Про любовь.

Как-то в юном возрасте переплывала я на спор речку Волгу в городе Плёс. Я уже не помню, где такой город и не могу толком сказать – то ли речка была очень широкая, то ли я – маленькая и немощная. Юность – вообще период вынужденного дебилизма.

Но мальчики смотрели, и облажаться было нельзя. А еще там был один такой зеленоглазенький… такой суровенький. Он больше всех смотрел, потому что мама у него была учительница, а папа – директор школы. И еще потому, что я показала ему австрийский нож, доставшийся мне от папеньки, и сиськи, доставшиеся мне от маменьки.

Проплыв две трети сраной реки, я почувствовала, что иду ко дну. На съедение волжским крокодилам. Натурально захлебываюсь. Зеленоглазый мальчик укоризненно скривил рот в предсмертном мареве и исчез как стимул. Вырубился.

Врубился инстинкт самосохранения. Знаете, как он тогда у меня работал? Я ПОПЛЫЛА ОБРАТНО. Развернулась назад, дура безмозглая. И только потом поняла, что обратно — длиннее.

Вынуждена признаться, что не утонула тогда. Доплыла, вывернув себе наизнанку легкие, наглотавшись воды с крокодильим дерьмом и опозорившись перед тем мальчиком на весь остаток своего пубертата. Но когда первые острые камни берега впились мне в живот, когда меня вывернуло какой–то слизью на скользкий мох пляжа и ударило башкой в прибрежную корягу — я была в раю. Лучший пляж в моей жизни — та Волга ёбаная.

Отогревая жопу в костре, я твердо себе пообещала. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не пускать пыль в глаза зеленоглазым мальчикам. Не умеешь плыть – тони, пусть спасёт. А не притворяйся крокодилоколом убийственным.

А еще надо инстинкт самосохранения включать. Но здесь я еще не просветлела до сияния полного. Знаете, как он у меня теперь работает? А вообще тем же образом. Поворачиваем назад. По-во-ра-чи-ва-ем. Он же смотрит, да?

Ну, гребу тогда.

И последнее на утро, а то отпишетесь. Про секс в парке.

Помню, как-то раздевалась на улице: стояла гумозная питерская осень. С неба моросило какое-то мелкодисперсное говно, которому у нас даже слова не придумали. Как это называется, я узнала позже в каком-то индонезийском кафе. Пьяный балиец, преподающий мне пьяную же версию бахасы, объяснил, что дождь у них зовётся хуян, а ветер, соответственно, ангин. Стало быть, ангинхуянило в Питере, как у ноябрьского снеговика в жопе.

Мы с красивым мальчиком стояли друг напротив друга: он орал. Я закрыла глаза, подставив лицо летящей в меня правде вперемешку в говном и мысленно стала напевать самую сексуальную и надрывную песню из вновь услышанных. Ее мне как раз прислал другой красивый мальчик, из-за которого и начался весь этот мучительный влажный перформанс.

Мысленно я очень хорошо знаю английский и мысленно же ужасно круто пою. Поэтому, немудрено, что на особо надрывном моменте я начала потихоньку двигать жопой, задирая юбку и обнажая верх ажурного чулка. Не нужно было этого делать, потому что чулки для рядовой телки - событие нерядовое, и про то, откуда я в этих чулках прусь в два ночи – уже и кричать бессмысленно.

Но мой дурачок показывал на меня пальцем и без устали констатировал. Мимо проходили собачники, менты и туристы, хотя откуда туристы в замшелом парке "Олимпия", что на Техноложке? В этом парке у меня случалось всё, что может испытать на себе женщина к 30: потеря рюкзака с баблом и чужого плеера, два расставания (одно - со вступанием напоследок в собачье говно и истерическим звонком лучшему другу, который после этого немного протёк крышей и одолжил мне 70 тысяч рублей, носки и кусочек своей чести), смерть кота от удушья какой-то костью. И это при том, что жила я на Пионерке.

Но у меня никогда, вы понимаете, никогда не было секса в парке. И я подумала, что момент наступил. Когда от меня требуют оправданий, я раздеваюсь в надежде вообще не оправдываться. В конце-концов, бог дал мне рот не затем, чтобы говорить. Юбка упала в лужу, открывая синюшную жопу, пуховик эротично лег на лавку, следом полетел свитер и лифчик, песенка в голове набирала обороты, почти заглушая вопли моего визави.

Когда я открыла глаза, я увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Ступор, больше похожий на опизденение? Нет. Ярость, граничащую с помешательством? Снова не угадали. Готовность к всепрощению и соитию? Тоже нет.

Передо мной стоял спокойный и сосредоточенный мужчина и... жрал. В каком-то из эпизодов моего стриптиза у него в руках появился хот – мать его – дог, который он вдумчив жевал, глядя сквозь меня. Мимо проходили собачники и менты и тоже недоумевали насчет хотдога.

