Объясню про окружности, чтобы вы не гадали.

Грузия, в которой живет моя печень – это когда женщина начинается с 60 килограммов.
Юго-Восточная Азия, в которой живет мое сердце – это когда она в 50 килограммов заканчивается.

Что с этим делать, я пока не решила.
Сами-то как считаете?

Как много дивных вас ждет открытий,
если вы идиот! Понимаете?

Алена – идиот, она девочка. Из всех характеристик, котируемых в мужском шовинистическом мире, у Алены ни одного нет, проверено. Она стреляет из всех видов оружия, водит огромный, пугающий мотоцикл, полжизни руководит в мужицких компаниях, может посмотреть матом и также выругаться, пишет про члены и членозависимых, а еще – Алена даже выглядит так, что на хромой кобыле к ней не подкатишь.

Но Господь, наблюдая своё творение, насыпал Алене индульгенций панамочку. Мол, давай-ка, ты будешь не приспособлена к быту, как балерина Большого театра на пенсии. На азербайджанском рынке. В поисках свинины. В туфельках-лодочках в дождь порывистый.

У Алены в руках взрываются лампочки, трескают бокалы, бьются вазы цветов, вянут растения – даже пластиковые, ломаются приборы, протекают чайники, а любую бутылку себе Алена открывает штопором точно в руку. И спасибо Господу, что был не пьяный, когда создавал это вот творение. У Алены хоть заживает все это нормально, иначе психиатр бы упёк Алену в рехабовое.

Но самое главное, что есть в Алене – и куда мужику притулиться запросто – это отсутствие любых инженерных навыков: расчет там, планирование пространства, представление о топологической организации хаоса. Да я даже перечислить их не могу, потому что не знаю, что там должны быть за навыки! Вот Алена покупает себе краску для дома. Одну – для мебели (и она не для мебели), другую - для стен - и вот она, блядь, для мебели.

Краски дорогие, а Алена пока безработная. Поэтому она покупает две баночки, чтобы закрасить ими всю кухоньку, и две баночки – чтобы покрыть мебеля. Вы ж хотели, чтобы я это транслировала? Вы ж умоляли результатиком поделиться-то? Вот картинка. На ней две банки краски "лакричная ночь", они на этом куске стены и закончились. Уходили как в сухую землю и не прокрашивали. Мебельной краской стены – еще то удовольствие. По обоям, к тому же, как это вам нравится?

А вот вторая краска на мебель вообще не легла, зря я купила две зеленые баночки. Она будто с маслом, а шкафы лакированные. Это надо лак, видимо, снимать, что чудовищно, на это Алена не способна и вовсе, если ей в руки попадет машинка для лака, то Алена снимет себе скальп, как минимум.

И вот, вроде бы, надо посмеяться над этим. Надо назвать Алену убогою. Но что-то мне подсказывает, что именно это – путь Алены к продолжению рода. Ведь ни один мужчина заинтересованный не сможет смотреть на это без нервного тика. Мол, Алена, ну, ебать тебя веником. И покрасит дом. И, возможно, выебет.

Пруф безрукости и безмозглости.
Участники - краска Aturi лакричная ночь - две банки.
Алена.
Кисточка и валик.
Отчаянье.

Хронический шеф-повар Иван Сергеич, перескосоёбленный моей версией Таиланда в прошлом году, в своем канале обучает людей том-яму. Что, конечно, затея провальная. Ибо даже Иван Сергеич не понимают, какова та планида и почему наши том-ямы получаются конской залупой. Давайте разбираться: я вам не повар, но я в Таиланде 20 лет ошиваюсь: на кухнях таек бывала, всё видела. Да и едала, признаться, всякое.

Для начала, Том Ям – это окрошка, по-нашему. Переводится как "кипяченый острый салат". То есть, они натурально варят салат в воде – и получается суп ваш любимый. Том-ямов бывает такое количество, что спорить, какой правильный, а какой – не очень – все равно что отстаивать рецепты борща. Неблагодарное дело, убогое.

