бабуином чувствую. Вы, например, красное носите? А по каким-таким особенным случаям?

Кто просил текст про свидание в планетарии? Лови. Уведи от экрана детей. Вынь еду изо рта. Никогда не зови меня на свидания.


Пригласил меня на рандеву очень Важный Мужчина. Для женщины это обычно – любое мудило, которое пару лет воротило от неё свой божественный лик. Но потом пригляделось и осознало, наконец, что она – лучшее, что может случиться с ним в пубертатный период. Для мужчины это обычно – лет в 30, иногда в 35. И тут важно не прошляпить свое счастье, угодив прямёхонько во внезапно расширившийся коридор допущений. Я угодила. Мудило потеплел.

Он был как Чайлд Гарольд 21 века – вечно пьян, слегка разочарован, небрежен с дамами и красив, как римлянин времен упадка. Что с таким делать? Для смелости я немного выпила.

Ну, как немного? Я всадила почти бутылку вина, чтобы не рехнуться от восторга при виде его нарядного рыла. И оделась, на всякий случай, как женщина альтернативной духовности: чулки в сеточку, помада, каблуки. Приготовилась соответствовать.
Чайлд Гарольд ждал меня возле метро в сизой дымке заводских труб.

– Куда пойдем? - кокетливо спросила я, предполагая три наиболее вероятных ответа – в кабак, в клуб, к тебе.
– В планетарий - удивил кавалер.

Я подавилась и подтянула чулки. Шутит? Издевается? Допился до белой горячки?

Чайлд Гарольд пожал плечами и изобразил бровями кривую кардиограмму. После чего уверенно взял меня за руку и потянул к мрачному шатру планетария.

Мы прошли вдоль кирпичного завода, постояли у решетки, постояли у билетной будки, постояли у проходной, постояли у гардероба.
Мы постояли везде, где логичнее было бы прилечь, и, наконец, зашли в душноватое и тёмное нутро планетария. Кроме нас в пасти звездного купола топтались два школьника и один лысый гамадрил в камуфляже. Погас и без того скудный свет, заиграла торжественная музыка, по куполу поплыли планеты. Видимо, следовало задрать ебло к звёздному небу над головой вопреки всем моральным законам.

Если вы ни разу не пробовали спьяну задрать харю к звёздам и постоять так минут 15 – попробуйте. Потрясающий эффект. Я вынула потную ладошку из лапы своего звездочёта – и на цыпочках побежала к выходу. Вино просилось наружу фонтаном, но излить впечатления было некуда.
В таких заведениях почему-то никогда не рисуют на земле зеленые стрелочки с надписью "к туалету". Зато в предбаннике располагают нелепую экспозицию, затрудняющую и без того нервное движение к цели. Я метнулась влево. Метнулась вправо. Ничего.

Справа стояла светящаяся инсталляция "Полая луна". Вообще-то, полная, разумеется. Но если открыть верхнюю крышку... Выхода не было.
Вы когда-нибудь портили свидание, которого ждали два года? А за первые полчаса? Еще на стадии "он взял меня за руку"? Я могла бы остаться в его памяти как женщина, которой он подарил звезды. Но осталась как женщина, наблевавшая в луну. Не знаю, какой из этого следует вывод. Что-то про Канта, наверное. Иммануила Ивановича, ебись он.

Моя первая работа случилась еще в институте. Стоял голодный девяносто восьмой, и мы всем этажом дожирали остатки тухлой солонины, вываривая её по четыре часа в заплеванной кухне общежития. Вонь стояла лихая и трупная, и за банку нормальной тушенки каждая будущая учительница русского языка и литературы могла уже, кажется, отдаться кому попало. Пельменей еще попросить со слоном. Шоколадку. И сигарет пару блоков.

Одна из нас тогда устроилась в караоке-бар: единственное подобное заведение на весь город. Местные там не харчевались – на какие деньги? Зато каждую субботу северным ветром туда приносило крепких парней из города-героя Сургут. Они приезжали в специализированный колледж напротив – то ли на повышение квалификации, то ли на понижение социальной ответственности. Богатые гости, невиданные. Их командировочные, северные и суточные могли покрыть потребности пяти этажей нашего общежития в водке, икре и ананасах. Но бы бы тушенкой брали, конечно.

К десяти вечера мы со Светкой приходили в бар к той подруге и усаживались за стойку с "Буратиной", имитирующим шампанское. Светка – в белом блузоне с треугольным кружевным воротничком. Я – в ангорковом джемпере дивного фиолетового цвета и коричневой юбке-резинке. Красивые, злые, голодные.

Северные вваливались уже пьяными и заказывали петь. Хитами были "Человек в телогрейке или просто ЗКа", "Третье сентября" и, почему-то, "Как молоды мы были" Градского. Парни пели из рук вон плохо, мы со Светкой – как гибрид русалки и Хворостовского. Бизнес-стратегия была простая и понятная: мы им вокал, они нам – колбасу. Но план не сработал ни разу. Мужики угощали исключительно водкой и томно заглядывали в глаза, уточняя, а правда ли, что Иваново – город невест. Правда, правда. Бутерброд бы – и можем мендельсона из бутылки выдуть.