– Сосиска?" - глупо спросила я. – Дай хоть откусить.
– Пусть тебе твой новый ебарь сосиски свои дает - парировал красивый мальчик.

Лучший друг подарил инструмент коммуникаций с соседями. Набросила пугающих фильтров на фотку, повешу на дверь, чтобы осознавали. Подпись будет «Осторожно, злая женщина с битой»

— Какая–то ты высокомерная стала — пишет мне старый знакомый. Типа блогер, да? Вся такая в рогатку пальцы?
— Это как ты решил? — с любопытством спрашиваю.

А он пишет: "в твоей тональности прослеживается явное противопоставление ты/они". А еще "есть какой–то разрыв между тем, что ты типа в реальности из себя представляешь и тем, что ты пишешь–то про себя".

Ну, приплыли. Черпайте воду. Надувайте спасательный круг.

Моё первое сочинение по предмету "литература" было в стиле киноленты "Курьер". Мы тогда её все любили. Ну, как все. Все, кто будет писать. Кроме этого - фильм с Ефремовым, где он "Курочку Рябу" склонял под разных всяких поэтов известных. И поэтому когда задали рассказать "как ты лето провел", я писала примерно вот это же. Будто б даже немного упившись брагой батиной на балконе. Потому что вот "так и провел". Извините, событий не было. Но я тут наплела немножко, чтоб оценочку получить. Если б были тогда соцсети, меня б не просто прокомментировали, но и заслали бы мне в семью советский орган специальной опеки. Отца б чехвостили на партсобрании, меня б фиксировали у ментов. Как нежелательный элемент. Но мне поставили две пятерки. Одну — за грамотность. А вторую — за остроумное воплощение идей великой литературы в замшелом жанре смешных фельетонов.

Ну, то есть, сельская вот учительница, какая в туфлях одних ходила и в пир, и в мир, и на дискотеку - та понимала, что вот герой, а вот - мол, автор. И есть разрыв меж тем, кто пишет и что получается. Пусть небольшой, но он, всё-таки, есть. Еще есть юмор, какие-то тропы. Вот тут гиперболой выгнулся текст. А тут - вообще же сарказм в каждой строчке.

Высокомерие? Это есть. В том сочинении я подписалась "Ея Высокопреосвященство" - и как-то, знаете, повелось. Когда ссалась я себе в трусы - я называла себя Бригантиной. Простите, плаваю по морям. Намок мой парус, зато веслом я уебу здесь любых сухопутных.

Когда не знала русский язык - себя подписывала "икспертом".
Принцессой-кисанькой и Тинкербелл - когда я весила шесть пудов и открывала пиво зубами.

А когда мальчики начались - я им писала буквально сразу: "Привет, любезнейший мой Андрей. А, помнишь, как народив тебе двойню, я сожрала два мешка зерновых прямо с андреевским этим дубом, что мы учили с тобой наизусть в честь окончанья "Войны и мира"? Ну, чтоб доить в этих наших детей сразу вискарь, пусть готовятся к жизни".

И если мальчик мне отвечал что-то смешнее и бойче смайла, я его метила как своего и посылала ему сразу сиськи.
В общем, не мой оказался чувак.
Иль поглупел как-то вот радикально - резко, решительно и несмешно.
Высокомерие, ты ебанись-ка.

Есть у меня друзья, которые меня бесят. В основном, это мужики, которые пытаются меня мотивировать, сделать лучшей версией себя и вдохновить на подвиги. Им же мало, что я – как бы это сказать – не дура. Мало, что я – как бы это сказать – не урод. Они хотят, чтобы я не пила вино, не курила, не встречалась с мальчиками младше меня, как минимум, на десятку. Они хотят, чтобы я вышла замуж за респектабельного чувака, влезла в ипотеку, сходила в офис. Ну, такие вот люди. С гнильцой.

А есть другие. Они меня расслабляют. Они меня смешат и служат для меня референсом. Хочу в очередной раз показать вам Максима, которого я заставила завести телеграм-канал. Подпишитесь, пожалуйста, клевый чувак. А почему референс? Он бухает, как гнида, но спортивная форма у него как у статуи. Когда мы жили с ним по соседству в Юго-Восточной Азии, я катала на байке, а он бегал, как угорелый. Марафоны, марафоны, забеги. Что не мешало ему слать мне вино, чтобы мы его ближе к ночи и выпили.

Вот тут он на московском марафоне метнулся за пивом. За пивом? За пивом. И обогнал потом всех на дистанции.
Разве он для меня - не астральный брат и пример поведения?