Например, существует паста том-ям, а существует том-ям без пасты. Он кисловат, совершенно прозрачен, а вместо пасты там обильный, пахучий, совершенно не похожий на всё – "святой Василий". Королевский базилик в переводе правильном. И эта версия том-яма столь хороша, сколько и заебуч том-ям с пастой том-ямовой. Зачастую он готовится с рыбой Меконга, а не только с креветками – "гунг" по-тайскому. Но и базилика у нас такого не водится. Ну, не соответствуют наши продукты балансу, который должен получиться в итоге.

А что портит баланс? – спросите вы. Почему не получаются тут том-ямы-то? Потому что. Смотрите на критические продуктики.

1. Нельзя менять соломенные грибы на шампиньоны и вешенки – они слишком пахучие. И на китайские черные грибы тоже нельзя – они добавляют другого вкуса, которого в том яме быть не должно. Хоть раз в России видели том ям с грибами посконными? Разумеется, нет, слишком дорого. И заменяют. И портят.

2. Имбирь. Нельзя заменить тупо нашим. Вы получите индийское блюдо. Нужен галангал, ничего не поделаешь. И то – совершенно же не гарантия, что он не выморозился на доставках к хуям. Иногда он уже вовсе не пахнет.

3. Кафир лайм, лемонграсс – лучшие свежие. Да, возможно найти, но смысл-то? Он все равно будет не такого же вкуса, как вот только что сорванный с грядки.

4. Прик тай - тайский перец особого сорта, за который тут выдают какую-то хрень с пряным вкусом. Тайский перец без вкуса – чистый, блин, капсацин, то есть, заменять его нужно тоже умеючи.

5. Список нужных "тале" – это морепродукты. Никогда. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Тайцы не кладут туда сраные мидии. Мидии дают очень мерзкий привкус болота, который довольно резок для супа-то. Только свежие осьминоги, кальмары с креветками и иногда – очень блеклую рыбу. Блеклую – в плане без яркого вкуса, просто, сука, белок в квадратиках.

Сахар, соль – это тоже баланс. Перевалите пасты из банки – будет очень солено, надо специи в ступке. И чтоб они поверху так плавали. А еще это не очень-то суп. Хардкорные версии – скорее, подливочка. Вы том ям тайский в рот не вломите, не закусив килограммом риса. Но это вкусно, вкусно, безумно вкусно по сравнению с тем, что вам тут наготовили.

Вывод? Вывод. Том ям не получится. Даже помидорчики краснодарские перетянут вкус баланса на себя, хорошеньких. Потому что тайские помидоры – безвкусные. Совершенно. Как бумагу жевать. И это тоже важнейшее обстоятельство.

Повторю-ка я программный текст про красоту для новоприбывших. А то ощущение, что новые читатели не в курсе моей этой сложной судьбы (родилась в роддоме, училась в училище, работала на работе – или как там?) и искренее говорят, что завидуют тому, как у меня все складненько. И красивая-то я, и умная. Ну приехали.

Когда мне сообщают, что я красивая – я на всякий случай оглядываюсь. Это мне? Или кому–то поодаль?

"Папа что, не называл тебя своей маленькой принцессой?" – спрашивает психолог, нахмурившись. Папа не называл меня никак. Не в ходу были у него личные обращения. Даже "дочку" я слышала от него лишь однажды. Когда в "Санта–Барбаре" выясняли, кто пытался убить Сиси Кепвелла. "Это не дочка!" – орнул папаша в экран, оправдывая дуру Идэн. Так я поняла, что он, в принципе, знает такое слово.

Называли меня, в основном, глаголами. Мягче всех было "дай", "принеси". Чуть построже "смотри, что ты сделала!" И совсем уж опасное – "Я кому сказал?". Кому–кому. Попробуй догадаться, что за обморок твоих чресел ходит в доме в дырявых колготках. Я мечтала уехать туда, где семью можно будет, как минимум, выбрать. А как максимум – добиться того, чтобы кто-то взял – да и выбрал тебя.