Через неделю неоплачиваемого вокала Светка отчаялась и припёрла газету с вакансией. Там требовались курьеры на доставку. Платили баснословно – не иначе как бандитов на кладбища доставлять. Мы стрельнули у соседок каблуки и пошли устраиваться. Фирма оказалась солидная – тогда как раз зарождались все эти магазины по распространению дефицита. Нам досталось впаривать китайские утюги американского производства с таможенного склада где-то под Магаданом. Жуткие, пластмассовые, ломающиеся еще в руках. Втридорога, разумеется. С элементами бытового НЛП и цыганскими фокусами из рукава.

На работу нас везли в микроавтобусе с тонированными стеклами. Парковались в частном секторе и буквально в болотах, чтобы не попасться на глаза бандитам или ментам. Каждой выдавался список адресов. Частный сектор жил тогда богаче города – там всё и начиналось.
Я шагнула в избу какой-то зажиточной бабки с курями и коровой, мастерски задвинула ей свой первый утюг и села на табурет дожидаться, пока бабка достанет деньги из наволочек. Голод во мне боролся с омерзением и я зачем-то представляла, что это моя собственная бабка. Слышали про контракты с совестью? На столе высилась стопка подсохших блинов. И чайник стоял красный, в горошек. Я сказала себе, что моя бабка точно предложила бы мне чаю с блинами. А раз закрысила, стало быть, чужая это бабка, китайская.
На второй день нам выдали какие-то волшебные тренажеры от остеохандроза, сделанные из полой палки, круглой шайбы и двух пальчиковых батареек. Нужно было врать, что палки из циркония, шайба из серебра, а батарейки служат 80 лет. И излучают лунные вибрации. И окроплены святой водой из Иерусалима. Деталей я не помню – но врать нужно было до смешного нагло. Мы рассредоточились по району. Я пнула чью-то калитку и на меня уставились два пронзительно синих глаза.

– Игорь Денисович? – охнула я и повисла на плетне, как дохлая хризопелия.

Игорь Денисович преподавал у нас ту часть русской литературы, от которой слабому человеку пунцово и стыдно. В ней в крайнем случае мочили старушек топором, но уж никак не впаривали те топоры старушкам по спекулятивной цене.

– Чего у тебя? – спросил моральный ориентир. Я спрятала циркониевый вибратор за спину.
– Ничего – говорю. Заблудилась.
– Ну, заходи, раз заблудилась. Чай будешь? Мать блинов испекла.

– Да нет – говорю. Ждут меня. Извините. Спасибо вам.

И пошла увольняться, пообещав себе больше никогда не связываться с постсоветской торговлей. А у Светки хорошо дело пошло. Она через месяц инструктором стала, а потом лидером подразделения, или как там эти секты себя именовали. Однажды сидим с соседками на подоконнике, "Новость" курим – а она с работы идет с блоком "Мальборо" подмышкой. Всем по пачке дала, не зажопила. И водки потом купила дорогущей - "Боцман", "Полтинник". И пельмени пожарила на всех. Скотство, конечно, так неэкономно расходовать продукт. С них же бульона еще можно было две кастрюли на суп получить. Но что-то ей подсказало жарить. Может, Достоевский. Филфак, все-таки. Душа нараспашку. Нежная, чувствующая. Рефлексирующая.

Казань есть? Пиши в комментариях, куда сходить, где поесть, с кем увидеться. Я первый раз, ничего ещё не поняла. Эчпочмаки знаю, ваши же?

От питерских мужиков у меня несварение.

И каждый раз, когда я встречаю очередного своего "поклонника" – я начинаю его по-матерински жалеть и трепать по щеке, словно мопса. Как подобное можно принять за флирт – я не постигаю ни одной своей гранью. Просто не вывожу этот когнитивный сбой, когда поклонник в ответ приосанивается и начинает травить анекдоты. Да боже мой, я тебя назвала "чуваком". Что тебе еще для подтверждения нужно-то?

Для подтверждения, что ты у меня
даже не во френд-зоне, а в каком-то анальном хранилище, где лежат несбывшиеся мечты завести себе тупую собачку. И не просто тупую, а жалкую. Чтоб, не знаю, в оленя ее наряжать как только в Питере похолодало – и Новый год уже просится в хату
ведром глинтвейна и прочими шалостями.

Они же все еще очень настойчивые. Вот эти мопсы, каким ты, опьянев
в последний раз перед мощной аскезой,

чего-то доброе зачем-то сказала. Мол, ты крутой, молодец, чувак! Я отойду, у меня дела тут. Вот там, с барменом. За барной стойкой. Удачи в жизни, пиши, до свидания. И он воспримет это как приглашение. А должен был воспринять как камень, какой в хороших афанасьевских сказках всех добрых молодцев шлет строго нахуй. Пойдешь направо - заржут тебе в спину. Пойдешь налево - за спиной перекрестятся.
А потому уходи строго прямо - и не мешай нам тусить с Горынычем.