Однажды в поезде по пути из Нью–Йорка в Вашингтон Фицджеральд принялся читать какой–то роман Хью Уолпола – очень популярного в то время, а теперь совсем забытого английского прозаика, описывавшего нравы провинциального общества. «Я прочитал сотню страниц и подумал: ну, если это считается литературой, то почему бы не попробовать и мне? После чего я засел за работу и написал свою первую книгу».
Однажды в библиотеке рабочего поселка на карьере щебня и гравия Алена закончила читать библиотеку "зарубежной литературы" в глянцевых обложечках, где были и Фицджеральд, и Уолпол. Закончила всю, не осталось книжек - совсем никаких, хоть садись перечитывай. И подумала: ну, если это считается литературой, то мне в ней, конечно же, делать нечего. И не писала ничего. Никогда. Лет до 35, если честно. Потому что изучение литературы - нормальной, хорошей, качественной - располагает, напротив, к неврозам и комплексам. Попадись мне тогда книжка Ксюши Собчак (боюсь, она едва родилась к тому времени) - жизнь моя, верней всего, сложилась бы совершенно иначе.

- И вот к чему ты, песда, разглагольствуешь? - спросит меня - я не знаю - Валера. Подписанный на меня втихаря, чтоб отслеживать, что моя личная жизнь без него сильно лучше не стала. Хошь писать - так пиши. А не хошь - не пиши, все же просто. У Валер все, действительно, просто: конфигурация межушного ганглия там примерно как молния - из точки А в точку Б. Хошь поссать - так поссы, видишь, будка стоит трансформаторная. Хошь потрахаться? Трахнись. Вон стоит трансвестит Виола. Никаких у человека сомнений не было - в том числе, и в широте своих взглядов.

А у меня, понимаешь, рефлексия. Я каждое утро встаю с одной мыслью: а не песда ли я, например? А не бездарь ли зажравшийся, отмороженный? Который типа как чувак с "Нашей Раши" телевизора пересмотрел - и решил, что он тоже так может. Нельзя человеку, взрощенному литературой, однажды сказать себе - это же я. Не по ту сторону красивой обложки. С колбасой, чаем, сигой, надеждами. А изнутри человечек, автор. Сейчас поведаю миру историй.

- Ты себя слышишь, песда? - спросит тихо Валера. Звездой он редко меня называл. Усрись, но зделой! Я вот тоже по детству на турнике как говно висел. И думал про посонов с раёна, что мне до них - как до Мальдив на карачках. Но ничего - стал качаться, железо стал поднимать, от груди чото жать. И посмотри на меня, я же этот. Как ты говорила-то, ну, самый красивый? Который бог еще всех древних римлян? Гомункул?? Точно. Спасибо. ГОМУНКУЛ.

И я вздохну. Ты, Валера, фурункул. Фурункул на лице мирозданья. И не знаком тебе синдром самозванца, поскольку хрен бы тебя позвали
туда, где мы сидим с посонами
и сочиняем, блин, буквы в строчки.

Хочу повторить вам один хороший текст про стакан воды, браки и одиночество. Запомните там финал – вам он пригодится, когда вы будете принимать в жизни важные решения с последствиями. Иногда лучше остаться одной, чем молиться на этот чертов стакан и считать, что это – достаточная плата за так себе отношения.

В одиночестве есть дерзость и обнаженный кураж танцующего под софитами карлика: это смешно и нелепо, довольно жалко и стыдно, но пара глаз в зрительном зале сейчас точно округлятся восхищенно и с завистью - надо же, вот ведь чертов королевский шут! Какие кренделя выписывает отчаянно! А я? А все мы? Прикрылись огромными трусами семейными - кто в огурец, кто в цветочек, кто в реечку. И делаем вид, что не страшно.

Однажды какой-то особо холодной осенью я бродила по Таврическому саду с картонным стаканчиком дерьмового кофе - и боялась всего. Того, что осталась без социального тумблера в виде какого-то там мужа с квартирой, который утром желал мне «доброго», а вечером спрашивал, как прошел день. Сонный анабиоз, нисхождение, блаженное притупление страха смерти, невостребованности, ненужности, липкие струны уютной паутины безвременья. Я раскручивала шарманку - и представляла, как завтра умру - но никто не найдет мое скорбное тело, не тыкнет в бок острым локтем. И как я однажды потеряю работу, пропью здоровье, сломаю спину - но никто не поддержит меня над пропастью, не принесет мне стакан воды - тот самый стакан, пугающий. Про который еще мама рассказывала и сама полжизни со стаканом пробегала, но ставка потом не сыграла, не выпала.

Я боялась собак и людей, боялась спать ночью в пустой квартире. Я много пила, привыкая к тому, что совершенно одна на всём свете. Что мужики мои быстро взрослеют, рожают детей и находят себе тупых хохотушек с маленькой грудью - в чулочках ажурных, в шортиках. И смотрят на них с таким восхищением - что невольно задумываешься, а прошлое было? Вот то единение душ и сердец, когда взахлеб, до утра и на крыше - мы вдвоем бесконечно болтали о жизни, о страхе, о стихах и о музыке. Одинокие голые карлики в обжигающем танго словами. Вроде не было, смотри внимательно: хохотушку зовут Анжела, и она ни разу не читала стихов. И совсем не разбирается в музыке. Но как он смотрит-то на неё! Как обрастает трусами семейными.