Сначала я уехала в Иваново – и это вам, конечно, придется осмыслить. Потому что уезжать в такую дыру можно только из еще большей дыры. Потом во Владимир. Потом в Нижний Новгород. До Москвы я прокладывалась Золотым кольцом, шагала во тьме, ползла перебежками. Старый мамин халат из синей джинсы. Вязаное платье, купленное у подружки. Сопливая юбка из китайского шелка. Все мои навыки – навыки выживания. Все мои знания – эхо борьбы. Как-то я сидела на остановке в Алтуфьево и рядом пристроился бухой пролетарий.
– А что такая красивая девушка делает ночью одна? Что-что. Бежит в направлении фонарей, вот что делает.

Примерно с тех пор, хотя и нельзя сказать наверняка, я бегу от тех, кто называет меня красивой. Я очень умная. Проницательная. Содержательная. Вот сюда, например, и присаживайтесь.

Эту вашу любовь я нашла уже в Питере. Прикупила цепочек и джинсов, американских сигарет и французских духов. Поселилась в общаге университета. Вышла в рекреацию покурить.

Он стоял в крохотном набедренном полотенце на мокрое туловище и пил чай из запселой кружки. Чуть правее клубились клевреты. Я раскрыла свой рот и мгновенно заняла всё пространство. Нужна какая-то особая выдержка, вычурный психоз и особая конфигурация мозга, чтобы вот эдак блестяще выступить перед мужчиной без трусов.

Этот навык потом испортит множество страниц моей половой биографии, но в случае с полуприкрытым Аполлоном – сыграл. Заискрился. За десять минут своего выступления я стала легендой, едва успев разобрать чемоданы. Выбила из мужика почву. Победила одной тирадой. Немного унизила, конечно, ведь с нарциссами так и надо. Но зато в ту же ночь он уже жарил блинчики мне на завтрак в крохотном полотенце на мокрое тело.

Через пять лет нашей сложной и гаденькой жизни, он скажет мне, что не помнит того разговора. А помнит раннее утро, когда увидел меня из окна. Я вылезла из такси перед общежитием – и тут же разъехалась по льду на каблуках. Шлепнувшись жопою в грязную лужу. Шлепнулась – и расхохоталась. Он скажет еще, что не мог оторвать взгляд от меня. И что все, что запомнил – тот смех с каблуками. За пять лет также выяснится, что он не вполне понимает язык, на котором я говорю. С ним в модельном агентстве иначе общались. Он привык, закрепился. И чертовски тупил, чтоб хотя бы однажды еще раз услышать мой смех. Но не вышло. Бывает.

Вторую любовь я нашла тоже в Питере. В грязном кабаке на Восстания. Этот слушал меня лет шесть. И держал в такой беспросветной френдзоне, что я совсем потеряла надежду. Как-то вышла на бизнес-ланч – и влюбилась. С совершенно другого, московского. Вино еще какое-то на крыше. Платье синее. Экономический форум. Трое суток без сна, много смеха, смущение. Через две недели он бросит меня ради собственной жены и глаза мои потускнеют на годы. Он еще какое-то время будет писать мне про эти глаза. Что никогда не видел этого прежде: как меняется их цвет, когда я смотрю на него.

"Как ты это делаешь?" – спросит он однажды. Как-как. Попробуй догадаться, какие симптомы растворяют зрачки как гуашь в воде. Сколько слез было, господи. Сколько боли.

Одним дурацким пасмурным вечером я взяла три бутылки виски и отправилась к питерскому кабачнику. Тому, что шесть лет с интересом смотрел мне в рот. Я смеялась. Рыдала. Блевала на скатерть. Материлась, просилась на ручки. "Господи, ну ты и дура" – сказал восхищенно кабачник. И засунул мне руку в трусы.

А с неделю назад я сидела на скамейке таврического, заедая цветной пастилой очередную душевную травму. Каблуки, черный тренч, меланхолия. Рядом сел бородатый ребенок. Закурил сраный вейп, улыбнулся. Слишком молод? Не слишком. Слишком глуп? Помолчали.
- Что такая красивая девушка делает ночью в парке одна?