И прилетает в ночи типа "спишь"? Конечно, сплю, пять утра, ты в курсе? "Ты знаешь, я же не представлял, что ты и в жизни пиздатая баба. Ведь было ясно, что проблемы с тобой. Ты в сорок лет разведенка, не замужем, без мужика, дурь какую-то пишешь, я думал ты или тупо страшная, или вообще очевидный фейк. Я ведь давно в вашем интернете - и ты могла быть и мужиком. Обычно это вот так и бывает, что за аккаунтом типа бабы стоит какой-нибудь сисадмин в вонючем свитере и с бородкой."

Но сисадмин стоял не ЗА аккаунтом. А перед ним. То есть - предо мною. И он рассказывал мне анекдот, где про Чапаева, Анку и Петьку. В двадцатом веке, в эпоху ИИ, нейросетей и Яндекс-доставки. Он говорил, что он "пивозавр". Он звал бармена моего "бедолагой". И у него еще очень сильно росли вот из ушей прямо эти волосы, какие б надо не просто постричь, а подпалить вместе, блядь, с башкою.

"Ты, кстати, зря переживаешь за возраст. Я вот не против, чтобы баба постарше". Постарше? Я? Чувака с ушами? Да это ты уже корни пустил, которые гнут тебя строго в землю. Ты будешь первый вообще человек, которого не совсем зароют, а, как рассаду, прикопают чуть-чуть, чтоб ты к весне вылез свежим луком. Ты и сейчас, кстати, пахнешь им. И если сверху смотреть на лысину - буквально луковица и есть. А я прям с детства ненавижу все луковое, ну, кроме горя. Но ты - не оно. И зря я вежливо улыбалась и называла тебя "чуваком". Теперь хамить тебе, слать тебя нахер, а я так сильно хотела стать
интеллигентнейшим человеком.
И с понедельника начать новую жизнь.
Где лишь балет и кинематограф.
И этот, как его, сука? Чай.
Чай, не вино, от вина - сисадмины.

Ребята, я в больничке, чиню подзадолбавшее туловище. Не скучайте, не устраивайте в чатике апокалипсис. Вернусь на днях, расскажу вам историй. В наркозе видела, как вы хороши, красивы все, умны и с хорошим вкусом.

Люблю. Держитесь. А кто сильно соскучился, тот может кинуть скромную денежку на аспирин. Это не возбраняется.

Тинькофф - 5536 9138 1749 3451

Муж должен быть усатый, как маршал Будёный, и огромный, как мужик из рекламы какого-то пива. Правда, нынче он похудел и про пиво ему не веришь.

Надо, чтобы сидел в саду. Под какой-то раскидистой вишней. Словно маркесовский полковник, только к вишне той не привязанный. И сидел чтоб на тубарете. И свисал с него всем своим туловом. Чтобы голос еще был такой, будто пять пароходов гудками заиграли какую-то песню.

Называть его - именем/отчеством. Мол, конечно, мне надо ножи по вот этой вот вашей акции. Но Семен, дескать, мой, Михалыч, ту покупку совсем не одобрит. И показывать взглядом на вишню.

Или чтобы пришли ремонтники - и давай там чего-то рассказывать. Мол, хозяюшка, надо добавить. Матерьялы подорожали. А ты им: а давайте потише? Мол, Семен, дескать, мой Михалыч, ужрались вчера вполуусмерть. А сегодня превозмогают. Вон, сидят и усами озлились. Щас проснутся и станут кидаться в вас ошметками арматуры.

Или вот ты сварила борща. Три часа на него убила. А он раз - и практически сожран. И опять что-нибудь вари. И такая твоя эта жизнь... как бы это сказать? Наполненная! И при деле ты. И за стеною – вон Михалыч опять загудел. Варишь, паришь. Удобрила вишню. Починила ему тубаретку. И твоё это женское счастье не сомнительно ни для кого.

Вы же пишете мне: Алена! Мужика бы тебе с тубаретом. И не нужно дежать в больнице, на кого-то там уповать. И не нужно куда-то ехать и писать свои скорбные вирши. Окопала свою эту вишню – и иди что-нибудь повари.

Или вот дети ваши, вы извините. Сколько себя помню, мои подруги, понарожавшие прекрасных и юных отпрысков, притаскивают мне их, как на заклание: мол, Алена, ну как же сделать из Васи – тебя? Как привить любовь к литературе и слову? Как вообще заставить читать, чего-то хотеть, добиваться, прощелкивать, становиться на голову выше, пробивать потолок? Да никак – отвечаю я, – Господи. Да никак, если вы сами – вообще не такие. И ваш высокий порог притязаний – это чтобы шеф не стучал по башке, чтобы хватало на вещи какие-то и чтобы никто не посягал на свободу. Будто бы свободу вообще-то можно отнять. Будто бы это качество не воспитуемо как несущее.