И надо честно сказать про Таврический: он убивает часов в шесть утра, когда даже утки там все по парам. А ты бредешь как опальный паяц - и хочешь вроде бы кинуть хлеба, но подбираешь с земли серый камень. Курлы, вашу мать, разлетайтесь покуда.
Время плавилось как чертово олово, отмирали привычные связи, аддикции. Что-то внутри превращалось в камень - и вот мы имеем то, что имеем. Ничего святого, как вы заметили. Я шучу со сцены про личную жизнь - и народ округляет глаза с восхищением. Баба-бес, просто чистое ухарство. Палец в рот не клади, руку в косы не суй - и уж точно засунь свой стакан себе в задницу. Потому что вода не нужна, мы вином себя анестезируем. Терпким, южным, горячим вином, разъедающим чертов камень. Там теперь уж не шрамы - узоры. И чем дальше - тем, в целом, причудливей.

Нету выводов, есть констатация. Что однажды в холодную синь я пойду с очень вкусным кофе посидеть на той памятной крыше. Напишу там песен, стихов. Пусть их сразу никто не услышит - но пройдет еще сколько-то лет - и мужики мои станут нагими, бесприютными - как и я. Покалеченными и злыми. Но не будет рядом меня - от меня останутся строчки. И вот их они будут пить. Прям как воду - до самой точки.

Эта женщина только что заказала себе цветов в доставке. Потому что может. Не розы, конечно, но знаете что? Зато она узнает, как выглядит альстромерия.

Пастернак у них депрессия, как же. Или Бродский еще до кучи. Питерскую депрессию познать не хотите ли? Но вот эту, настоящую, прямо посконную?

Питерская депрессия – это не Бродский с Пастернаком, потому что сами эти поэты в одном ряду – это всё равно, что полугар с сельдереевым смузи в одном стакане.

Питерская депрессия – это Ерофеев с "Вальпургиевой ночью" и Шинкарёв с "Максимом и Фёдором", Маркес с двумя годами дождя и Мисима с сожженным дотла "золотым храмом".

Это выпить три шота "Боярского" и показать жопу Исаакиевскому собору, потому что нельзя быть на свете красивым таким.

Это выпить ноль семь рижского бальзама и поменяться куртками с бомжом на Некрасова, потому что куртки у вас из одного магазина, но у него черная, а тебе только серая тогда и досталась.

Это выпить хреновухи в финском кафе и пойти в стриптиз-клуб читать проституткам основы морали. Не потому, что проституция в Питере аморальна – наоборот! А лишь потому, что коленки у них в синяках и в такт Шуберту они не вполне попадают.

Это выпить поллитра на Жуковского – и три часа жаловаться бармену, что секса у тебя в этом городе не было столько, сколько идет этот сраный дождь.

То есть, с 1703 года.

И смотреть, как бармен звонит в Москву своему трижды разведенному другу и спрашивает, не стоИт ли у него случайно прямо сейчас в портках, а если стоИт – то не хочет ли он на выходные в Питер.

"А сам чего?" - будет спрашивать охуевший друг бармена из Москвы. Но ответа ты уже не услышишь, потому что уснешь за барной стойкой и бестактная проститутка принесет тебе тёплый клетчатый плед.

И приснится тебе Курский вокзал, и приснятся тебе московские члены. Пока бомж в твоей куртке не потрогает тебя за плечо и не заворчит дурным басом: "Сестрёнка! Оленька! Ты спишь что ли? Вставай, елы-палы!"

Депрессия в Питере – это всегда ажитация, которую еще два столетия назад успешно лечили при помощи морфия, кровопускания и контактного массажа тайных внедрилищ, а потом забросили это дело и заменили блеющим Бродским.

Бродским, не Пастернаком.

Хотя лучше бы пастернаком – продолговатым и узловатым, как всё безусловно прекрасное в этом мире.

И про погоду в этом лучшем из городов.

Петербург - это вообще не про голых людей на Марсовом поле. Не про глупых человеческих нерп брюхом вверх вдоль коричневого залива.

Питер - это когда ты идешь по Литейному, завернувшись в три слоя французского шарфа - и заруливаешь в библиотеку, чтоб согреться. Ну, в особенную библиотеку. Очень питерскую, с винишком. Куда можно войти, попросить себе тряпку – ту, что ходит у них под названием плед, заказать шот "боярского", и схватить с полки книжку – наугад, разумеется, чо уж там.