Что-что. Молчит. Думает. В основном, про то, что почти 20 лет всерьез верила, что влияет на чей-то выбор. Каблуки носит, шутит.
А могла бы сидеть в своей луже, блевать и таращить глаза. Ничего бы не изменилось. Ни-че-го-шеньки.

Я не знаю, как проходит ваш день, а я снова ревизию в бельевом шкафу устроила. К невероятным костюмам горничной, монахини, медсестры и мента зарубежного, к бесконечным чулкам, подвязкам, пояскам и комбинезонам во фривольную сеточку – добавились вещи совершенно диковинные, какие я покупала в озончанке какой-то. Пусть будет такая болезнь - "озончанка". Это как скиттлзтрянка, только для одинокой женщины, которая в горячке, бреду и похмелье – заказывает себе барахло с "Озона".

Держите, насладитесь – и посочувствуйте.

Провела ревизию в бельевом шкафу. Хваталась за сердце, нюхала соли, представляла, как беспощадным солнечным утром в мою однушку на Манежном вваливается толстый историк моды Александр Васильев и орет с порога, не поздоровавшись:

– Благодарим вас за участие в нашем новом проекте "Сексуальный приговор". Сейчас мои помощницы Надежда Бабкина и Эвелина Хромченко приговорят вас к смерти на электрическом стуле с вибрацией.

Я сижу на полу над горой черных кружев, как царь Кощей над забытым златом и растерянно стряхиваю пепел в чашку кожаного бюстье с золотой оторочкой. "Как часто вы это носите?" – сурово вопрошает Хромченко, одетая в чулки и шляпу.

– Ну, понимаете – мямлю я испуганно – я это еще до карантина купила. Так-то оно дорогое, но были скидки, я подумала, мало ли. Сосед собирался кран смотреть. Течет там.

– Течет, значит – вбивает гвоздь в мою самооценку пламенеющая Эвелина – а это? Нет, вы посмотрите, посмотрите. Вы что, действительно носите все эти драные трусы?

– Не сметь! – трубит Бабкина, выливая на руки санитайзер. Это не драные! Это специальные вырезы, она же сказала вам про кран. Я тоже такие надеваю, когда муж оплачен на час, а течет у меня на два. Вот же вырезы – приставляет она мои трусы к своим не по возрасту узким бедрам. Только у меня вопрос: "Почему трусы на два размера меньше, чем надо"?

– Ну, понимаете – говорю. Еще же до карантина...

Хромченко меж тем засовывает в огромный мусорный пакет игровой костюм горничной, боди "Сандра", корсаж "Джаннет", "Озорную монахиню" и латексный комбинезон с золотыми пестисами.

– А это мы оставим – вопит историк моды, прилаживая страпон на красных ремнях к седлу велотренажера. Спорт должен приносить радость! "Будете заниматься спортом?" – заглядывает он в мои охуевшие глаза.

Я киваю, краем глаза замечая, как в мешок летит мой любимый беби-долл с медвежатами. Не выдерживаю, ору им: Стой, бляди! Медведей не дам! Должна же остаться у человека хоть какая-то надежда.

Три пары глаз осуждающе смотрят на распростёртое над медведями тело. "А давайте спросим у нашего независимого эксперта" – предлагает Васильев. В дверь входит Анатолий Вассерман в бороде и жилете. "Кран чинится очень просто: нужно выкрутить винт, который фиксирует рычаг, осторожно снять рычаг с крана, следом выкрутить резьбовой винт, снять купол смесителя и пластиковый уплотнитель, удалить накопившийся налет и поменять прокладку".

– Спасибо нашему независимому эксперту – удовлетворенно мурлычет Васильев. Выбросьте весь этот эротический запас и выдайте ей костюм фрилансера.

Вассерман торжественно вносит на руках безразмерную серую пижаму и жилетку с карманами – как свадебные кольца на подушке.

"Нужно одеваться в соответствии с тем, как живешь" – резонирует Васильев. Бабкина утирает слезу. Хромченко высокомерно глядит поверх очков.

– А секс и не нужен – пожимает плечами Вассерман. Чего вы с ним носитесь-то, не пойму.