За свою эту жизнь я воспитала пяток охуительных граждан, включая – родного племянника, дочку подруги. И все это – на личном примере. Успех тут прост – они хотели быть мной. Не каким-то образованным слоном, сука, в вакууме, а конкретно  – мной. Жить мою жизнь. Общаться с моими друзьями какими-то. Как я в свое время. Глядя на блестящих, уверенных, успешных, невероятных преподавателей.

Сейчас столько рекламы кругом – можно ебнуться. У всех – упор на методику преподавания, на какие-то вещи совсем умозрительные. Будто ноль вообще у людей понимания базовой, элементарной психологии подростка. Одинокого, ищущего лучшие референсы. И нет, родители ими стать не смогут, это тоже психология, вы потом разберетесь. Нужны другие фигуры взрослых.

Вы спрашиваете - как? Просите рекомендации. У меня есть только одни друзья и товарищи, которые учитывают эту херню. Они работают с мотивацией, с психологическим состоянием. У них есть кейсы, когда одна девочка, пережившая потерю мамы, к примеру – пришла с двойками по огэ — за месяц ей помогли ей подняться до четвёрки уверенной. Или мальчик с особенностями развития: в 5 классе имел уровень знаний 3 класса — за полгода преподаватель помог ему выровняться.

Ничего не работает, кроме сильно референса. Кроме вовлеченных, крутых, невероятных преподавателей. Которые не боятся сложных детей, я отностятся к ним как к профессиональному вызову. Все дети сложные. Все талатнливые. Загоните детей туда, где им рады, где их считают индивидуальностями, не ебут в хвост и в гриву их личное мнение – и получите Алену на минималках. Я потом еще расскажу вам и своих светлых преподах, без которых меня бы с вами и не было. Найдите своим таких же – и будете лучшими из родителей.

Вот канал с крутыми преподавателями – https://t.me/+9OjWGjOSTYg4MDky

А тут пройдите с детьми диагностику, это уникальная вообще возможность сперва найти контакт и подобрать индивидуально и программу и преподвателя, так щас никто не делает – https://forms.yandex.ru/u/653d2a04c417f337f06d781a/

ИП Михеева Людмила Анатольевна
erid:CQH36pWzJqNKPmg3u9h1Afqvzej9VFoHzeSMYd7abt2a8t

Нет в России ничего краше, кошмарнее, надменнее и чахоточнее Петербурга. Если ты полюбил его – ты пропал. Он вгрызётся в тебя своими арками-сводами, дворами-колодцами, гранитными зубами набережных – и больше никогда не отпустит. Изо всех дивных мест на Земле ты будешь хотеть в его кумачовый капкан – с низким небом, затхлым запахом плесени, воем ветра в железных стоках и желтушными всполохами фонарей.

Петербург – это надменный нарцисс, в какого ты влюбилась еще в дивной юности, сослепу не замечая ни нафталина, ни канифоли, ни нищеты, ни слетевшей позолоты с камзола. Смотрела в душу ему, силясь там хоть чего-то нащупать, искала в нем тепла и любви – но потом обломалась, запорошила себе еще пуще глаза этим снегом с какой-то патиной – да и перестала просить у него взаимности. И вот тогда... Только лишь тогда... Он обернулся и заметил тебя – тщедушную, изнеможденную нелюбовями, мелкую под всеми этими кариатидами – да и погладил тебя прохладной ладонью.

Вы вроде подружились, слились морозными травмами, внезапно поняли друг друга – но не как понимают любовники, а как принимают стареющие знаменитости, имеющие фасад, но и подворотни, заваленные до крыш разным хламом. Там какие-то пузырьки с лекарствами, там какие-то склянки и банки, векселя, вензеля, Чебурашки потасканные с выколотыми глазами-пуговицами, какие-то куклы, наградные значки. Там какая-то жизнь, пропахшая валерианкой, в тесном дворике-колодце за золотыми орлами, этими бесконечными дворцами и парками – маленькая жизнь в хлипком флигеле, от которой и тошно, и иступляюще. Но эта жизнь у вас на двоих, вы высокомерно и холодно взираете на восхищенных фанаток, какие о вас двоих чего-то там думают.

В Петербург возвращаешься как в жизнь после караблекрушения. Вот твоя комнатушка – такая маленькая, вот твои ритуалы – такие нелепые, да и вся твоя жизнь – какая-то мелкая, несущественная – сравнительно с пережитым в океане житейском – но с двойным дном в пыльном бабушкином сундуке. И когда лучи редкого заката подсветят верхушки печных труб в старом фонде, этих мансандр, флигелей и эркеров – все моментально станет величественным, как если бы две старые знаменистости плюнули на свои постоянные нестыковки и разногласия, и во всем лучшем сразу, взявшись для приличия за руки, вышли на поклон к уважаемым зрителям. Вон, их сколько. Любят и восторгаются. Это они тут в ноябре просто не были.