Это будут, конечно, Стругацкие. Прям какие-нибудь "Гадкие лебеди". Ну, и если открыть ее махом, с разбегу, на любой абсолютно странице, то найдешь отпечаток чьего=нибудь пальца и подтеки отчетливых слез – тех, что палец дрожащий размазывал по излюбленным строчкам про дождь:

"А дождь будет падать на пустой город, размывая мостовые, сочиться сквозь гнилые крыши… Потом смоет всё, растворит город в первобытной земле, но не остановится, а будет падать и падать. …Будет падать и падать, а потом земля напитается, и взойдёт новый посев, каких раньше не бывало, и не будет плевел среди сплошных злаков. Но не будет и нас, чтобы насладиться новой вселенной" (с)

Здесь, ты, конечно, еще и вина бахнешь.

Причем, попросишь толстую добрую библиотекаршу всю бутылку отдать, чтоб не гонять её напрасно меж полок. Она посмотрит на тебя эдак по–матерински, вздохнет, мол, "мужика тебе надо" и поставит перед тобой весь запас кислого Шираза. Или терпкого Зинфанделя. Уж ты–то разбираешься, 23 года в Питере, почти винный дембель.

Есть у меня один мальчик знакомый. Красив, как юная наложница падишаха. Натурал. Ничто не предвещает. И вот прилетает от него посреди ночи информация, что у него, мол, газы. Не знаю ли я, как можно победить газы?

И второй мальчик, тоже очень красивый. Но по–другому. Рыжий такой, кудрявый, бледный и прозрачный кусок рыбы-капли с женскими руками, которые хорошо бы смотрелись где-нибудь на арфе. То есть, красивый как бы с точки зрения разнообразия природы. Как индюк-альбинос. Он ничего не написал, а просто молча прислал фотографию своей жопы с лиловым каким–то страшным на ней синяком. В виде сердечка.

Я, когда сталкиваюсь с такой вот непосредственностью жизни, всегда вспоминаю подругу свою Славу. Дурацкое имя, правда? Ходили мы как-то со Славой её четвертый развод в ресторан отмечать. Она женщина изобильная: училась на переводчика, торговала китайскими утюгами, работала туловищем в прогнозе погоды, а потом стала коучем по успеху и начала выходить замуж за топ-менеджеров всех мастей, пока ей внезапно не стукнуло 42.

Отмечали осторожно. Я вежливо улыбалась погибельной грации официанту Александру, а она — презрительно фыркая на него же через фирменный оскал коуча по успеху. Мол, и карпаччо у вас тухлое, и шампанское выдохлось. И работать в кабаке в вашем возрасте с такой внешностью стыдно, знаете ли.

Тот кивал, краснел, мычал чего-то, улыбался как проститутка на субботнике. Слава шампанское домучила – и в уборную. А оттуда с воплями: мол, молодой человек, а ну–ка поди сюда. Тот идёт, куда денешься. А она как давай визжать, что вот, дескать, ходила в вашу уборную и присесть на горшок не смогла, потому как все горшки у вас зассанные! Пришлось через утягивающие трусы стоя целиться, а ты знаешь, каково это вообще? Там, мол, сила натяжения ткани такая, что или целиком снимай, или обоссышь. Пойдем - орет - я тебе покажу! Ну и закрылись в уборной минут на 40. Шестой год, кстати, уже женаты. Дача, два бульдога.

И вот я думаю: может, эти мальчики, которые мне свои жопы присылают и про газы рассказывают - тоже на что-то такое надеются? Может, это флирт такой? Брошу все в четыре утра – и как поеду в Купчино жопу бодягой мазать. Или с газами в уборной закроюсь. Романтика же.

Моя хтоническая подруга, у которой установлены вообще все приложения для знакомств от пьюра до мамбы, потеряла мою памятку перед свиданием. Я тоже потеряла, но нашла в заметках. Словом, мы не осуждаем веру в хорошее, желаем ей и всем вам – удачных свиданий и напоминаем:

- Ты прекрасна.

- Серьезно, уже поздно становиться еще прекраснее. Тебе не нужен скраб и солярий, бразильская депиляция и наращивание ресниц, профессиональный стилист, визажист и новая прическа. Особенно прическа – ты же помнишь, чем это кончилось в прошлый раз.

- Не пей перед свиданием, даже если сильно нервничаешь. Тебе еще на свидании пить.

- Ты прекрасна, отъебись от себя. Не надо гуглить голливудские стрелки - ты себе выцарапаешь глаза, пока пытаешься их рисовать. Рисуй как обычно - слюнявым пальцем. Это твой стиль, твоя индивидуальность.

- Пожри. Худеть уже тоже поздно. Пожри калорийного, жирного, с маслом. Чем сильнее пожрешь - тем безопаснее выпьешь.

- Каблуки в сентябре? Обуйся в кеды. Вдруг он карлик - а так ты польстишь. И не сломаешь себе перед сексом копчик. Ты же помнишь, чем это кончилось в прошлый раз.