Но бросив внимательный взгляд на чудом уцелевший беби-долл с медвежатами, лезет в карман жилетки и, смущаясь, достает оттуда отвертку. "Это если уж у вас совсем течет" – говорит.

Быстрое пятиминутное моей Соне, не сдающейся и ищущей мужа на сайте знакомств.

Вот он хочет некуряющую, непьющую женщину, вес такой-то там, рост, параметры. Переписывает в столбик все ее увлечения, опыт прошлого, вшитый намертво. И свои тоже переписывает – в длину, в диаметре, словно это вообще что-то важное, словно это скрижаль с чем-то очень заманчивым, руны древние на исцветшем пергаменте.
И ее начинает подташнивать.

Вот он говорит, что устал от своего одиночества, хочет просто семью настоящую. Но не потерпит феминистку из неполной семьи, кучей травм через дыры свистящую. И она свайпает его влево на сайте знакомств, хотя вот этим вот жестом манящим, когда эдак цокает каблуком – она напоминает его мать гуляющую. А от улыбки ее он бы стал дураком, вспомнив детский садик и нянечку – свою первую любовь тогдашнюю.

Вот она закрывает дурацкое приложение "Пьюр" и закуривает с особым изяществом. А потом плетется на свой маникюр, неприкаянностью аж струящаяся. Он же водку пьет в небольшом саду – сам разбил, сам ухаживает тихонечко. А она так устала в своем аду, эта робкая, тихая Сонечка, что однажды стала как мадам Помпиду от одиночства своего – мертвящего, постоянного, очень навязчивого.

Феминистка, курящая как старый пират и закладывающая за воротник по субботам. А он был бы счастлив и точно рад, если бы встретил такого кого-то. Но он переписывает: не старше двадцати шести лет, из хорошей семьи и не грубая. А она излучает какой-то свет, через боль этот мир ощупывая. Ей за тридцать, она – не большой букет, чтобы радоваться и ставить в вазу. Но влюбиться в нее после стольких лет ему хватило бы первого раза.

Выхожу за сигаретами – цыганка стоит возле "Красно-Белого". Активно так стоит, погадать предлагает, цепляет прохожих за руку, насыпает цыганских проклятий. Айнанэ, – думаю, вот так номер. С нулевых вас не видела, грязненьких. Видать, последние времена настают. Скоро выйдут на площади утюги китайские, Свидетели Иеговы и пионеры-макулатурщики.

– Красивая-молодаааааая, дай погадаюууууу – орет она привычно, утыкаясь глазами в золотую жженую спичку у меня на шее.

– Авен бухтале! – отвечаю, еще бы, я три месяца в таборе провела, когда из дома впервые сбежала. Меня цыгане за свою почитали, учили языку, кормили пшенкой с говядиной.

Цыганка роняет глаза, "ехтисар ма", закуривает, упирает руки в худые бока.

– Анда чефосан?
– Не, я местная – перехожу я на язык, понятный и местным. – Сигарету мне дай, мать – прошу я – и она протягивает мне "черный Петр 1".

Нихуясебе – думаю, их еще производят. Крепкий и вонючий табар разъедает гортань.

– Так погадаешь мне, ромни? Или не умеешь ни пса? Говори правду, у меня и так жизнь хреновая.
– Руку покажи – говорит.

Долго смотрит.

– У тебя звезда на линии ума и судьбы. Пятиконечник, как по учебнику.
– И чего?
– Как чего? С ума ты сойдешь. И сойдешь с ума ты из-за мужчины.
– Скоро?
– Скоро. Ты б вино не пила. И с мужчинами тоже поаккуратнее.
– А ты чего про учебники. И откуда речь-то такая?
– Так я училище кончала на медсестер. А потом курсы по гаданию. В инстаграме.

Да, последние времена. А одета-то так, будто прямо сейчас сядет на кобылу – и поедет в табор варить пшенку с говядиной и спать в гобеленах.

Приятель бороду сбрил. Ничего же не предвещало. Посреди полного здоровья, в понедельник вечером, на растущую луну, после 25 лет...