Про моду.

Вообще, я, конечно, стринги больше люблю. Чтобы со стразами и в перьях. Но это в теории. А на практике, понятное дело, нет ничего роднее и ближе мужских семейных трусов. Когда с первым лучом похмельного колючего солнца отверзаешь очи в теплой, кисло пахнущей любовью постели, и ослепительный образ коробки апельсинового сока в холодильнике заслоняет мироздание и сводит гланды, первое дело — семейники. Они почему–то валяются ближе всего к трясущимся твоим рукам, они с тобой в одном измерении, в то время как чулки и платье оказываются со вчерашнего — в параллельном.
Здесь важно спустить босые пятки прямо в рот трусяной резинке, пошевелить ими для разминки, а после, выгнув поясницу, одним усилием попы впрыгнуть всей тушей вперед, натягивая эти семейники по самые сиськи, или то, что господь всучил тебе вместо них. Сразу чувствуешь себя очень сексуальной, оригинальной и затейной женщиной, не чета прочим.
Ну и частью семьи даже чувствуешь. Семейники! На тебе! Так что извольте уже прийти в себя, мужчина, как вас там, и сразу непременно жениться. Все к тому располагает.

Если вы вдруг забыли, зачем на меня тут подписывались.

Да, это всё я. Домогательство, подстрекательство.

Зависть, чревоугодие.

Кобеляж, пиво, пляж.

Мотоцикл, свобода, нытьё, независимость.

Ирония, которую не считывают алгоритмы.

Юмор, который не понимают комментаторы.

И только вы, вот конкретно вы – совершенно уместны прямо здесь, в телеграме. Потому что забанить нас с вами тут невозможно. Потому что я – это как вы, если б были мною.

Потому что мы с вами – банда. Банда в бане, но банда вне бана. Самая лучшая банда – избранная. Подстрекающая взрослых людей и даже трахающая их немножечко.

Давайте же восславим друг друга.

А больницах мне везет – это карма такая. Или навык вызывать жалость, я еще не решила. Но по какому бы случаю не загремела я в учреждение вселенской скорби и юдоли печалей – мигом обрастаю заботливым персоналом. Это я – пациент, которого пытаются похуже лечить, чтобы подольше потом не выписывать, иначе в отделении наступит вакуум, помноженный на отсутствие буфера, куда няньки и сёстры всех мастей плюс интерны с уборщицами, поварихи, какие-то посетители – вечно складывают своё недовольство проблемами отечественного здравохранения, семьи и верности. Мне показывают в телефоне по пятьсот фотографий и приносят из дома получше кружечку.

Я зашучиваю всех до смерти, даже если из пуза у меня прямо сейчас торчат два катетора. Я пою на операционном столе, доводя до истерики хмурого анестезиолога дядю Рузильчика. А потом пританцовываю с сигаретиной в клизменной – и только мне, кстати, можно курить в отделении. Аккурат между нумерованными горшками и установками для промывки кишечника. Это мне всегда несут вторую порцию каши, в которой плавает – вы не поверите – несоразмерный такой кусок масла сливочного. Хотя при столе номер пять не положено. И это ко мне всегда особое отношение перед любой операцией, потому что я же питерская рок-н-ролльщица, а значит, анестезия должна быть с прикольчиком, потому что неизвестно, чо я такая веселая. Может, я лет двадцать уже на наркотиках – и их диссоциативы меня не приклацают.

– Я вколю вам перед операцией фужер шампанского. Так что уйдете и выйдете вы спокойною.
– Ну, во-первых, ведро.
– Ну, ведро.
– И давайте, пожалуйста, как с коллегою. Что конкретно у вас там за набор прикольчиков и как именно препаратики называются? Потому что, ну вы понимаете. Я из Питера. И, возможно, мы этим в десну вообще ставимся.

Доктор ржет, ему нравятся стереотипы, он уже видел целую пачку моих анализов и знает, что по части различных наркотиков, питерский алкоголик у него безупречен. Но поддерживает легенду, ведется на провокацию. Впадает в сложные рассуждения о диссоциациях – и через пятнадцать минут мы с ним курим на завалинке больницы, хоть это всячески и возбраняется. Я рассказываю про ленинградский рок-клуб, он – про две поездки туда в середине лихих девяностых.

Через час приходит медсестричка Лариса – толстая, уютная, реанимационная. Она гладит меня по руке, причитает, бережно устанавливает катетор мне в вену – "словно птичка чихнула и тюкнула клювиком". Почему-то ей важно рассказать мне про то, что сегодня – великий христианский праздник. И прочитать надо мною молитву христианскую. Хотя операционная у меня – мусульманская полностью и Аллах, вроде как, на моей стороне. Я смеюсь под операционной лампой, рассказывая, что у меня два брата – православных священника. И уж если они меня не отмолили – значит, нет никакого вообще Создателя.