- Наличие сисек заметно и без декольте до пупка. Кстати, вынь чертов пирсинг. Ты же помнишь, чем это кончилось в прошлый раз? Не каждый мужчина в такой ситуации обрежет себе бороду ножиком. Какой-то - вырвет тебе колечко. А это больно и неприятно. Перешивать себе чертов пупок - потом, поверь, тоже дорого.

- Ты прекрасна в теплых колготках. Не надо чулки, на дворе плюс семь. Воспаленные красные жопы хороши только для гамадрилов.

- Отъебись от себя, пожалуйста. И спрячь утягивающее белье. Тебе еще дышать как-то, жрать. Куда-то пить, может, раздеваться.

- Надень привычное - я прошу тебя. Колготки старые, чтобы не съезжали. Или ты хочешь опять обнаружить, что по твоим новым фирменным трусикам они съезжают почти до коленок? Они должны быть друг к другу придрочены! Достань надетые, будь человеком. Ну, постирай их в духах французских.

- Давай сегодня с тобой не выебываться? Езжай на яндексе, экономом. Не надо троек, блядь, с бубенцами, не укорачивай либидо карлику.

- Не напивайся с порога прямо. Тебе на вечер всего два бокала. И запрети ему брать бутылку - ты же заглотишь ее в одно горло. Ну, и начнется концерт по заявкам. Ты же помнишь, чем это кончается?

- Молчи и слушай, тупая дура. Давай сегодня с тобой не выебываться? Держи задачу тебе на проверку: пять раз за вечер скажи "НЕ ЗНАЮ". Смотри туманно, пизди поменьше. Побольше спрашивай разных фактов. Ну, где учился там, как женился. Какие книжки читал в пятнадцать. Нене, забыли. Не надо книжки. Лучше спроси, где он так накачался. Ну, типа мускулы похвали. Стакан-то держит? Уже не карлик.

- Не матерись. Говори аккуратно. Ну, например говори "боже правый". Или "какая же чехарда". А не хуйня и пиздец, как ты любишь.

- Не пей. Не нервничай. Отъебись. И проследи, чтобы официанты тебя не знали как отче наш. И не шутили с тобой привычно: мол, а чего лишь бокал вина? А как же шот "поцелуй бармена"? А что с самбукою из пупка? А где тот хмырь, что платил за люстру? Короче, четко спроси - куда. Мол, это важно - какая кухня и где вообще расположен кабак. А то прикинь, если на Рубиншейна. Тогда пиздец, хоть надень паранджу. Под ней тебе все равно не скрыться. И даже если ты не пила, сидела смирно в своих колготках - провалишь чертово рандеву. Едва бармен принесет тебе водку.

И просто обняться.

Последнее солнце уходит из города, а веранды сворачивают до лучших дней.

Но кое-где, все-таки, есть горелочки, которые греют жопу и дают расслабиться.

Про поход по врачам.

Мы с моим другом проходим чек-ап у врачей, но я называю это мероприятие кастингом. На что еще мы годимся в своих преклонных годах? В балетную труппу? В цирковую артель? В шахтеры и в космос? В пилоты НАСА? На съемки в PornHub? Хоть в куколдушки?

Но врачи диагностируют нам пиздецому – и мы ранено отползаем за брустверы.

Ребенком я ходила в балетную школу, поэтому ноги у меня сейчас тянутся самым замысловатейшим образом. Связки порваны поперечные, поэтому мне удобнее спать в чём-то в дулечку, напоминающем позу лотоса. А если внезапно заболела спина – мне привычно заправить одну ногу за голову –  и как следует прогуться в седалище. А поэтому доктор, насупив брови, сказал: у вас тут пиздецома всех связочек и прекращайте изгибаться змеюкою.

Потом другой доктор горло смотрел, а я в своей юности отдала десять лет какому-то радио. И хоть и пила регулярно коньяк – заработала себе и там проблемы со связками. Снова связки? Конечно, я ж непрочно так связана, у меня пиздозхлазмоз этих связок-то. Доктор строго запрещает курить, жрать холодное, орать, в караоке петь. Но если ухо-горло-рот запрещает мне жить, к гинекологу я тогда не пойду, действительно.

А вот у друга наскидку всё штатное. Легкий астигматизм, косолапость, небольшая депрессия, а еще – недостаток сексуальной жизни, что хреново отражается на гормоналочке. Его доктор говорит – надо чаще, товарищ. Надо чаще и –  с любимыми девушками. Я плюю на решение, иду к гинекологу, раскрываю перед ним свою душу и внутренности, чтоб услышать уже от человека с образованием, что я не шлюха, а мне шлюховатость прописана.

Но мой гинеколог устало вздыхает, берет анализы, садится и пишет. Я спрашиваю:

– Все в порядке?