Двадцать пять лет подряд все женщины мира не постигали, как такой красивый мужик обородел до неистовства, и, по-любому, в усах своих носит капусту. Хотели целовать его и облизывать, но не приближались и на метр, чтоб внезапно не ощутить на себе святое причастие. Чтоб не нализаться кагору, или что там у них скрывается в бороде по остаточному принципу.

Двадцать пять лет. То есть всю свою взрослую жизнь , Максим носил бороду и считался козлинушкой, зизитопом на выгуле, монашеской сектой и красивым мальчиком, обезображенным волосистостью. Ну, привыкли со временем, но-таки всё же мечтали, что какая-то баба очеловечит Максима, и тот воссияет, обезбородовый.

Сбрил. И выяснилось буквально, что у Максима нет подбородка. То есть, первого нет, но есть два вторых, а под ними вообще – индюшачья мошонка.

Без бороды человек оказался беспородным михрюткою, похожим на бабушку рок-н-ролла, которой только что влупили между глаз сковородкою, намазали вазелином и сунули в карусель. Столь опиздошенных лиц с неопределяемым гендером, напоминающим одновременно рыбу-угря и размазанную по прилавку рыбу-каплю убогую, не показывали еще в наших Ойкуменах северных.

Мужики, вы предупреждайте, действительно, что для вас борода – это как для нас два хирурга, которые тянут морду к ко лбу, а сиськи к морде – во имя Бахуса. Боже правый, да как же это случилось-то? Кто та баба, что-таки настояла – и получила во владение вместо мужика – свою бабушку. Вот вам крест, хочется скинуться всей компанией – и отправить Максимку в Стамбул на имплантацию. Пусть достанут ту бороду из мусорного контейнера и вживят ему обратно на то место на харе, которое Господь всучил ему вместо подбородка достойного.

Шли годы. Менялись поколения. Шлюхи шли в детский сад за внуками, городские жиголо играли в хоккей вставной челюстью. И только Алена не взрослела, а верила: когда-нибудь она докрасит и стол, и стеночки.

Сей фотокарточкой благодарю самого токсичного мужика в чатике канала за мгновенные садовые розы. Шарман, я охудивилась.

Давно хотела сказать, но как-то повода не было.

Сейчас тоже нет – но вы задолбали. Я серьезно: в наш век неизбежного угасания, нестабильности и новостей хреновеньких, когда почти все наши одноклассники уже похожи на мошонку индюка под ебальником, когда нормально, что ты поднял в зале штангу – да и залег на игольчатый коврик, когда ебался каким-нибудь сексом – да и сломал себе кресло и чресло, когда сожрал что-нибудь не то – и у тебя в организме дырка размером с целую, блядь, канистру, в которой доктор забудет перчатки, когда пошел вдруг какой-то дождь – а у тебя свело все сосуды, когда решил даже подрочить – и вот он, вывих всего предплечья, когда решил завязать бухать – и начал бегать трусцою в парке – но весь твой низ шлет сигналы вверх – и, добрый вечер, все сердце в тряпки...

кончайте, сука, снимать себя в машине вашей – хэндае, порше, дуньфене, тесле или типа того – с ремнем блядь черным поверх картинки.

Вы понимаете ли вообще, что каждый раз я буквально седею, когда вот это вот вижу вдруг - и содрогаюсь: неужто траур? Неужто помер еще один? Вот эта черная ваша лента – она не смотрится как ремень! Она буквально как на покойнике в углу поверх вашего плеча. Кончайте, дурни. Харош пугать. Мы вообще на планете гости, а если вам больше сорока – то извините, мы гости-кости, которым жить, может быть, чуток осталось-то. И вы вдруг ремнями меня доводите до седины, инфаркта и до алкоголизма. Ну что, блин, селфи негде ебануть? На унитазе себя снимайте. Это олдскул, это хорошо. И вид у вас там всегда здоровый и все понятно всегда про вас. Что вот же, кушает человечек, а значит - все у него хорошо. И хорошо он проводит вечер.