Засыпаю в круговерти каких-то снадобий, просыпаюсь с улыбкою – за окном идет дождь, в личку пишет обеспокоенный мальчик, няньки тащат двойную кашу.

– Ей нельзя, ее после наркоза вытошнит.
– Так она же с маслом, нормально смажет-то.

Все уже хорошо, всем спасибо огромное. Тем, кто поддержал и отправил мне денег на конфетки для персонала и бригады хирургов. Я дома, в Петербурге. Все будет волшебно, скоро новые тексты и приключения, новые работы, новые мальчики, новые поводы пошутить над бездною, потому что ржу я вообще-то всегда. Что нам остается-то, альтернативно-грустненьким.

Сложно заводить себе друзей в моем возрасте. А уж "не совсем друзей" –– и подавно. Очень взрослые все стали. Бес из каждого ребра. Не в ребро – а прочь из туловища. Потому что хули там сидеть почём зря. Раньше пишешь человеку — давай по винишку на Некрасова? И он даёт, хоть расплёскивай. А сейчас простатит у всех, артрит, спортивный режим, ипотека, кредит за автомобиль с большим багажником, родительское собрание, младшему брекеты, себе — импланты, на даче розы на зимовку надо укутывать, у собаки цистит. И в жизни цистит, и в переписке –– цистит. В каждой букве какой–нибудь собачий цистит, понимаете? Скабрезных фоток просить – даже в голову не приходит.

Пишешь кому–то, кого уже видела в разных позах – мол, как ты вообще? А он расторопшу пьет от печени. И судится с женой за дачу у озера. Была я на той даче – сарай с двумя матрацами. Ты не понимаешь, говорит, там сомы с руку. Да у тебя хрен с руку был, где он теперь? Погоди, говорит, доставка звонит, пойду встречу, это ортопедическая подушка приехала. Нет, ты пиши, конечно, ты веселая же была. Просто я как–то охладел к этим вот тусовкам. Дудя вот смотрю. Школу ремонта – там, кстати, нормальные иногда проекты, много взял для себя. Ремонт же еще. Сперва кухню – потом потихоньку.

А над людьми с расторопшей в печени я даже ржать не могу. Конституция запрещает мне оскорблять чувства окончательно повзрослевших. Малолетки есть в чате? Дудя вам в срало. Доброе утро, начинаем гимнастику.

Или вот однажды Алена поехала в Казань и мужественно ела там всю неделю.

Ничего же не предвещало, действительно. Происходил двадцать второй год петербургской диеты, где на завтрак не возбраняется к чашечке кофе заказать себе бокальчик калорий. Игристого, между прочим. Такая традиция. А на обед, если сильно приспичило – можно суп. Какой-нибудь рамён из рамённой. Или кофе опять. И бриошь с лососем. Лосось ложкой выжрать, бриошь оставить воробушкам.

Где на ужин планируется шеф-повар, который точно приготовит утку конфи, но ее останки умрут в холодильнике смертью, предполагающей даже нечто живое, что заводится в пище, если про пищу забыли. Нормальная диета, у вас такая же.

Но в Казани Алену встречала мама. Не своя эта собственная, ко всему уж привыкшая, а совершенно традиционная мама подруги, для которой нужно брать с собой из Петербурга желудочки. Штучек пять про запас, одного не хватит. Там манты уже в мантоварке довариваются, кастыбый с вкусной кашей стоит на столе, восемь видов закусочек в вазочках, суп-лапша, зур-бэлиш, перемяч, губадия. Эчпочмаки без счета – едой не считаются, это кушоется между едой в невероятных количествах. С чаем, но к нему есть два тортика.

Алена сильно страдала с одним желудком, который у нее тоже как у воробушка. Туда влезает один эчпочмак. И одна, ну, две чашки чая без сахара. В маму подруги – влезает вообще подозрение, что Алена болеет, ее надо лечить, из нее срочно нужно соорудить едока понадежнее, потому что еда для татар – штука скрепная. И нехер пальчик свой питерский оттопыривать, мы поедим – и пойдем в ресторан, потому что там надо еще конину попробовать.

Алена много ходила: вокруг мечетей, вокруг церквей, по главным двум улицам. Вокруг казанского ЗАГСа (очень красивого), вокруг домов, вокруг садика, вокруг дамбы по осени. Алене нужно было нагулять аппетит, потому что Алену в Казани кормили так, словно точно зарежут на праздники. Раз пять Алена вообще не выдерживала и начинала просить Аллаха, чтоб он освободил хоть немного места внутри тщедушного ее организмища. Алена выше и больше татарина, но они полые внутри, как Вселенная, а у Алены внутри – одна полочка, куда влезает один пирожок. Ну, возможно, еще пару стопок настоечки.