– В порядке.

– А вы знаете, моему тут другу сказали, что ему надо вотэтасамое чаще, потому что у него от недочаще – депрессия. Может, вы мне тоже пропишете? Или посоветуете понастоятельнее? А еще мне бы справку для мамы. Для мамы – и читателей бложека.

– Не отвлекайте людей от работы. Женщинам регулярно не нужно. Это миф, придуманный мужиками. "Для здоровья" нам нужны деньги и море.

Я вышла от нее и заплакала. Надо же, сука какая – думаю. И справку не дала, и деньгами с морями попрекнула за их прямо щас отсутствием, чем вообще отвернула меня навсегда от чек-апов за компанию с другом.

Неспящим в Сиэтле сообщаю: я дописала концерт под названием "Матерщинница в кругу своих стереотипов".

Если автор этого послания, написанного мне в личку пару лет назад, тут – пусть обрыбится. Я еще тогда пообещала назвать так концерт – и вот он готов, можно мутить проверочку.

Придете? Приедете? Пьяно, дорого, комфотно, камерно и только для избранных.

Предупреждаю, что сделаю вам больно.

Всем, кто умеет что-то делать руками, кто вяжет крючком, изготавливает игрушки, пишет картины, имеет дома фрезерный станок и машинку для снятия лака. Кто знает, что такое крестовая отвертка, или лобзик какой-то. Кто самостоятельно делал ремонт и умеет сварить клейстер из подгнившей картошечки.

В очередной раз, выпив много вина, я заказала себе краску на кухню. Помните трижды перекрашенный стол? Помните плач Ярославны и просьбы что-то сделать теперь с этим столом, от которого отлетает вся краска? Я не успокоилась. Зайдя в маркет-плейсы, я решила, что стены теперь будут цвета "лакричная ночь", а шкафы в кухне цвета – британский зеленый. Напоминаю, что руки по-прежнему заточены ровно под хуй – и портят всё, к чему прикасаются. Но в этот раз я буду транслировать. Краска приедет сегодняшним днём. Возможно, хоть при ваших советах, живом участии и истовом ржаче мы сделаем тут что-то приличное.

Но я не уверена, если честно.

Среднестатистический жених из запрещеннобука выглядит так.
Я не шучу, у него и фотографии с рыбой имеются. Золотой унитаз.
Золотая цепочка. Или цЕпочка, я не знаю. В рАкушке.

И я, наверное, пропустила кампанию, где очень сильно эффективные менеджеры пришли на сайт "Одноклассники" с баннерами – и тамошнему брату проговорили: "Идите все отсюда в наш уютный фб, мы даже ВПН вам сейчас установим. Здесь бабы страшные, а в фб – нормальные. Вот вам Алена, посмотрите на сучечку". И они ринулись. Каждый день.

"Твая манда очень симпа тичная"
"Ты любишь кекс?"
"Ты пришлешь мне сиску"?

И бежать, надо заметить, некуда.

И кстати, про романы в сети.

Нахрен тебе вообще этот дейтинг - спрашивает меня подруга, которая лет пять уже безуспешно пытается раскрутить свои эти соцсети, чтобы продавать людям коучинг и гадание на криптовалюте. Только не надо сейчас меня спрашивать, о чем же мы дружим. С такими раскладами. У меня есть вот прямо подруги с удивительным кругом занятий, но если у нас совпадает поле юмора и география - мы общаемся. Так бывает. Просто мы не про это общаемся.

Нахрена тебе этот дейтинг - вопрошает она с придыханием. У тебя же в запрещеннобуке поляна, на которой можно взрастить... что угодно. Допустим, романчик. Неужели ты этим не пользуешься? Дайте я расскажу вам про местных вот этих вот крутых мачо-мэнов, которые ломятся к девочкам - и заводят с ними романы. По сети, потому что нет денежек, чтоб приехать и тряхнуть причиндалом.

Вот вам несколько славных примет, по которым они узнаются. Ну, во-первых, ты просто одна из многих, которым он в ночи написал, позвонил, выслал член и пожаловался на кризис возраста и отношений. Все слова, что он тебе написал - уже есть у него в копипастах: Маше, Саше, Снежане, Валерии. И даже твоей лучшей подруге, кстати. Надо просто вовремя свериться: мол, а знаешь человека Алёшеньку? И она тебе тут же вывалит копипасты своих переписок.

Только это приходит с опытом - вот эта чуйка на социоблядство. На особое это пристрастие к популярным женщинам-блогерам, которым можно сношать мозги и получать с них свои бенефиты. Если честно, я даже не знаю, зачем они вообще нам пишут. Но есть примета, что пишут всем. И каждой - прям как своей единственной. Там через несколько глупых созвонов ты будешь чуть ли не замуж звана, ты будешь самой-присамой единственной, ты будешь даже представлена маме. Ну, или он тебе вдруг расскажет, что с мамой про тебя побеседовал.