На человека, поправляющегося от вида теста, смотрели с осуждением, но потом – будто с вызовом. Мол, ничего, ты еще будешь татарской невестою, которая и манты защипнет милой розочкой, и кастыбый самолично удобрит маслицем. Нам же мало того, что оно – тесто с картошкою, уже оседшее на твоих пролетарских бёдрах. Туда, конечно, надо топлёного маслица. Алена ныла. Стонала. Изнемогала. И ела, ела все это безумие, предполагая вслух: "Вот приеду домой – и утоплюсь, налив ванну Оземпика".

Приехала. С ужасом встаю на весы. Минус еще два килограмма от жопы-то. И вот ну что я тут делала все время не так? Сидя, ну, максимум, на полторашке калорий? Может, мне нужно переехать в Казань – и жрать там, ни о чём не задумываясь? Хороший город. Сытный и праздничный. Гостеприимный настолько, что даже стыдно, что у тебя внутри не Вселенная. Туда б вмещать и вмещать с благодарностью.

С собой Алене вручили ящичек. Там было двадцать горячих пирожков для друзей – с картошкой и говядиной, разумеется. И еще десять или пятнадцать калорийнейших бомб – с творогом, изюмом и еще чем-то сладеньким.

Какие недостатки у сорокалетней женщины? Да, в общем, довольно дорогостоящие. Она коллекционирует алкоголь, регулярно покупает в дом живые цветы и давно уже приобрела себе шкаф для духов. Шкаф, ребята. Шкаф.

Начиналось-то безобидно - сперва полочка в ванной. Потом вторая в будуаре (не запоминайте это слово, а то запомните - и оттуда все мормышки повылетают). Ну, и шкаф – а куда деваться? Причем, это третий тематический шкаф уже в доме. Первый покупался под алкоголь, второй - под продукцию из сексшопа, ну, а третий вот – под духи.

Ароматы у меня в шкафу лютые. И зачем они мне нужны – непонятно, потому что пользуюсь и пахну я годами совсем одинаково, но идея разного настроения не дает мне покоя. Вдруг с ума я сойду? Тогда надо пахнуть чуть тмином, чуть – затиркой шпатлевочной, чуть – подоконником. Пыльным, конечно. Вдруг решу на старости лет выйти замуж? Тогда шоколаду щепоточка, мокрую марлю и немножечко спаржи. Вдруг внезапно выпадет снег, а у меня дверь без ключа захлопнулась? Тогда горелой ватрушки, витивера, психоза и растертого в ладони лопуха из пролесочка.

Вам только кажется, что духи – это всегда про цветы. Вот вам, к примеру, реальные отзывы об одном из моих ароматов. Маньяки могут попробовать угадать без гугла, это очень известное снадобье. Все три отзыва – об одном и том же творении.

– Первая реакция: какого чёрта я вообще потратила деньги на это дерьмо?! Тут и запах изо рта, и навоз, и шины. Дала понюхать маме — та же реакция. Дала аромату шанс на следующий день — то же самое. Отложила в шкаф, спустя неделю решила выбросить его, но перед этим ещё раз понюхать. И тут произошло чудо! Меня просто унесло от этой нетривиальной нежности сливочных белых цветов, не могла оторваться от запястья весь день, подмазывая ещё и ещё. Ну, думаю, отстоялся, слава Одину! Дала понюхать маме — она сморщилась, говорит, ничего не изменилось, та же вонь. Выходит, изменилось моё восприятие. В общем, его надо пробовать и пробовать, пока не влюбишься. Это как с оливками или с сыром с плесенью.

– Представьте, вы находитесь в клубе где-то 90-х годов. Играет громкая музыка в стиле рок. Погас свет и включились красные огни, в зале чуть душно, но все ровно танцуют все, музыка нон-стоп. Девушка в кожаном куртке, колготках в сетку и короткой юбке прорывается сквозь толпы и начинает вливаться в ритм... музыка все играет и играет... сигаретный дым все выше и выше, ароматы смешались. Я только такое и вижу, когда вдыхаю этот аромат.

– Господи помилуй, чуть не вырвало! Такой приторный, вот просто подкатывающий к горлу взрыв. Еле выдержала, пока чуть разойдется. Надо смывать. Душит, раздирает легкие, орет и бьет букетом из лилий, внутри которого спрятана бита, по башке. Это мешок целлофановый на голове, мешок из-под пыльцы. Дурнота не проходит. Вывод. Это очень красиво. Я точно смогу и буду это носить.

Угадали? Давайте, я теперь ваши поугадываю. В комментариях - флуд и перепись парфманьяков. Кидайте описания, признавайтесь в страшном, хвастайте шкафами для духов. И обязательно расскажите мне о том единственном аромате, который внезапно сняли с производства, чем вынудили вас бить винные шкафы и выходить на улицу с продукцией сексшопа наперевес. Я понимаю эту боль. Сейчас найдем вам реплику общими стараниями. Оказывается, нас таких, упоротых, легион.