И имя им - легион, понимаете? И очень сильно бывает смешно, что одного они не учитывают: что бабы-то реально общаются. Почти все блогеры тупо дружат, или поддерживают друг друга. И я пишу условной Марине - мол, погоди, вот тебя чувачок тут каждый день исступленно лайкает, а не подскажешь, как там дела? А не типичный ли он "Алёша"? И она тут же со смехом вывалит тебе рассказов прям под копирку. И как он маме ее представлял. И как звонил по ночам с придыханием. И как на ровном практически месте ей прям закатывал сцены ревности. Это при том, что его страница напоминает вообще витрину. Вот он для баб написал рассказ - обычно там про его эту бывшую. И сотня женщин ему говорят, что он прекрасный мущщина из сказки. Ну, прямо принц, а уж как красив? А дальше там стопятьсот фотографий, где он по трусики несколько гол. И очень грустненько в камеру смотрит.

И тут вы спросите: ладно, но дейтинг? Это же тоже социоблядство, но без приличной приставки "социо". Ну, да. Но там ты для всех ноунейм. Тебя там знают по паре карточек. И если кто-то уж написал - то, значит, что вот такой импринтинг у человека. Твое лицо ему действительно сильно нравится. Ну, может мама его была похожа прям на тебя немножко. Или, там, нянечка в детском саду. И никаких подводных течений. И никаких бельм в уставшем глазу. И никаких, блин, пересечений.

Поднимите обрывки уставших век.
Посмотрите - се человек.
Через час не смотрите уже на него.
Через час от него - итого.

Еще хочется в Грузию – но это у меня "память печени". Я была всего в двух странах в Мире, где вино – это культ, а не способ наотмашь задолбать человека намеками на его нездоровье. Сколько было-то их? И сходи, пожалуйста, в "Анонимные алкоголики", вот брошюрочка. И посчитай, а сколько ты пьешь. Просто ведь с утра же пьешь по бокальчику, потом в обед пьешь полбокала, а вечером – можешь целых два замахнуть в себя вместо ужина.

– Алкоголики вообще бывают двух видов – нудел мой завязавший навеки товарищ. Есть запойные, есть постоянно пьющие, и я не знаю, что хуже, вот ты – постоянно. И вино из тебя не выветривается. Ты вообще из него состоишь, а перерывы надо делать по месяцу.

Я была всего в двух странах в Мире, где вино – это культ, понимаете? Но где пьющей меня не считают вовсе. Потому что я не могу столько пить. В Италии на меня смотрели криво и косо, угрожали тут же позвать Папу Римского, отлучить меня от пиццы в половину восьмого, запретить мне ходить в галерею Vittorio Emanuele II – и все оттого, что я отказывалась от второго бокальчика. Я – постоянно пьющая, но не настолько же.

Итальянцы думали, что у меня нет денег. Потому я от вина и отказываюсь. Вместо Lamborghini я там мощно выкатывала на арендном драндулете – обычном скутере. И в корзиночку мне совали вино. Мол, подарок, это Chianti с виноградника шефа, там четыре бутылки, ты выпей в хостеле, или где ты там поселилась со своим драндулетом-то.

В Грузии про бокальчики вообще не знают. Там сразу тащат графин тебе в десять утра, потому что необходимо начать день с ркацетели. Это утреннее вино, пробуждающее. Оно у них вместо кофе, тархуна, вместо воды, вместо витаминок горстями. Оно для аппетита. Оно для здоровья. Оно – чтобы не обиделся винодел, который собирается тебя кормить завтраком.

Любой ресторатор, чабан в папахе, водитель "буханки" или "Уаза" в горах, отельер, мимокрокодил и прохожий – кровно заинтересованы в том, чтоб всучить тебе вино, которое "лучше". Лучше любого, что ты только что выпила.

– Саперави? Какой такой саперави? А, из лавки возле Абанотубани? Нэт, харошее, но савсэм же не то. Вот попробуй-ка моего домашнего. Я сейчас пошлю сына своего племянника, стой, не ухади, ты куда побежала-то?

И сидишь ты через час с сыном, братом, племянником, их детьми, их родителями, их женами – и приговариваешь четвертый графин.

– А в России меня считают алкоголиком – говоришь ты чуть захмелев от радости. А, и толстой! Мне нельзя хачапури.

И 13 стройных голосов собравшихся с полухохотом, возмущением, ярой искренностью – в тостах, песнях, речах и взглядах доказывают тебе обратное. Что три литра вина в день – это нормально, что женщина начинается с других окружностей, и что меня надо познакомить с сыном Георгия – ему уже позвонили, я буду невестою, а он завтра привезет мне со своего виноградника четыре ящика потрясающего саперави домашнего.