Еще бы понять, что у меня за личико такое неудобосказуемое. Родители хотели дочку Алёнку. Шоколада объелись, не иначе. И спасибо им за Алёнку, ведь могли бы назвать "Вротфронтом". Алёнкой меня звала только мама. И бабушка. Которая мамина, не вторая. Остальные в семействе родственники по имени вовсе не обращались.

В школе звали исключительно "Леной". Хотя в классе Лен этих было - ну, четыре ещё, как минимум. У одной были красные щеки. Постоянно как две помидорины. У второй на руках были цыпки. Третья бусинки воровала. Нам играть-то тогда было не во что - и мы бусинками играли. И она их обычно рассыплет из пакета на переменке - типа, ой, извините, задела. И давай помогать собирать. Половину – в пакет, конечно. Половину себе в кармашек. Словом, Лены и по звучанию, и по натуре своей были так себе. Леной быть было неприятно. Ну какая, я, к черту, Лена?

А потом у меня выросла грудь. И я стала заметна для мальчиков. Один очень красивый чувак, старше всех на полжизни примерно, называл меня Элеонорой. Так его вдруг перекосило. Может, грудь была слишком большой. Не годилась она для Алёнки.

Был потом очень милый гей. Я тогда их впервые увидела. Тот вообще говорил: если женщины - то тогда только ты, пожалуй. И называл меня вовсе Ксюшей. Не подходит тебе "Алёна" говорил – и дрожал подбородком. Ну, пусть Ксюша. Чего мне, жалко?

Первый парень назвал Алисой. По названию группы любимой. И спасибо, что не Ларисой, я б Ларису не пережила.

А сейчас кто-то в комментариях обращается ко мне "Анна". Ну, и что я могу сказать? Тоже, в общем, не в первый раз же. Анна. Алла. Алина. Алиса. Лена. Люся!!! И даже Лина.

Лина – это Аполлинария, я же правильно понимаю? Лина, Поля, еще Полина. Жгите, чо уж тут, я не в обиде. Я и к Ксюше за год привыкла, а там букв же похожих не было на Алёну-то эту условную. Лина – это хотя бы рядом.

На подруг мне обычно везло. Одна, помню, решила переменить себе пол и назвалась именем моего первого мужа. Вторая вышла за этого мужа и даже позвала меня на свадьбу свидетелем. Третья переспала с моим школьным учителем, четвертая подожгла мне квартиру, пятая взяла у меня крупную сумму на излечение от страшной болезни – ну, и сделала себе липосакцию. Тут я, конечно, не имею претензий: ожирение - страшная штука. Дальше я потеряла счет и называю подруг городами.

Москва лишила меня машины, Нижний Новгород - карьеры психиатра. Ну, не то, чтоб я прям собиралась, но мечтала всю жизнь во славу Асклепия. Но столкнувшись с парой диагнозов в лице доброй девочки Лидочки – я ослабла и утратила вектор. Ну, приссала, короче, чего уж там. Не по Сеньке оказался колпак врачевателя.

Нижний Новгород уверовал в бога - да с такой фанатичной силою, что до меня до сих пор доносится мат святой пополам с латынью. Питер резко подсел на курсы повышения самоосознанности. Я не знаю теперь, чем кончилось. Вроде бегает без исподнего и пытается на вокзале продавать авторучки цыганам. Это надо у них по программе.

Ростов стал писать вдруг стихи - и так заебал всех стихами, что лучше бы тоже уверовал и ушел бы к цыганам навечно.

И был еще город - не город, а какие-то острова. Может статься - и Турухтанные. Есть же у нас в Петербурге дорога на Турухтанные? Длинная такая, серая, по обочинам - заборы с колючкой. Заканчивается тупиком с КПП, ни на какие острова не приводит. Как и вся моя жизнь, извините.
Ну, так вот, островная подруга подсела на чтение Карлоса Сесара Сальвадора Араньи в хвост и в гриву его Кастанеды. Не спрашивайте, почему говорю так длинно. А то еще расскажу вам до кучи, откуда я знаю, как будет полностью называться ну этот, ну как его. Шри Шримат Бхактиведанта Свами мать его Прапхупада. И они у неё смешались. Поначалу она жрала кактусы, а теперь жрет какую-то прану.

Лет тридцать к ряду я изумлялась: ну, должны же быть у человека подруги? Не вот эти, которым три года, а через всю твою жизнь пронесённые? Это ж пафосное лицемерие – утверждать, что тебе сильно проще, когда ты дружишь с мужиками различными. Так говорят только недалекие, отказавшиеся от силы рода, не умеющие вообще дружить и вовсе всех на свете обманывающие. Но у меня четыре близких друга – и тем довольствуюсь. Это их не отшвырнула война. Это они лет за двадцать не скурвились. Это они всегда рядом – и в горе, и в радости. И единственное, чего у нас не выходит – это подружить меня с их этими бабами.